Судить о том, что такое война, могли

бы по-настоящему только мертвые:

только они одни узнали все до конца.

Эрих Мария Ремарк

Смотреть на человека, занятого работой, можно бесконечно, но Дирк, разделяя эту мысль неизвестного мудреца, находил в ней практический смысл. Человек, занятый работой, раскрывается, демонстрируя те черты, которые обычно могут быть сокрыты под толщей бытового безразличия или вежливости. То, как человек работает, может рассказать о нем больше, чем любая характеристика или служебная записка, достаточно иметь лишь наметанный глаз, чтобы подмечать мелкие детали и особенности, которые проявляются в любом случае. И неважно, тачает ли человек сапоги или собирает адскую машинку. Некоторые действуют порывисто, их руки прыгают от одного к другому, обгоняя друг друга, роняют вещи, трепещут над столом как перепуганные птицы. Другой, напротив, медлителен и скуп на движения. Кажется, не шевельнет и пальцем, если нет прямой необходимости. Третьи выполняют работу размеренно и монотонно, как заведенные механизмы, и выглядят сонными, безмерно уставшими.

Фельдфебель Брюннер работал так, что можно было заглядеться. Движения его были ловки, как у фокусника, и всякий предмет, который оказывался в его тонких, необычайно подвижных пальцах, порхал в воздухе. Ни одного лишнего движения, только совокупность звуков, которые рождаются под его руками – отрывистые щелчки, бульканье, негромкий треск, иногда – звон потревоженного металла. Брюннер был профессионалом в своем деле, и доказывал это каждой минутой, проведенной за работой.

И все же наблюдать за ним Дирк не любил. Это наблюдение рождало в нем отвращение, клубящееся где-то на самом дне восприятия подобно грязно-желтым клубам иприта, ползущим по дну траншеи. Здесь, в мастерских интендантского взвода, он как никогда остро чувствовал ту пропасть, которая, начертанная незримым перстом Госпожи, пролегла между ним и обычными людьми. Наверно, каждый ощущал это по-своему, поэтому в интендантском взводе редко случались гости – кроме тех, которых подручные Брюннера стаскивали с передовой. Да и понятно, кому охота глядеть на этот разделочный цех…

- Жарко было сегодня, - сказал Брюннер вслух, не отрываясь от своей работы. Будучи от природы человеком живым и общительного нрава, фельдфебель редко видел гостей и не упускал возможности поболтать, - Ох и жарко же… Восемь часов на ногах, верите ли. Несут и несут. Только уж думаешь, что кончено, ан на тебе, еще тащат… Вощеных ниток последняя катушка осталась, эфира восемь склянок… Хуже, кажется, только под Верденом было. Страшное время, страшное время, господин Корф… Мертвецов свозили на грузовиках, штабелями, как дрова. Заглядываешь в кузов, а там все шевелится, как в садке после рыбалки… Стонут, кричат, даже плачут, бывает. И ведь собирали не глядя, бывало, что на грузовик по пять-шесть лишних рук попадет или там головы отдельно валяются… Я тогда в «Мертвой Страже» служил, а их в ту пору как раз на Бар-ле-Дюк бросили, и попали они там под фланкирующий огонь полевых батарей… Верите ли, господин Корф, запах у нас в интендантской части стоял такой, какого и на бойне не бывает. Неделю сам смердел, хотя в баню каждый день ходил. Трупный запах – он такой, въедливый… Оно, конечно, понятно, что въедливый. Я когда еще по гражданской части работал, в похоронном бюро «Клейнер и Мотт», этот запашок хорошо узнал. Формалин формалином, а смерть берет свое… Но тут… Бывает, таким смрадом надышишься, что свет не мил, шатаешься после смены как пьяный.

Болтая, Брюннер не отвлекался от работы. Перед ним на грубо сколоченном столе лежал солдат, судя по обрывкам мундира, из взвода «желудей» Ланга. Живот его был разворочен, судя по всему, шрапнелью. Отвратительная рана, ничуть не похожая на чистые аккуратные разрезы вроде тех, что демонстрируют студентам-медикам в анатомическом театре. Настоящее месиво из остатков внутренностей с белеющими тут и там осколками кости. Солдат уставился в потолок. Судя по его бесстрастному лицу, это было не первое его ранение. Фельдфебель Брюннер, морщась, ловко вытаскивал из его раскрытого живота ворохи внутренностей, орудуя своим специальным инструментарием – никелированными лопаточками, крючками и щипцами. Это получалось у него удивительно ловко, но Дирк старался не смотреть на мелькающие руки интенданта.

Кроме них троих в наспех вырытом блиндаже интендантского взвода никого не было – подручные Брюннера разбежались по расположениям взводов, занятые более мелочной работой, не требующей внимания фельдфебеля: ампутировали пальцы, вправляли суставы, зашивали небольшие прорехи. Судя по старым часам на гвозде, был седьмой час утра. Дирк, давно утративший необходимость спать, ощущал тупое оцепенение, свойственное всякому человеку, которого рассвет застает не в постели. Голова казалась вроде пустой снарядной гильзы, все еще гудящей после выстрела, наполненной ядовитым дымом гранатфюллюнга[1].

- Много моих было? – спросил Дирк поспешно, чтобы избежать очередной истории Брюннера. Присутствие молчаливого собеседника делало главу интендантского взвода опасно словоохотливым.

- Ваших… Да пятеро, считайте. В общем, все легкие. Где пару ребер оторвало, где сухожилия лопнули… С таким любой мясник справился бы, только и умеющий свинью разделать. А, погодите, Классен не из ваших ли?

- Из моих. Парню руку оторвало на моих глазах. Прямое накрытие.

- Оторвало начисто, - подтвердил Брюннер, с выражением брезгливого удивления вытягивающий из разорванного живота почерневший остов печени, - Как косой смахнуло. Ох уж эти осколки… С пулями одно удовольствие работать. Хотя какое тут удовольствие, сами понимаете… Дырочки аккуратные, с палец. Кость там расщепит, это случается, ну и на выходе, бывает, половину кишок вырвет. Но это работы на полчаса максимум. Собрать, требуху в ведро, сшить на два стежка… Раз плюнуть, проще говоря. А вот снаряды – паршивая штука. Порядочная же сволочь их придумала… Разорвется, и вот тебе вместо человека набор рук да ног. Один шальной осколок – и голова с плеч. Скверная штука, что и говорить.

- Так что Классен?

- Руку не пришить, больно уж ловко угодило. Что смог, сделал, а дальше… Я, изволите видеть, не магильер, чудес не творю. Я даже не фельдшер, по хозяйственной части всегда служил… - фельдфебель Брюннер с удовлетворением оглядел выпотрошенный живот и принялся набивать его смоченной в эфире ватой, которую с неизменным изяществом подхватывал с подноса пинцетом, - А парня вашего жаль, конечно. Классена этого. Убивался сильно. Боится, что без руки мейстер его подчистую демобилизует… Солдату по Уставу две руки положено, а одна рука это, понятно, маловато.

- Никто его не демобилизует, - сказал Дирк, глядя в сторону, - Если понадобится, я лично обращусь к мейстеру. Классен хороший парень, еще послужит у меня.

Брюннер не ответил, лишь прогудел что-то беззвучно полными губами. От многочасового труда его широкий лоб был усеян каплями пота, фартук, обтягивающий массивный торс, напоминал палитру художника, рисующего свежую пашню – сотни оттенков коричневого, серого, черного и багрового. Будучи одним из пяти живых людей в роте, он взял за правило никогда не спорить с мертвецами. Сейчас фельдфебель явно имел свое мнение относительно судьбы Классена, но не собирался его отстаивать. И Дирк был ему за это даже благодарен.

- Стрельба стихла, - заметил Брюннер, откладывая поднос и берясь за дратву с иглой, - Слышите?

Дирк прислушался. И верно, стрельба на поверхности прекратилась. Всю ночь пушки крыли беглым огнем и выли минометы – французы, отводя с захваченных позиций уцелевших, поставили плотную огневую завесу, опасаясь, что противник разовьет наступление. К счастью, фон Мердер решил этого не делать, резонно предположив, что «Веселые Висельники», ставшие острием удара, порядком выдохлись, а собственные силы еще не оправились достаточно от поражения накануне, чтобы развивать наступление. Поэтому штаб принял верное решение, приказав занять отбитые у французов позиции и укрепиться там, вернув, таким образом, ситуацию к «status quo».

Прекращение канонады не порадовало Дирка, напротив, в густой тишине, пришедшей на смену грохоту разрывов, ощущалось что-то беспокойное, опасное. Обычное дело для фронтовика, берлинские врачи даже придумали для этого какое-то специальное название, что-то вроде «синдрома внезапной тишины». Человек, привыкший к рваному ритму артобстрела, к фонтанам земли и каменному крошеву, во внезапно наступившей тишине видит знак гибели.

- Хорошо вы их потрепали, - сказал Брюннер, - Говорят, пуалю драпали, как ошпаренные. Бросили, склады, раненных, снаряды…

- Нам повезло, - просто сказал Дирк, - Мы воевали с людьми, к тому же с теми, которым раньше не приходилось встречать Чумной Легион. Всего несколько магильеров, ни одного мертвеца… Они просто не успели сообразить, что происходит. В следующий раз они не будут так беспечны. За последние сутки мой взвод потерял семерых. Среди которых Юльке и Жареный Курт, которых мне некем заменить. Эта победа досталась нам не легкой ценой, господин Брюннер.

- Уж мне можете этого не говорить… Потрепало нынче «листья», да новые вырастут. Вот увидите, мейстер найдет вам пополнение. После вчерашнего есть, среди кого выбирать, если вы понимаете меня…

- Никакое пополнение не заменит тех, кто выбыл вчера. В Чумной Легион вступить – это не просто в другую часть перевестись. У меня уйдет месяца три, прежде чем удастся сколотить из пополнения боеспособных солдат. И полгода, прежде чем я смогу на них положиться.

- Через полгода, может быть, и войны не будет, - легкомысленно заметил Брюннер, обрезая нитку.

«Через полгода может не быть и меня», - подумал Дирк, но промолчал, глядя как солдат неуверенно поднимается на ноги, поглаживая добротный двойной шов на животе.

- Руками не трогать, - сказал фельдфебель в спину удаляющемуся «Висельнику», - Дважды в день смачивать раствором борной кислоты. И не лезь в следующий раз животом на осколки, не то у меня никаких ниток не хватит… Ну, господин унтер, давайте и на вас взглянем. Нет, ложиться не надо, просто скиньте китель.

- Я цел, - сказал Дирк, снимая мундир. Кожа под ним была неприятно-бледного оттенка и казалась ужасно тонкой. Такая кожа могла принадлежать только тяжело больному человеку, слишком уж выделялись провалы под ее монотонной поверхностью. Медленно текущий некроз уже оставил на коже след, хоть до трупных пятен как у Шперлинга, еще не дошло, - Лицо немного опалило, а так ни царапины.

После тяжелого панциря китель был невесом. Дирк снял его, рефлекторно прикрывая грубой тканью собственный торс. Жест был глупый, ненужный, но бороться с ним было невозможно, тело брало свое. Взгляд Брюннера мог казаться мягким, но детали он выхватывал безжалостно, не пропуская ни одной мелочи.

- Пулевое в груди. Неужто не заметили в бою? Впрочем… Виноват, старое. Состояние ткани сразу говорит…

- Да, старое, - Дирк беспомощно улыбнулся, - Оно уже… давно. Почти два года, а сам все не привыкну. А в остальном цел, ни одной новой дырки.

- А все ж проверим, - пробурчал Брюннер, ощупывая своими быстрыми ловкими пальцами его позвоночник и плечи, - Сами знаете, господин унтер, как оно в бою бывает. Зацепит где, а боли-то и нет… Бывали у меня такие случаи. Ерепенится какой мертвец, упорствует, мол, целый, даже пуля не коснулась. Смотришь, а на нем живого места нет, натурально, все в клочья. И ведь не чувствуют… Ох, извините коновала старого.

- Ничего. Я не из таких.

- Все в порядке, повезло вам нынче. У меня глаз наметанный, сразу вижу. Да и состояние у вас недурное. Я имею в виду, для вашего… ээмм-мм-м… возраста.

- Я из свежих, - сказал Дирк, накидывая китель, - Когда меня в Чумной Легион призвали, было распоряжение не брать тех, кто больше трех дней лежит. Это потом уже его отменили, не до выбора стало… Начали брать даже тех, у которых кожа позеленела и животы вздулись. Если прошение, конечно, при жизни оформлено.

- Оно и видно. Ну, заходите при случае, господин унтер. Залатаем в два счета, да так, что и не заметить со стороны. Что, думаете, это так запросто? По лицу вашему вижу, что сомневаетесь. И напрасно совершенно, смею заверить. Мы, конечно, не доктора в белых хламидах, не templum Scientiarum[2], как в столичных газетах изволят писать господа журналисты, но и не такие мясники, как некоторые думают. Работа у нас подчас грязная, не без этого, но требует многого. Подчас, если хотите знать, даже не медицинские усилия требуются, а самые что ни на есть художественные.

Дирк не удержался от улыбки, слишком уж не вязался образ полного энергичного Брюннера в грязном фартуке с какой бы то ни было художественной деятельностью.

- Думаете, мы тут только и заняты тем, что животы шьем да кости вынимаем? Как бы ни так! Вы не поверите, господин унтер, сколько иной раз смекалки и умения требуется, чтоб мертвеца залатать. Был у меня один в прошлом году… Миной глаз выбило, дело обычное. Второй остался, и ладно, не с дамами же ему пьесы смотреть. Так «Висельник» этот жаловаться начал, мол, без глаза выглядит он неподобающе. Оно и понятно, он и при обоих глазах не писанным красавцем был, а тут уж люди, кто без привычки, от него шарахались, как черти от елея. Пристал он ко мне, сделай ему глаз и сделай! Так что вы думаете, подумал я пару дней, а потом взял смолы еловой, побелки щепотку, камешек речной – и сделал ему глаз. Да так удачно получилось, что лучше всякого стеклянного! С десяти шагов уже не заметно почти, а если в темноте, так можно в упор смотреть и не заметить. Исключительно художественная работа была. Жаль, ему через неделю после того заряд шрапнели в голову угодил. Там, понятно, уже не разберешь, где глаз, а где что другое было.

- Тонкая работа, должно быть.

- Благодарю покорно. Или вот другой, ефрейтор… Ему французы в рукопашной палицей нос раздробили. Начисто, всмятку, что называется. Другой бы и не заметил, а этот требовательный был, мол, мне с таким лицом ходить невозможно. Тут не то что интендант, а и фельдшер плюнул бы. Одних оторванных рук за каждый бой до десятка собирается, до носов ли?.. А я справился. Два дня работал, все хрящик к хрящику собирал, ну как ювелир какой. И ведь сделал. Не нос, а картинка, сам Цезарь обзавидовался бы. В кинематографе сниматься с таким носом, и только. Вот штопаю я сейчас мертвецов, и думаю – а ведь ефрейтор тот, может быть, до сих пор с моим носом где-то ходит, если смерть не прибрала. Так что можете смеяться, господин унтер, а работа у нас самая что ни на есть художественная, хоть халатов мы не носим.

Дирк рассмеялся и, попрощавшись с фельдфебелем, выбрался наружу. После затхлой вони интендантского блиндажа, от которого несло как от ледника с несвежим мясом, холодный утренний воздух, даже насыщенный дымом и сгоревшим порохом, был удивительно приятен. Дирк машинально взглянул в сторону фронта, но не увидел ничего кроме затянутых туманом холмов. В этот раз туман был самым настоящим, без участия люфтмейстера. Если, конечно, Хаас не вызвал его ненароком, отпраздновав победу парой бутылок вина…

Неподалеку от блиндажа обнаружились две фигуры, в тумане похожие на одинокие телеграфные столбы, обе узкие и высокие. Одной из них был Шеффер – денщик замер, выставив перед собой «трещотку» и, судя по его позе, намерения имел самые серьезные. Тот, кого он держал на мушке, был не из «Веселых Висельников» - Дирк разглядел пехотную форму, удивительно чистую для этого времени года, кажется совсем недавно выданную со склада. Ее обладатель не мог похвастаться подобной свежестью, напротив, выглядел помятым и смертельно уставшим. Подойдя поближе, Дирк узнал его, в первую очередь по характерным отметинам на лице.

- Ну и денщик у вас, - проворчал лейтенант Крамер вместо приветствия, - На цепи вы его держите что ли? По его милости я торчу здесь уже добрых полчаса. Видите ли, он не счел возможным пустить меня в блиндаж. А сам молчит, как рыба, ни слова не вытянуть.

Выглядел Крамер достаточно скверно, чтобы его самого можно было спутать с ожившим мертвецом. Половина лица опухла, заплыла багрянцем. Кожа в некоторых местах лопнула, как на старом солдатском сапоге, один глаз основательно заплыл. После такого удара голова должна раскалываться еще несколько дней, но упрямый лейтенант был на ногах уже в восьмом часу утра. Дирк даже позавидовал его упорству.

- Шеффер, отставить, - приказал он, денщик покорно опустил оружие, - Извините, господин лейтенант, иногда он излишне исполнителен. Это не от злого умысла.

- И не болтун, как я заметил.

Лейтенант держался непривычно. Скованно, как человек, ощущающий себя не на своем месте. И в глаза смотреть избегал. Не зная, что заставило его по своей воле явиться в расположение «Веселых Висельников», Дирк решил держаться с ним ровно и вежливо. В конце концов, парню знатно перепало вчера.

- Шеффер совсем не болтун. Мой денщик нем.

- Боевое ранение? – понимающе спросил Крамер.

- Можно сказать и так. Какой-то ирландец после боя вздумал вырезать у него золотые коронки.

Крамер сглотнул, даже лицо перекосило.

- Я… мои соболезнования, рядовой.

- Ничего. К тому моменту он был уже мертв и не чувствовал боли.

- Я все равно виноват. Боюсь, я успел наговорить бедняге неприятных вещей, пока торчал здесь…

Эта отходчивость удивила Дирка. Лейтенант явно не принадлежал к людям, склонным терпеть от мертвецов реальные или мнимые оскорбления, и своими действиями уже не раз доказывал это. Тем удивительнее был этот ранний визит.

- Вы не к штабу своей роты направляетесь?

- Да, - сказал Дирк, хотя еще минуту назад собирался наведаться в расположение своего взвода и отдать несколько приказов Карлу-Йохану, - Как раз собирался в штаб.

- Надеюсь, моя компания вас не затруднит?

- Ничуть.

Они зашагали сквозь туман, огибая рытвины от снарядов. Крамер уверенно шел вперед, руководствуясь какими-то одному ему заметными ориентирами. Шеффер занял свое привычное место в арьергарде, отстав достаточно сильно, чтобы своим обществом не смущать лейтенанта.

- Говорят, французы в панике, - сказал наконец Крамер, - Бежали вчера как полоумные. Целые роты оставляли позиции, когда слышали о приближении мертвецов.

- Этот испуг быстро проходит, - ответил Дирк, все еще не понимая, чем обязан столь странной компании, - Как только они понимают, что мы не обладаем какими-то сверхъестественными качествами, которые нам приписывают. По большому счету, они боятся не нашей живучести или силы, а нашей природы. Со временем это проходит. Говорят, австрийцы до смерти перепугались, в первый раз столкнувшись с бенгальскими частями томми, набранными из негров. Но то, что пугает в первый раз, на десятый не вызовет и удивления. Наш бурный успех внушает мне скорее опасения, чем оптимизм.

- Опасаетесь возмездия?

- Можно сказать и так. Как только панические слухи об ордах мертвецов докатятся до Парижа, пуалю получат подкрепление. И хорошо, если просто пару гренадерских батальонов, а не отряд штейнмейстеров, который разнесет в пыль все то, что уцелело после снарядов.

- Понятно.

Некоторое время они шли молча. Крамер теребил усы и смотрел больше себе под ноги, чем по сторонам. Не лишняя предосторожность, когда из земли то и дело торчат куски арматуры, осколки и колючая проволока. Лейтенант держался до крайности сдержанно, и Дирк вдруг понял, зачем тот явился. Это понимание не принесло облегчения, напротив, молчание стало еще более тягостным.

- Как вы себя чувствуете? – спросил Дирк только лишь для того, чтобы нарушить это молчание, - Вам, кажется, здорово досталось накануне.

Лейтенант махнул рукой.

- Ерунда. Получил кастетом по челюсти. Четыре зуба вылетели как семечки из подсолнуха. Но кость, как ни странно, цела. Правда, всю следующую неделю мне придется питаться одним супом.

- Пара дней постельного режима вам в любом случае не повредила бы.

- Не хочу валяться в госпитальной койке. Там тоска и… - лейтенант не закончил, но Дирк и без того понял, что тот имеет в виду. Полевой госпиталь после событий последних дней был переполнен и явно не представлял собой того места, где хотелось задержаться подольше, - Слушайте, Корф, честно говоря, я пришел к вам по другому делу.

- Слушаю вас.

- Вы ведь… В общем, вы в некотором смысле спасли мою шкуру… Черт, да что я несу… - Крамер даже покраснел от неловкости, и это смущение заставило его ссутулиться еще больше, - Если бы не вы, сейчас бы от меня осталась щепотка пепла. Или… или и того хуже. Эти мерзавцы собирались сжечь меня заживо.

- Полагаю, что да. Фойрмейстеры славятся своим умением вытягивать информацию у пленных. В этом деле им нет равных. Огонь – самая благодатная стихия для такого рода вещей.

- В общем, вы спасли мне жизнь.

Лейтенант остановился и Дирк был вынужден встать рядом с ним. По тому, как Крамер держится, было видно, что он необычайно сконфужен. Сейчас в нем мало было от того безрассудного офицера, который рвался в бой, забыв про опасность. И от того гордеца, который смотрел на мертвецов как на ходячую падаль. Зато в нем появилось что-то от другого Крамера, того, с которым Дирк прежде не был знаком. И этот другой Крамер ему неожиданно понравился.

- Да, - сказал Дирк, - Наверное, спас.

- Я… Я приношу вам извинения, - Крамер вдруг протянул ему руку, и этот простой жест выглядел так неожиданно, что Дирк замешкался на несколько секунд, принимая рукопожатие, - Пожалуй, я вел себя как настоящий дубоголовый болван. Приношу извинения всем вам.

Рукопожатие было крепкое, настоящее, из тех, что выдают чувства сильнее слов. Инстинктивное движение тела.

- Нам, гнилому мясу? – не сдержался Дирк.

- Я был… поспешен в суждениях, господин Корф. Знаете, мы ведь… Черт возьми, да кто в наше время симпатизирует мертвецам? Только и слышишь всякую мерзость на этот счет… Да и эти ваши тоттмейстеры… Знаете, днем раньше я был бы последним человеком во всей Фландрии, который подал бы руку бойцу Чумного Легиона. А сегодня я горжусь тем, что могу это сделать. Вы принимаете мои извинения, господин унтер-офицер Корф?

Он смотрел на Дирка выжидающе, не отводя взгляда. Вид у него был чрезвычайно смущенный. Дирку оставалось только догадываться, каких сил стоило лейтенанту это действие. Возможно, больших, чем самоубийственная атака на вражеские траншеи с горсткой штурмовиков. Возможно, гораздо больших.

- Извинения приняты. Не господин Корф. Просто Дирк.

- Тогда я для вас – просто Генрих.

- Принято, Генрих.

- Спасибо, Дирк.

Они рассмеялись без всякой на то причины, и неловкость момента полностью растворилась в этом смехе. Дальнейший путь они продолжили бок о бок, как два старых приятеля, уступая друг другу право пролезть в щель между проволочных заграждений.

«И верно, он неплохой парень, - думал Дирк, обходя воронки, - Как я и предполагал. И нет ничего удивительного в том, что он смотрел на живых мертвецов с таким неприятием. Когда-то я смотрел на них так же».

- Вам, наверно, много рассказывали про Чумной Легион? - предположил он вслух.

- О, немало. Только теперь я начинаю задумываться о том, много ли в услышанном правды.

- Слухи всегда бегут впереди нас. Более того, некоторые из них Орден официально не опровергает. Своего рода работа на публику. Хотите о чем-то спросить?

- Мое любопытство настолько очевидно?

- Не очевидно, но ожидаемо. Спрашива йте.

- А вы обещаете отвечать правдиво?

- Клятва ровно в полночь на пустом черепе вас устроит? - Дирк шутливо козырнул.

- Ваши тоттмейстеры и в самом деле спят в гробах? – быстро спросил Крамер и сам смутился, до того по-детски это прозвучало.

Дирк едва не рассмеялся, хоть и ожидал чего-то подобного.

- Вот уж вздор. Какой человек в здравом уме станет спать в сосновом ящике? И нет, раз уж разговор зашел об этом, тоттмейстеры не совершают обрядов на кладбище, разрывая свежие могилы, не клянутся на еще бьющемся сердце и вполне свободно вступают в связи с обычными женщинами.

- Надо же.

- Обычные предрассудки и слухи. Люди часто приписывают объекту своих страхов еще более ужасающие свойства. Ну а тоттмейстеры всегда вызывали множество самых жутких подозрений. По большому счету, они не отличаются ничем от прочих магильеров и, если не считать чары, вполне обычные люди.

«Если обычным может быть человек, который способен заглянуть на другую сторону огненной реки, разделяющей царство живых и мертвых, - подумал Дирк, но вслух говорить этого не стал, - И ты зря боишься тоттмейстеров, приятель, уж с тобой-то они сделать ничего не могут. Вот был бы ты мертв…»

- Ничего себе обычные люди, - Крамер только головой покачал, - Когда ваш тоттмейстер в штаб заходит, у закаленных фронтовых офицеров коленки трясутся. Это тебе не школьников пугать. Да я и сам это ощущал. Как взглянет, так душа в груди замерзает. В жизни такого взгляда не встречал.

- Тогда надейтесь не встретить его и в смерти.

От этого каламбура Крамер поежился, как от порыва холодного ветра.

- Нет уж, я эту бумагу никогда не напишу. Даже под пыткой.

- Если наше весеннее наступление так и завязнет во фландрийском болоте, многое может и перемениться, Генрих. Кто знает, может когда-нибудь для вступления в Чумной Легион уже не придется писать при жизни прошение?..

- Шутите? – губы лейтенанта Крамера, разбитые и бесформенные, ухитрились скривиться в кислой улыбке, - Чтоб свободного человека и доброго христианина отправляли в Чумной Легион против его воли? Полноте, кайзер никогда не допустит подобного. Даже если он окончательно рехнулся с этой войной.

- Кайзер хочет выиграть войну. Или, как минимум, вытянуть Германию из той бездны, в которой она оказалась. Если для этого ему потребуется армия мертвецов…

Дирк не закончил. У него были свои представления о том, как выглядит ситуация на фронте глазами кайзера. Представления, которые Крамер в силу некоторой наивности вряд ли был готов разделить.

- Еще вопросы?

- Допустим… Это правда, что вы не можете есть обычную пищу?

- Да, это так. Но не потому, что питаемся только человечиной. Наши внутренние органы мертвы, сердце не бьется, и крови в венах давно нет. Пища, оказавшаяся в желудке, просто будет портиться и разлагаться. То же самое, что кинуть ее в тесный шкаф и забыть там.

- Значит, вы не можете даже пропустить стаканчик?

- При всем желании. Некоторые носят с собой фляжку с коньяком, просто чтобы вдыхать его запах. Но обоняние обычно отказывает первым. Какие-то тонкие рецепторы… Впрочем, я не врач.

- А табак?

- Некоторые курят. Если легкие уцелели, отчего бы нет… Но это больше по привычке. Некоторые привычки уходят очень неохотно.

- А…

- Нет, - быстро сказал Дирк, поймав его взгляд, - Это тоже нет. Я же говорю, у нас отсутствует кровообращение. Это многое меняет. Кроме того, еще не родилась та женщина, которая стерпела бы подобное.

- Господи… - кажется, Крамер с трудом подавил желание перекреститься, - Извините, Дирк. Я не хотел вас обидеть. Просто к этому… достаточно сложно привыкнуть.

- Ничего страшного, я тоже долго к этому привыкал. Оказавшись пушечным мясом в самом прямом смысле этого слова, на многие вещи начинаешь смотреть иначе. В этом нет ничего удивительного. Что еще рассказывают про нас в траншеях? Что мы ненавидим все живое, и в деревнях, которые проходит Чумной Легион, не остается даже котов? Что от нашего взгляда сворачивается молоко? Что достаточно прикосновения мертвеца к человеку, чтобы тот заболел тифом?

От внимания Дирка не укрылось то, как Крамер рефлекторно обтер правую руку о китель. Наверно, эта рука до сих пор помнила прикосновение руки мертвеца, твердой и холодной.

- Многое болтают… - уклончиво ответил лейтенант Крамер, - Низшие чины любят потрепать языком, и полк полнится самыми разными, подчас и дикими, слухами. Например, всякий солдат уверен, что французы начинают свой день с поедания жареной лягушки. И за каждого убитого немца им платят по золотой монете. Или, например, блох они не травят, а держат наподобие домашних питомцев. Фронт, сами понимаете… Выпускники университетов здесь редко встречаются.

- Про французов вечно болтают. И про иванов. И про томми. Но с ними мы, по крайней мере, воюем…

- Мы воюем со всем, что нас пугает, и пугаемся всего, с чем воюем. Мертвецы – это оживший страх многих тысяч людей. Должно быть, пройдет еще немало времени, прежде чем с вашим братом свыкнутся здесь, на передовой.

- Слова не штурмового лейтенанта, а философа, - Дирк усмехнулся, - Да, возможно когда-нибудь, если эта война продлится достаточно долго, Чумной Легион заслужит себе определенную славу. Нет, брататься с нами никто не станет, да и гнилым мясом называть будут по-прежнему. Но начнут уважать. Только здесь. В тылу нас не примут никогда. Можете не спорить, лейтенант. Впрочем, вы, кажется, и не собираетесь. Для обычного человека, не державшего в руках винтовки, мы останемся бездумными кровожадными чудовищами, насмешкой над жизнью, тоттмейстерским проклятьем человеческого рода. Даже если штурмом возьмем Париж и повесим Клемансо на собственных кальсонах под Триумфальной аркой.

Лейтенант, еще минуту назад собиравшийся возразить, махнул рукой и произнес лишь одно слово:

- Рихтгофен.

Это имя крутилось на языке и у самого Дирка, поэтому ответил он сразу же:

- Совершенно верно. Красный Барон явил собой достаточный пример того, как к нам относятся, и даже послужил своеобразной иллюстрацией тому. Герой Великой войны, лучший воздушный ас Германии, награжденный всеми мыслимыми орденами и медалями, сокол кайзера, как его называли в газетах… Восемь десятков сбитых вражеских аэропланов на счету. У него, без сомнения, было бы блестящее будущее, если бы в восемнадцатом году над Соммой канадская пуля не пробила его грудь. Когда его «Фоккер» сел, барон был уже мертв.

- Говорят, его тело втайне переправили в засыпанном льдом вагоне сразу в Берлин. Личный секретный приказ кайзера Вильгельма.

- Нет, ничего подобного. Это было бы слишком циничной наградой по отношению к герою всей Германии. Его собирались похоронить с почестями, как павшего в бою воина, но, к несчастью своему, перебирая вещи покойного, наткнулись на стандартный бланк, собственноручно им подписанный. Прошение о зачислении его посмертно в Чумной Легион.

- Как это… глупо.

- Говорят, фон Рихтгофен всегда был несколько экстравагантен. Возможно, он просто хотел послужить Германии и после смерти. Знаете, многие ведь подписывали эти бумажки в начале войны. Так же безрассудно, как отправлялись на фронт. Рвались в бой, не думая о том, чем это для них обернется. Ну и все эти возвышенные обращения Ордена… «Сын Германии, готов ли ты беспощадно разить врага даже после того, как его пуля оборвет твою жизнь? Если Господь даст твоему телу новые силы, применишь ли ты их во благо своей Отчизны, отбивая французский штык, приставленный к ее груди? Годен ли ты чтобы биться даже после того, как остановится твое мужественное сердце»? – продекламировал Дирк. Несмотря на то, что его вкусовые рецепторы давно потеряли чувствительность, после произнесенных слов он ощутил на языке едкий привкус карболки, - Говорят, тоттмейстеры наняли целую кучу поэтов и прочих писак, чтобы те подобрали наиболее чувственные образы.

- Дурацкий язык, как в дамских романах.

- Да, я тоже об этом подумал, когда подписывал свое прошение.

Крамер прикусил язык.

- Простите, не подумал.

- Ничего, я всегда утешал себя тем, что если эти слова обманули тысячи людей, значит, что-то в них все же было… Это не улучшает настроения, но хотя бы помогает не чувствовать себя круглым дураком.

- А барону фон Рихтгофену повезло меньше, - сказал Крамер, чтобы сменить тему, - Я читал, чем все закончилось.

- Останься он на фронте, может, и сейчас бы смотрел на это небо. Но ему прямо запретили возвращаться в строй. Якобы из-за того, что воздушные части Чумного Легиона еще не были достаточно укомплектованы. На самом деле, его просто не хотели отпускать… в таком виде. Что бы стало со славой рыцарей неба, окажись среди них живой мертвец, пусть и увешанный орденами? Эта профессия сразу потеряла бы свой романтический флёр. Поэтому Рихтгофен не вернулся на фронт. В штабе решили, что больше пользы он принесет, разъезжая по стране и устраивая выступления на тему того, как почетно служить в Чумном Легионе. И как он рад тому, что смерть не стала причиной бросить великую Германию без помощи.

- Вряд ли эти выступления имели успех.

- Никакого не имели. Его регулярно освистывали и поливали из зала свяченой водой. К восемнадцатому году многие уже разобрались, что из себя представляют живые мертвецы. И не испытывали к ним теплых чувств. Рихтгофен ездил еще полгода, прежде чем окончательно не ушел на заслуженный отдых. Какой-то полоумный патер, крича про пришествие Антихриста и шествие мертвецов по земле, из толпы разрядил ему в голову обрез, который пронес под сутаной. Заряд картечи был достаточно щедрой платой Отчизны герою. С тех пор на героев войны распространяются те же правила, что и на простых смертных. Родственникам отправляют обычное письмо о павшем в бою бесстрашном солдате. И это совершенно верно. Лучше пусть думают, что умер, чем так…

- Ничего, приятель, - Крамер хлопнул его по плечу. Этот жест дался ему не без труда, но Дирк все равно был благодарен, - Утешайтесь тем, что самих тоттмейстеров любят едва ли больше. Хоть они и считаются магильерами на императорской службе, даже прокаженные, пожалуй, пользуются в миру большим почетом, чем они. Когда тоттмейстер идет по улице, на ней закрываются все окна, а любая толпа исчезает с такой скоростью, словно по ней кроют шрапнелью. В доме, где поселяется тоттмейстер, в течение пары месяцев все остальные квартиры непременно оказываются пустующими. Я уже не говорю о том, что редко кто готов иметь с ними дело, хоть бакалейщики, хоть нотариусы… Так что их хлеб не сильно слаще.

- Это их плата за силу.

- Ваш Бергер, слава Богу, редко появляется у фон Мердера. Иначе оттуда побежали бы даже штабные крысы. Я когда вчера взглянул ему в глаза, чуть не задохнулся. Словно иприта полную грудь набрал. Что-то… тяжелое, муторное, страшное. Отвратительные глаза. Понимаю, что он ваш хозяин… э-э-э… командир, но говорю как есть. С трудом представляю, каково живым людям служить рядом с ним.

- У нас в роте не так много живых. Люфтмейстер Хаас, лейтенант Зейдель из штабного отделения, да Брюннер, у блиндажа которого мы встретились. Выходит, трое. Не так уж много на две с лишком сотни мертвецов.

- Сочувствую им.

- Вы с ним свыкнетесь, - пообещал Дирк, - Мейстер умеет вызывать уважение. Я говорю без иронии. Кроме того, ведь именно благодаря ему мы вернулись на прежние позиции. Так что в штабе к нему привыкнут. И лучше бы им привыкнуть, ведь, судя по всему, мы здесь засядем надолго.

- Привыкнут? – Крамер покачал головой, - Сомневаюсь. Не после сегодняшнего.

- Что вы имеете в виду, Генрих?

- Вы не знаете? Простите, вы же не присутствовали в штабе.

- Мне там делать нечего. Приказ по роте прямо запрещает нам, даже офицерам, являться куда бы то ни было без указания нашего мейстера. Люди… иногда болезненно реагируют на наше присутствие, а уж когда нервы напряжены…

- На рассвете тоттмейстер Бергер заявился в штаб полка и приказал оберсту фон Мердеру… Ей-Богу, это был самый настоящий приказ. Точно дежурному по столовой. Так вот, приказал, чтоб все трупные команды… Нет-нет, никакого отношения к Чумному Легиону, у нас так называют тех, кто стаскивает и закапывает мертвецов после боя. Так вот, приказал… - Крамер набрал воздуха в грудь, как будто боялся, что иначе его не хватит, - Всем покойникам, при которых не обнаружено прошения о вступлении в Легион, отрубать головы и хоронить раздельно. А французов рубить всех поголовно. Как вам такое?

Крамер взглянул в лицо Дирка, видимо ожидая реакции. И, кажется, был немного разочарован ее отсутствием.

- Это обычная практика в тех местах, где прошли жаркие бои. Своего рода… мера предосторожности.

- О какой предосторожности вы говорите? Фон Мердер чуть не съел собственную бороду, когда это услыхал. Да и у меня, признаться, на душе муторно стало. Я понимаю, это война, враги… Иной раз, когда снаряд рядом лопнет, от человека столько остается, что и каски не наполнить… Но это уже что-то невероятное. Язычество какое-то, глумление…

- Надеюсь, у фон Мердера хватит ума выполнить это указание.

- Старик посмотрел на тоттмейстера, как Папа Римский на гугенота. Но сказал, что отдаст соответствующий приказ. После этого, как вы понимаете, тоттмейстер Бергер явно не станет любимым гостем в штабе полка. Такие вещи никому не позволено делать, будь ты хоть магильер, хоть начальник Генерального штаба.

- В умении наживать врагов тоттмейстер даст фору кому угодно.

- Бесспорно. У тоттмейстера Бергера и раньше не было приятелей в штабе, несмотря на всю помощь, что оказали «Веселые Висельники» при штурме. Но после этого надругательства над телами…

- Это не прихоть мейстера, - неохотно произнес Дирк.

- Расскажете подробнее?

- Французские тоттмейстеры. Пока у нас нет оснований считать, что они здесь есть, но лучше не снабжать их лишним кормом.

- У французов есть свои тоттмейстеры? Но мы никогда… я имею в виду, что мы ни разу не встречали их.

- Их мало, но они есть. Лягушатники никогда не любили марширующих мертвецов, оттого у них нет своего подобия Чумного Легиона. Хотя мертвецов использовали, конечно. Говорят, Наполеон Бонапарт лично приказал тайным придворным тоттмейстерам поднять Друо[3], своего любимчика, сраженного шальной пулей еще в битве при Вагране. Впрочем, поговаривают, что его самого отравили доверенные люди на Эльбе, и все свои «Сто дней[4]» он являл собой не более, чем безвольную куклу, подчиняющуюся приказам кого-то из окружения… Нет, это лишь слухи, конечно. Формально французы утвердили тоттмейстеров наравне с прочими магильерами лишь в семнадцатом году, и то не обошлось без шумихи и горячих возражений. Даже самые высокопоставленные армейские офицеры не желали терпеть в своих рядах «смертоедов».

- Французы всегда были неженками, - фыркнул Крамер, - Мертвецы с винтовками, видно, казались им слишком грубой прозой.

- Мертвецов используют не от хорошей жизни. Кажется, получился каламбур, и преглупый... Мертвые идут в бой, когда заканчиваются живые. А обессиленные армии требуют помощи, и в таких количествах, которые удовлетворить не сможет ни один мобилизационный план. Десять лет назад Чумной Легион был немногим больше, чем вся наша рота. Теперь же в нем тысячи мертвецов. Французы тоже поняли урок. Восемнадцатый год сильно их обескровил. Раньше они могли позволить себе содержать лишь живых солдат, но последние события на фронте были для них не очень-то удачны.

- Значит, где-то сейчас там маршируют другие мертвецы? - Крамер махнул рукой в сторону французских позиций. Старая французская полоса укреплений была невидима с того места, где они шли, но в то же время каждый из них не задумываясь мог указать направление на нее. Как если бы она была магнитным полюсом, - Мертвецы во французских мундирах?

- Не знаю, - сказал Дирк, подумав, - И никто толком не знает, даже наш мейстер. У нас нет подтвержденной информации о том, что французы начали использовать мертвецов. Только догадки и слухи, среди которых дезинформации может быть больше, чем истины. Война… Разведки и шпионы тоже бьются друг с другом. Но… На будущее я бы советовал вам, Генрих, не исключать подобной возможности.

Лейтенант Крамер сплюнул в полузасыпанную траншею. Плевок получился резким и злым, по траектории напоминающим снаряд стопятидесятимиллиметрового орудия.

- Значит, рано или поздно мне придется биться с французскими мертвецами. Заманчивая перспектива. Я начинаю задумываться, не лучше ли было мне сгореть вчера.

- Бросьте. Подумайте о другом, - сказал Дирк, чтобы отвлечь его от невеселых мыслей, - Это значит и то, что рано или поздно мертвецы сойдутся друг с другом.

- Мрачная ирония же выйдет – мертвецы бьются с мертвецами ради живых!

- Смерть вообще большая ценительница иронии, лейтенант. У этой дамы многому можно поучиться…

Договорить им не удалось, помешал посыльный из штабного отделения Зейделя.

- Господина унтера требует к себе мейстер! – доложил он, ничуть не запыхавшись от бега.

Это было похоже на тоттмейстера Бергера. В спокойной обстановке он куда охотнее пользовался курьерами Зейделя, чем мысленной связью или невидимым телеграфом люфтмейстера Хааса. Может, потому, подумалось однажды Дирку, что это позволяло ему почувствовать себя обычным хауптманом. Действительно, во всех делах, не касавшихся боя, Бергер был достаточно консервативен и не использовал свои магильерские способности там, где без этого можно было обойтись. Насколько Дирку было известно, далеко не все тоттмейстеры следовали подобному правилу. Например, мейстер артиллерийской батареи «Смрадных Ангелов», который терпеть не мог насекомых, сгонял тучи мертвых грачей и галок, которые выклевывали в расположении части все, что ему не угодило. А командир «Гангренозных Рыцарей», страстный любитель охоты, лишенный возможности предаваться своему развлечению на передовой, где снаряды давно выкосили леса со всеми их обитателями, иногда поднимал тело относительно свежего кабана или лося, после чего упражнялся в стрельбе, заставляя мертвое животное метаться из стороны в сторону. Про некоторых говорили вовсе непотребное, и редко можно было разобрать, какова доля правды в этих слухах. Словно бы мейстер разведывательной роты «Тифозные Крысы» держит подле себя оживленное тело какого-то французского генерала, от которого отрезает по кусочку в те моменты, когда пребывает в дурном настроении духа. А еще про кого-то – Дирк не помнил даже, про кого именно – говорили, что у него две дюжины французских и английских мертвецов самых разных чинов и родов войск. Послушные его воле, они подобно марионеткам разыгрывали перед ним настоящие гладиаторские бои. Дирк никогда не считал себя любителем подобных историй, полагая, что даже самые правдивые из них далеко не всегда искренни. Слишком уж много людей ненавидело и боялось тоттмейстеров.

Дирк козырнул лейтенанту Крамеру на прощанье и зашагал в другую сторону. Внутреннее чутье всегда подсказывало ему, где искать тоттмейстера, и в этот раз оно вело его в сторону свежих немецких позиций, вырытых мертвецами накануне штурма. Полк фон Мердера занял отвоеванные траншеи, но «Веселые Висельники» остались на прежнем месте, чему наверняка предшествовал уговор между тоттмейстером и оберстом фон Мердером. Дирк был только рад этому, близкое соседство с живыми людьми почти всегда приносило неприятности.

Если старые траншеи во всех смыслах походили на огромный разросшийся подземный город, опорный пункт «Висельников» выглядел куда скромнее и мог претендовать разве что на звание подземной деревушки. За прошедшую ночь траншеи углубили и связали между собой, из-за чего возникло подобие не очень пространной, но порядком запутанной паутины. Каждый взвод подготовил свои позиции – основную и запасные траншеи, укрытия для личного состава, казематы, склады и ходы сообщения. Затем эти позиции были соединены, а позади них обустроен штаб роты. Помимо этого где-то здесь находилось минометное отделение Вайса, отделение транспорта Бакке, с трудом угадывающееся по выглядывающим из земли маскировочным чехлам грузовиков и тяжелых «Мариенвагенов», противотанковое отделение Херцога, ощетинившееся длинными носами крупнокалиберных ружей, штабное отделение самого Зейделя, такое же аккуратное и прилизанное, как и он сам, зловонный блиндаж интендантской службы Брюннера… Кое-где уже появились указатели с пояснительными надписями, ни дать ни взять, настоящие улицы.

«Отличный образчик фронтового быта, - подумал Дирк, разглядывая свежую табличку на перекрестке улиц-траншей - «Берлин – 2000 километров. Вена – 1800 километров. Ад – можно достать сапогом», - Где бы ни оказался человек, он пытается создать подобие уюта, вплести след своего существования в окружающую ткань бытия. Даже если этот человек давно мертв».

В расположение собственного взвода Дирк заглянул лишь на минуту, убедиться, что за время его отсутствия не произошло ничего дурного. Но Карл Йозеф отлично справлялся и без него. Оружие, блестя свежей смазкой, лежало на раскатанных брезентовых полотнищах. Из траншей тут и там вылетали фонтаны земли, точно под толщей напичканной металлом земли сновали какие-то подземные киты – там трудились мертвецы с заступами и лопатами, углубляя позиции. Земля летела без перерыва, мертвецам не нужен был отдых.

- Легче с рубанком! – орал где-то Клейн, - Пальцы береги, растяпа, новых не вырастет!

- Еще две бухты проволоки! Спроси у Брюннера!

- Спрашивал! Он послал к черту.

- Ну так скажи, что уже бывал у него! Фульке, Ромберг, достать проволоку в два часа!

- Так точно, господин ефрейтор!

Позиции «листьев» обрастали укреплениями с каждой минутой. Неподалеку стучали молотки и надсадно визжали пилы – мертвецы под управлением Клейна сбивали перекрытия. Легкие, из найденного на месте или реквизированного леса, такие перекрытия не могли служить надежной защитой, но и останавливаться на этом никто не собирался. На смену многослойным деревоземляным укрытиям придут настоящие, из стали и бетона, было бы время. Кое-где «Висельники» уже загоняли в неподатливую землю арматуру, готовя будущие блиндажи и намечая ударопрочные коробки в дверных проемах.

Атмосфера здесь царила легкая, бодрящая, с огоньком. Такая, какая обыкновенно царит там, где много мужчин заняты одним общим делом. Такое дело всегда становится похожим на затейливую игру, в которой есть свои нехитрые состязания, дружеские подначивания и беззлобные уколы.

- Эй, Риттер, тебя кувалдой бабушка орудовать учила?

- Кого это я слышу? Зиверс? Ты уже научился отличать кувалду от сковороды?

- Ну и дурак же сбивал эту перегородку! Да она же косая, как кайзер, нализавшийся ликера!

- Фриш, я дал тебе два десятка гвоздей, а теперь их тут шесть! Опять твои еврейские штучки?

- А ну убери свои грабли от моей кирки, бандит! Нужна кирка – иди попроси у французов!

- Проволока! Проволока! Эх вы, растяпы…

- Работать, собачьи вы желудки!

«Мужские игры, - подумалось Дирку, пока он наблюдал со стороны за кипящей стройкой, - Одна из многих мужских игр со своими маленькими ритуалами и правилами. Как и война. Война – одна из самых старых наших игр. В ней есть все, что обыкновенно есть в играх. Кипящая самоуверенность, ребяческая убежденность в собственной правоте, смертельная обида из-за разбитого в кровь носа, клятвы в верности, свои мелкие интриги… Руди, не дружи с Францом, а то я не дам тебе заводную пожарную машинку! Это Артур поставил мне подножку! Карл, Дитрих, а давайте сделаем вот такую штуку!..»

Личный состав при приближении унтера проворно выстроился в шеренгу. Шеренга получилась длинная, в три отделения, но Дирк, идя вдоль нее, чувствовал зияющие в ней пустоты. В строю недоставало семерых. Невеликая потеря для роты, но ощутимая для взвода.

«А ведь потерь могло быть меньше, если бы Крейцер верно держал направление атаки, - подумал Дирк, равнодушно глядя на плывущие мимо лица, - Может, Жареный Курт или Юльке были бы целы».

Классен был на своем обычном месте, но пространства занимал на треть меньше. Вместо правой руки на груди висел пустой рукав кителя. Мертвец смотрел в пустоту, по-уставному задрав голову, и Дирку показалось, что пустота царит и в глазах Классена. Он не стал останавливаться напротив рядового. Пусть увечье и серьезно, командир не может позволять себе слабость утешать подчиненных. Парень уже несколько месяцев в «Веселых Висельниках», он давно не ребенок. Люди, которые здесь служат, давно ничего не боятся, и утешать их нет необходимости.

Дирк шел вдоль строя, выхватывая знакомые лица. Здоровяк Лемм, привалившийся своей огромной тушей к стене, чтобы оставить хоть полметра свободного пространства для командира. Невозмутимо попыхивающий папиросой Мертвый Майор. Снайпер Юнгер, всегда сосредоточенный и улыбающийся чему-то своему. Риттер, перепачканный пулеметной смазкой, и сам похожий на раскаленную гильзу, коренастый и плотный. Большой и невозмутимый, как скала, Тиммерман – хоть здесь без своей обожаемой «Ирмы». Тихий Маркус, склонивший голову набок и разглядывающий тень от собственных ног, в глубине глаз различимы тонкие дымные следы мыслей прирожденного убийцы. Огнеметчик Толль, бывший сапожник, во взгляде лишь старательность и желание выполнить приказ. Фриц Рошер – широкое крестьянское лицо и навсегда искривленная висельной петлей шея, отчего одно плечо кажется выше другого. Еще один огнеметчик – Ромберг – постоянно беспокойно улыбающийся, тощий, какой-то изломанный. Фриш, вечно скалящийся кривой улыбкой, одновременно беспомощной и наглой. Варга, чье сонное выражение лица никогда не изменится. Беспечный Эшман с хитринкой во взгляде, беспокойно переминающийся с ноги на ногу. Зиверс, собранный и всегда напряженный, как ягуар, даже во взгляде блуждает что-то звериное, беспокойное. Кроме этих лиц были и другие, десятки других. Похожие друг на друга лишь неестественной бледностью, они провожали его взглядом, и ему казалось, что он видит свое отражение в их глазах. Во главе отделений замерли командиры, Клейн, Тоттлебен и Мерц, тоже готовые выполнить его приказ. Не было лишь штальзаргов, для молчаливых гигантов первым делом выкопали отдельный блиндаж, где они никому не мешали и не путались под ногами.

- Доложить о состоянии взвода! - приказал Дирк.

- Без серьезных происшествий, - сразу же отозвался Карл-Йохан, - В семь часов утра заметили вражеский аэроплан, кажется, разведка. Отогнали его беглым пулеметным огнем. Артобстрел закончился в шесть сорок пять. Осуществляем наблюдение.

- Хорошо. Оружие проверить, смазать. Перетащить боеприпасы на передовую. Укрытия углубить на полметра. Выкопать еще одну траншею с перекрытым ходом, от того бугра до этого края. Выставить на дежурство снайперов. Подготовить три патруля для дежурства в ночное время. Выполнять.

В этих приказах не было серьезной необходимости, да и оружие явно недавно смазывали, но Дирк знал, что «Висельникам» сейчас надо занять себя. После боя, когда во взводной шеренге остаются свободные места, лучше занять солдат работой. Живой человек после боя опустошен и измотан, болят сбитые ноги, исколотые проволокой бока, стертый о камни живот, разбитые в кровь пальцы. Несколько часов боя в сочетании с изматывающей нагрузкой заставляют рассудок отключаться от окружающего мира. Тот становится плоским и серым, как примитивная декорация в театре теней. Человек, еще минуту назад бежавший в штыковую, перепачканный кровью, потом и грязью, одним ударом саперной лопатки способный разрубить врага пополам – он вдруг приваливается к стене и сползает по ней, потому что ноги отказываются держать его тело. Все силы истрачены, все резервы высосаны досуха. И нет больше ни опьянения боя, ни боли, ни страха, только мертвенная усталость, которая наваливается огромными жерновами и невыносимо давит. Эта усталость спасительна. Она помогает отключить сознание, вернуть его в темноту, где нет оглушающих артиллерийских разрывов, злого басовитого стрекота пулеметов и шипения газа. В этой темноте сознание сможет восстановиться за несколько часов тревожного сна. Не полностью, но в достаточной мере, чтоб его обладатель походил на человека. И был способен снова взять в руки винтовку и набить подсумки.

Но мертвецы не спят и не испытывают усталости. Сегодняшний бой для них – продолжение вчерашнего, и их не разделяет даже тонкая полоса ночного кошмара. Один вечный непрекращающийся бой. Без остановок, без передышек, лишь с редкими паузами, занятыми ожиданием следующего артобстрела. Снова шипит газ, заползающий в траншеи, стучат пулеметы и прыскает в разные стороны поднятая снарядами земля. Раз за разом. До тех пор, пока Госпожа милостиво не подарит счастливчикам вечное забытье в своих чертогах.

Мертвец не может напиться, не может забыться сном, и даже такая простая солдатская радость, как горячий обед, ему недоступна. Поэтому Дирк старался занимать своих мертвецов работой. Не тяжелой, но основательной, такой, чтоб выматывала психически, постепенно разряжая накопленный заряд злости и отчаянья. В противном случае может сойти с ума даже самый выдержанный и дисциплинированный мертвец. Понимали это «Висельники» или нет, но порученную работу исполняли всегда беспрекословно и без жалоб. Возможно, они сами ощущали ее своим спасением.

Штабной блиндаж роты оборудовали метрах в трехстах от переднего края. Добравшись до него, Дирк успел основательно выпачкать брюки и сапоги. Проклятая фландрийская земля, кажется, никогда не высыхала, лишь менялась консистенция грязи – от жидкого киселя, на поверхности которого вздуваются пузыри, до тяжелой липкой пасты, прилипающей к подошвам. Вечная влажность, из-за которой ткань ветшает на глазах, а кожа покрывается сложным зеленовато-синим узором трупных пятен. Но вряд ли лучше тем, кто сражается в Африке или Дарданеллах – горячий сухой климат и выжигающее солнце тоже не очень милостивы к слугам тоттмейстеров, те быстро превращают их в мумий с пергаментной кожей.

Тоттмейстера Бергера в блиндаже не оказалось. Сам блиндаж был еще неподготовлен, пуст и безлюден. Солдаты из интендантского отделения Брюннера устанавливали там откидные столы с планшетами и тянули провод телефонной связи, похожий на узкую извивающуюся в грязи гадюку. Судя по внутренним ощущениям, тоттмейстер Бергер был где-то неподалеку, скорее всего у Зейделя, лейтенанта, отвечающего за отделение управления. Дирк решил подождать его – идти по грязи и мокрой глине еще несколько минут ему не улыбалось. Да и вызов определенно был не срочный. В противном случае мейстер вызвал бы его лично. И не потерпел бы ни секунды проволочки.

Офицеров в блиндаже не было, лишь дежурили у дверей, вытянувшись двумя причудливыми смертоносно-изящными статуями, кемпферы. На присутствие Дирка они никак не отреагировали, должно быть, были предупреждены хозяином. У кемпферов не было памяти, как не было и зачатков разума, все люди кроме тоттмейстера были для них на одно лицо. Сейчас, оказавшись без привычного доспеха, Дирк вновь чувствовал себя перед ними на редкость уязвимым, а свое тело – мягким и податливым. С этими парнями тоже не поболтаешь. Блеск металла отвлек Дирка от молчаливых стражей. Это был «Морриган» - то, что являло собой сердце штабного танка. Точнее, его разум. Золотистая колонна, надежно прикрепленная к стене блиндажа специальными болтами, врезанными в дерево. Она не издавала никаких звуков и вообще никак не проявляла себя, но Дирку всегда казалось, что «Морриган» наблюдает за ним через стеклянные пластины в лицевой части корпуса.

- Привет, Морри! – сказал он громко.

«Морриган» был уже немолод и иногда впадал в забытье, что порядком раздражало тоттмейстера Бергера. В такие моменты требовалось несколько минут постукиваний по корпусу и встряски для того, чтобы «Морриган» вспомнил, где он находится и проветрил свои затхлые хранилища памяти. Иногда Бергер жаловался на его медлительность, утверждая, что «Морриган» становится забывчив, мало-помалу впадает в маразм и, пока не поздно, лучше обменять его на более новый образец. Но Дирк знал, что мейстер этого не сделает. Частью его консервативной натуры была любовь к старым вещам. С новыми он сживался медленно и неохотно.

«И я тоже его вещь, - подумал он, разглядывая лицевую панель «Морригана», - Даже не любимая, просто заслужившая мимолетное расположение. Как удобные тапочки или привычное пресс-папье. Мейстер ценит свои вещи, подбирает их и печалится, когда они ломаются. Но даже он, при всей его любви к старым вещам, понимает, что у каждой из них есть свой срок службы».

- Здравствуйте, унтер-офицер Корф.

Голос «Морригана» был холоден, как металлическая облицовка его цилиндрического тела. Совершенно непривычные человеческому уху модуляции поначалу резали слух, но к этому можно было привыкнуть. «Морриган» говорил не так звучно как раньше, его голос потрескивал, словно запись со старой граммофонной пластинки. Даже консервирующая жидкость и забота тоттмейстера не могли в полной мере предохранить его голосовые связки от распада.

- Смотрю, тебя вытащили из привычной консервной банки.

- Это позитивное изменение. Постоянная вибрация танкового корпуса мешала моим процессам.

- Разве тебе не вредит сырость?

- Моя оболочка полностью герметична, унтер-офицер Корф.

- И в самом деле, я позабыл об этом. Значит, решил остаться здесь подольше, а?

- Полагаю, это целесообразно, - вежливо ответил «Морриган», - На основании донесений разведки и анализа сложившейся тактической ситуации, фронт можно считать временно стабилизировавшимся. Французские части, а именно 217-й линейный пехотный полк и 16-й гренадерский батальон, защищавшие полосу укреплений, на данный момент потеряли до половины своих кадровых ресурсов и отступили на свои старые позиции под Редштадтом. Анализ позволяет заключить, что они в значительной мере дезорганизованы и как минимум в течение двух недель не будут способны к активным наступательным действиям.

- Да, мы хорошо их потрепали вчера. Будет, что вспомнить. Насколько я понимаю, фон Мердер и мейстер не спешат развивать наступление?

- Так точно, унтер-офицер Корф. На данный момент штаб принял решение не форсировать ситуацию, предпочитая позицию разумной осторожности.

- Возможно, излишне разумной? – предположил Дирк, - Противник скорее бежал, чем организованно отступил. При поддержке «Висельников» полк фон Мердера смог бы развить наступление и, чем черт не шутит, даже войти в Ротштадт через неделю.

- Стратегическая ситуация не располагает к этому, и небольшой тактический успех не является основным фактором для принятия подобного решения, - остудил его Морри своим мертвым голосом, - Ротштадт – стратегически-важный пункт вражеской обороны в регионе, попытка штурмовать его в нынешних условиях приведет лишь к тому, что мы потеряем то немногое преимущество, которого удалось добиться вчера.

- Значит, нового штурма не будет?

- В ближайшей перспективе штурм не планируется. Насколько я понимаю позицию Генерального штаба, оптимальным считается ситуация, когда эта часть фронта стабильна и не претерпевает резких изменений в любом направлении. Активные наступательные действия не планируются.

- Люди фон Мердера сидят в этой грязи почти год, - недовольно сказал Дирк, - Мы спасли их от разгрома, а теперь, значит, и сами усядемся рядышком, ждать, когда жаренная щука на горе запоет?

- Мой расчет основан лишь на доступной информации и не может учитывать одновременно все факторы, которыми руководствуется Генеральный штаб, - невозмутимо ответил нечеловеческий дребезжащий голос, - Стратегическая инициатива в данный момент находится у наших частей на юге. Они развивают глубокое наступление в течении последних двух недель. Мы же не являемся его частью, наша задача…

- Мы – как сопливый рядовой, которого ефрейтор поставил в караул с единственным наказом «Ничего не делай, лишь бы ничего не сломал». Проще говоря, мы просто держим двадцать километров грязи на гипотетической линии фронта.

- Полагаю, можно обрисовать ситуацию и в ваших терминах, унтер-офицер Корф.

- Как вообще дела на юге?

- Резервы фронта серьезно истощены весенним наступлением. Положение на юге на данный момент оценивается как тяжелое. Прорыв французского фронта за последние десять дней удалось осуществить не глубже, чем на тридцать километров, что не соответствует предварительным прогнозам штаба. Выход на оперативное пространство блокирован серьезной многоэшелонированной французской обороной, наличие которой не подтверждалось данными разведки. Наше наступление оказалось сковано и, судя по всему, уже истратило больше сил, чем может окупится. Недостаточно быстрая скорость развития основного удара привела к тому, что французы получили возможность перебросить туда свежие части, что, в свою очередь…

- Проще говоря, мы вогнали топор глубоко в череп, и теперь сами не можем даже вытащить его, - кивнул Дирк, - Я знаю, что происходит на юге. Но разве не логично было бы нанести удар на северном направлении Ротштадт-Брюгге? Это помогло бы деблокировать наши силы на юге и, кроме того, заставило бы лягушатников оттянуть часть своих резервов в нашу сторону.

- Маловероятно, унтер-офицер Корф, - сказал «Морриган», и в его холодном безэмоциональном голосе послышалось подобие усталости, - Мы просто не располагаем достаточными силами. Слишком велико количество свежих французских частей на этом участке. Единственная причина, по которой нам удается удерживать этот участок фронта – французы не хотят ставить себя в невыгодное положение, подставляя себя под фланговый удар. Вероятно, они просто не знают, что у нас недостаточно сил для подобного удара.

- Проще говоря, мы сидим здесь только потому, что они боятся, - подытожил Дирк, - Но когда придет пора, пуалю сомнут нас как кукольный домик из картона?

- Вы выразили ситуацию не в привычных мне терминах, но да, я склонен согласиться с этой оценкой. В стратегическом отношении весеннее наступление на юге вряд ли увенчается успехом. А когда оно выдохнется, французские и английские части перейдут в контратаку. Для отражения которой фронт уже не будет располагать ресурсами.

- Ты всегда был старым пессимистом, Морри.

- Это не так, унтер-офицер Корф. Я лишен эмоциональной составляющей и способен лишь к объективному анализу, как и всякое сертифицированное для военного использования ЛМ-устройство второго поколения.

Дирку нравилось беседовать с «Морриганом», когда выдавалось свободное время, а случалось это достаточно редко. В скрежете нечеловеческого голоса был разум – и Дирку иногда казалось, что разум куда более глубокий, чем подозревал сам тоттмейстер Бергер. «Морриган» не был стратегом, не принимал решений и, по удачному выражению Крейцера, служил лишь помесью арифмометра и секретарши. Однако его манера мыслить, простая, ясная и, без сомнения, несвойственная обычному человеку, обладала странным свойством очаровывать. Как будто прикасаешься к чему-то совершенно нечеловеческому, но, в то же время, состоящему в родстве с человеком. Наверно, что-то подобное должны были испытывать волшебники из мифов, сотворившие могущественных големов. Причудливый сплав жизни и металла…

«Спросить его?.. – подумал Дирк, делая вид, что наблюдает за тянущими телеграфный кабель «Висельниками», - Глупейший вопрос. И, самое скверное, что Морри наверняка на него ответит. Он очень исполнителен, всегда отвечает. И даже не может солгать. Проклятый бездушный аппарат».

- А как бы ты оценил наши шансы… вообще? – спросил он осторожно у золоченого цилиндра, - Я имею в виду войну.

И в самом деле, глупейший вопрос. Как будто ЛМ-устройство второго поколения способно прогнозировать войны лучше генералов из Генерального штаба. Но высказав этот вопрос, Дирк освободился от него, как от засевшего в теле шрапнельного осколка.

«Морриган» ответил очень быстро. Значит, думал об этом, и не раз. А может, кто-то уже задавал ему подобный вопрос, и ответ сохранился в долгосрочной памяти. Кто-то еще мучился этим вздорным, глупейшим и нелепым вопросом.

- Вероятность стратегического поражения оценена в восемьдесят восемь процентов. Горизонт событий будущего трудно прогнозируем, но пороговые значения составляют не менее восьмидесяти процентов.

Дирк почему-то порадовался тому, что «Морриган» бессилен выражать эмоции. Скажи он это тоном обычного человека, цифра оглушила бы. Но для бездушного ЛМ-устройства это было лишь парой ничего не значащих символов среди сотен тысяч прочих.

- Должно быть, ты анализируешь неверные или устаревшие факты, - заметил Дирк, стараясь говорить безразлично, - Нам предрекали поражение с первого года войны, а мы все еще… - он чуть не сказал «живы» - существуем. И, кажется, дело идет вовсе не так плохо, как мы ожидали. В восемнадцатом году многим казалось, что Германия падет, но восемнадцатый год закончился, а пуалю и томми так и не вошли в Берлин. И наше весеннее наступление девятнадцатого года подтвердило, что война вовсе не закончена. Порох кайзера подмок, но еще способен гореть.

- Я оперирую самыми надежными и свежими фактами, - отозвался «Морриган», - Хоть и не отношусь к аппаратам третьего поколения вроде тех, что установлены в штабах армий. Математическая модель, составленная на основе доступных данных, утверждает, что поражение является предопределенным финалом, чья позиция в общей сетке прогнозируемых фактов стабильна. Уточнения требует лишь срок.

Просто глупый старый арифмометр, только и всего. Дирк взглянул на него с досадой, которую сам от себя не ожидал. Предсказание механического пророка на основе математической модели – что может быть глупее?

- Не понимаю, на основании чего ты делаешь подобные выводы, Морри, - сказал он машине, взирающей на него безразличной стеклянной прорезью, - Насколько я могу судить, наши дела отнюдь не так плохи. По крайней мере, лучше, чем в восемнадцатом году. Мы перехватили стратегическую инициативу и отшвырнули противников от границ Германии. Более того, скоро нам удастся прогрызть насквозь проклятую Фландрию. Северо-Американские Штаты так и не вступили в войну, несмотря на все свои угрозы, а Россия окончательно канула в пучину гражданской резни и больше не представляет опасности.

- Я учитываю и эти параметры. Как и многие другие. Но даже их совокупность не позволяет нейтрализовать подавляющее преимущество Антанты в ином параметре, который представляется на данный момент основообразующим и определяющим конечный успех.

- Что это за параметр?

- Человеческий ресурс, унтер-офицер Корф. Вооруженные силы союзников превосходят наши в численности, и мобилизационный резерв отнюдь не исчерпан. Согласно собранной статистике, Англия и Франция способны выставлять по три новых солдата в неделю вместо каждого убитого. Это полностью компенсирует их потери, как текущие, так и будущие. Наш мобилизационный резерв давно выработан. Все наши потери невосполнимы.

- Вздор, - Дирк отвернулся, не желая, чтобы досада на его лице была видна лицевой панели «Морригана», - Что ты можешь знать о потерях, некрозный мозг, плавающий в банке как дохлый карась?

Оскорбление было незаслуженным, но, по счастью, «Морриган» или не воспринимал оскорбления или не считал нужным на них реагировать. Он был бесстрастен, как механизм, и именно поэтому сказанное им уязвляло особенно неприятно. Война для него была противостоянием цифр, а все ее действующие лица – лишь параметрами. Для него не существовало раскисшей земли Фландрии, испещренной тысячами воронок, не существовало ежащихся от холода солдат с посеревшими лицами, надсадно перхающих грузовиков, клочьев жирного тумана, липнущих к форме, беспокойного и немощного ржания лошадей, скрипа стоптанных сапог, скрежета походных кухонь, острого и вместе с тем тяжелого запаха сгоревшего пороха. Все это он воспринимал в виде аккуратных рядов цифр, послушно укладывающихся в уравнения, для которых у него не было названий вроде «Верденская мясорубка» или «Кошмар на Сомме». «Морриган» просто выдал ему результат своего последнего уравнения, скрупулезно проверив значение каждого параметра. В этом не было злорадства или удовлетворения, он просто делал свою работу, как сам Дирк делал свою.

«Я становлюсь раздражителен, - подумал Дирк, испытывая ощущение стыда перед «Морриганом», - Редкая черта для мертвеца».

Он уже собирался извиниться и услышать в ответ заверение «Морригана» в том, что тот нисколько не обижен, но не успел – кто-то прогрохотал подкованными сапогами по свеже-настеленным ступеням, спускаясь в блиндаж.

- О, это ты, Дирк? Здравствуй, здравствуй. Не видел тебя после штурма. Живой? Ну, вижу, цел. Голова на месте. А все остальное можно пришить, как любит говорить наш старина Брюннер, разве что будет немного болтаться…

Это был унтер-офицер Ланг, командир третьего взвода «желудей». Ланг на удивление мало походил на прочих «Веселых Висельников», являя собой зримое подтверждение тому факту, что во всяком правиле отыщется хотя бы одно полновесное исключение. В отличие от остальных мертвецов роты своей комплекцией он явственно выбивался из общего ряда – был невысок ростом, болезненно-худ и всегда находился в движении. Ланг постоянно пребывал в движении, и движении действенном. В штабной блиндаж он влетал подобно юркому стрижу, неся с собой запах сыромятной кожи, бензина, оружейного масла, скипидара, ваксы и Бог знает, чего еще. Он перемещался от одного стола к другому, скользя между ними и постоянно что-то делая – сверял карты, делал карандашом отметки, скрипел курвиметром, бормотал что-то в трубку полевого телефона. В те редкие минуты, когда он застывал на месте, движение не прекращалось, его руки оправляли китель, подкручивали усы, поглаживали волосы, цеплялись за портупею, а то и просто барабанили по поверхности стола. Взгляд Ланга был такой же, беспокойный, перескакивающий с одного предмета на другой. Но взгляд этот был, в общем-то, доброжелатен и, если случайно упирался в чьи-то глаза, часто сверкал смешливой искрой. Как если бы унтер-офицер Ланг видел в каждом собеседнике человека, занятого чем-то в высшей степени легкомысленным и несерьезным, однако, как бы принимая некие правила, соглашался уважать его маскировку. Вот и Дирк почувствовал себя бездельничающим мальчишкой, которого застукали в отцовском кабинете. Впрочем, взгляд Ланга не язвил, лишь шутливо подмигивал, проворно перескакивая с одного предмета обстановки на другой.

- А где мейстер? Думал, застать его… Переброситься, понимаешь, парой… кхм-кхм…

- Сам его жду. Он где-то рядом.

- Не говори, сам его чую, как кот валерьянку. Может, к фон Мердеру пошел, пропустить рюмашку за славную победу?.. Нет, он где-то недалеко. Ну, подожду тут. Неохота месить болото сапогами. А ты что? С Морри болтаешь? Гляди, не садись играть с ним в карты. Я слыхал, наш старый Мориган раздел половину роты до кальсон!..

- Побеседовали немного, - сдержанно ответил Дирк, - Об… анализе некоторых параметров.

- Судя по тому, что ты выглядишь кислым, как пельзенское ярмарочное вино, анализ некоторых параметров тебя разочаровал. Ну да не обращай внимания. Надо быть последним остолопом, чтобы поверить ЛМ-устройству. Слышал анекдот про ЛМ под Брюсселем?..

- Нет, - сказал Дирк. Он знал, что Ланг все равно расскажет свой анекдот, так как вынужденную бездеятельность тела командир четвертого взвода всегда возмещал обильным речеизлиянием.

- Уверяют, что сущая правда… Так вот, прут лягушатники на Брюссель, аккурат на роту Чумного Легиона. По дюжине человек на каждого мертвеца, танки ползут, аэропланы палят, артиллерия садит, аж черти в аду попрятались. Помощи нет на сто верст в округе. И тоттмейстер, значит, просит совета у своего ЛМ, что делать?. «Обрабатываю информацию, - отвечает тот, - Ожидайте окончательного ответа». А бой все жарче, лягушатники рвут фланг, и уже в траншеях. Мертвецы бросаются на них, как цепные псы, но их закидывают гранатами, давят пулеметами, расстреливают из танковых пушек. Дело пахнет разгромом. Тоттмейстер опять спрашивает совета ЛМ. А тот ему: «Информация еще не обработана. Провожу сравнительный анализ выходных диаграмм». Проходит еще три или четыре часа, последние минуты обороны. Горстка мертвецов сдерживает противника на последних рубежах у штаба, кто еще стоит на ногах – как минимум без руки, а то и без двух. Над головой носятся аэропланы, заливают все газом, засевают бомбами, тяжелая артиллерия утюжит тылы, перекапывает все вверх дном. Тоттмейстер опять к своему аппарату, ждет спасительного совета. Ну тот ему, как и прежде, ожидайте, мол, окончательного ответа, высчитываю вероятности в рамках новой тактической концепции. Ну и финита ля комедия, как говорят лягушатники. Или итальянцы?.. Да неважно. Сметают последний заслон, рвут на части уцелевших мертвецов, окружают штаб, где только тоттмейстер и уцелел. Он баррикадируется изнутри, отстреливается из «парабеллума», пока не остается пара патронов... И тут ЛМ и говорит: «Мейстер, я нашел решение для этой ситуации». «Какое же?» - устало спрашивает тот. «Исходя из анализа сложившихся факторов и общей диспозиции, я бы рекомендовал вам застрелиться».

Ланг сам засмеялся, громко и искренне, несколько нарушив эффект своего анекдота. Дирк улыбнулся.

- Этот анекдот тебе дешево продали, Ланг. И уж точно этого не было в действительности.

- Что ты имеешь в виду?

- Под Брюсселем Чумной Легион потерял только одну роту, «Беспокойных Покойников», и ее командир, тоттмейстер Шредер, вовсе не застрелился. К тому моменту он уже истратил все патроны. Он действительно остался единственным уцелевшим из всей своей роты, но когда французы приблизились к нему, предлагая сдаться на их милость, лишь усмехнулся и сказал: «Ну наконец-то. Извините, господа, вынужден вас оставить. Но обещаю занять для вас всех места и терпеливо ждать». После чего поднял нескольких мертвых французов – и те выстрелили в него из винтовок. А его тело после смерти лягушатники разрубили на тридцать три части, некоторые сожгли, другие утопили в ближайшем болоте. Мертвый тоттмейстер пугал их не меньше, чем живой…

- Может, это было и не под Брюсселем, - предположил Ланг, - К тому же, если все было так, как ты говоришь, откуда известны его последние слова?

- Не знаю. Может, и выдумка все это.

- То-то же. Но вот что правда – ни единого тоттмейстера лягушатникам захватить так и не удалось. Ладно, забудь ты про этого железного болвана. Иногда мне кажется, мейстер держит Морри здесь только лишь для того, чтобы он вел его домашний бюджет да рассказывал занятные истории времен Бурской войны.

- ЛМ редко ошибаются, - все-таки заметил Дирк. Он все еще чувствовал неловкость перед молчащим «Морриганом», - Другое дело, что их выводы редко кому нравятся. Или, что бывает еще чаще, их достаточно сложно понять.

- Посмотрел бы я на тебя, - вздохнул Ланг, - Если бы тебе сразу после рождения отрезали голову, а мозг запихнули в баллон с физиологическим раствором, после чего квалифицированный тоттмейстер на протяжении нескольких лет занимался твоим обучением, выбрасывая все человеческое, что заложено Создателем и оставляя только холодную математическую логику… Ладно, я сам хорош, тоже о грустном речь завел. Между прочим, поздравляю тебя. Слышал, двух магильеров французских прибрал?

- Было дело.

В другой момент Дирк не преминул бы рассказать всю историю, но сейчас пережитое напряжение давно прошедшего боя давило на него, и вспоминать подробности не было никакого желания.

- Не скромничай, Дирк, нет нужды. Редко кому удается такой номер. Моя рота вот, например, ни одного не нашла. Так, офицерики штабные… Один, представляешь, увидел нас да с перепугу вместо того чтоб в лоб мне револьвер разрядить, бросил оружие, выставил перед собой нательный крест и попер, как полоумный, распевая что-то на латыни. Не иначе, надеялся изгнать меня обратно в ад. Полоумные святоши… Нет, магильеров на нашем участке не было ни души. Признаться, даже жаль. Давно не ломал шеи французским магильерам. Йонеру повезло больше, тоже пару нашел. Но один был на последнем издыхании, его шрапнелью прихватило, так что даже не сопротивлялся. А второй успел только трех поджарить, прежде чем ему голову оторвали. А, еще люфтмейстер ребятам Крейцера попался. Штабной связист, не иначе. Тот от страху совсем рехнулся, как увидел «Висельников», попытался в воздух подняться. Ливе… Лере…

- Левитировать, - подсказал Дирк.

- Да, точно. Далеко не отлевитировал только. У Крейцера парни простые, магильерских фокусов не понимают. Пальнули ему в живот из дробовика – ну и левитировал он в дальнейшем отдельно от своих внутренностей, да и недолго… Всем вчера повезло, кроме меня. Мало того, что господ магильеров не нашел, так еще и сам пулю в живот получил. Какой-то подлец из винтовки продырявил, улучил момент. Просто чудом позвоночник не перебило, а то бы, сам понимаешь, я тут не стоял. Вышло из спины – фьють! – Ланг ткнул себя пальцем повыше пряжки ремня, - Я даже сразу не понял, что случилось.

- Сходи к Брюннеру, -посоветовал Дирк, - Заодно послушаешь про нос.

- Нос? Какой нос? Ерунда какая-то – нос… И не пойду я к нему. Брюннер – проклятый коновал, только и годный чтоб подушки набивать. Одному моему ефрейтору в бок снаряд малокалиберный на излете попал. Пополам не разорвало, но все, что внутри умещалось – вылетело, как мелочь из копилки. Так этот твой Брюннер его залатал и чтоб, значит, сохранить, как он выразился, привычную массу тела, внутрь булыжников положил. Так ефрейтора до сих пор Погремушкой кличут – когда бежит, внутри него камни перекатываются и стукаются… Нет уж, лучше сам справлюсь. Господь, как же хочется кофе… Мейстер опять пил, запах чую… Хороший кофе, турецкий что ли. Сейчас ведь кофе толкового не найдешь, сплошь желуди молотые или что они еще туда сыплют…

- Где? Здесь?

Запаха кофе Дирк не ощущал. В окружающем его многообразии самых разных запахов, от едва ощутимого порохового смрада до едва ощутимого кисловатого аромата мокрой латуни терпкая кофейная нотка отсутствовала.

- Ну да. Вон и кофейник горячий стоит, - кивнул Ланг, - Не чувствуешь?

- Нет, - сказал Дирк, стараясь выглядеть безразличным, - Не замечаю.

Взгляд Ланга, легкий, с извечной хитринкой, вильнул в сторону, с фальшивым интересом уставившись на змеящиеся телефонные кабеля.

- Ну… это ничего, - сказал он наконец, - Ерунда, в самом деле. И, к тому же, ты постарше меня будешь… Года на пол, кажется.

- Примерно.

- Ну так ничего странного. Удивительно то, как ты еще прочие запахи разбираешь. Да и к чему нам это, по большому счету, не цветы же нюхать… Иной раз нанюхаешься трупнины или еще какой дряни, с души воротит… Кони особенно… Никогда не чуял, какой запах от мертвых коней?

- Не обращал внимания.

- А я, брат, всегда этот запах чую. Хотя коня вживую только здесь увидал, на фронте. Я ж из городских, адвокатским помощником работал раньше. Отвратительный запах от них, от коней. Наизнанку выворачивает. Такой, знаешь, тонкий, острый… Мы третьего дня, как сюда приехали, позиции копали, так я сразу и почуял, ветром донесло. Потом спросил у местных – да, говорят, тут конный полуэскадрон пытался контратаковать, когда французы поперли. Посекли всех из пулеметов… Когда отступили, еще долго крики слышали. Кони кричали. Французы их только через несколько часов добивать начали. И запах этот… Дрянь. Ладно, что-то и я раскис. Пустое это все, бабьи глупости. И не бери в голову, Дирк. Запахи все эти… Главное чтоб голова исправно работала, а остальное – черт с ним.

- Этот эффект объясняется влиянием некротических процессов на обонятельные нервы, - вдруг заговорил «Морриган», хотя его никто не спрашивал, - Проще говоря, частичным ухудшением состояния мозга. Так называемая «Bulbus olfactorius[5]» в силу своего расположения и строения часто является первым барьером, который разрушается тлетворными процессами, проистекающими внутри мертвого тела…

- Заткнись, пустобрех! – грубо оборвал его Ланг, - Полощется там как консервированная грудинка в банке… А ты, Дирк, поменьше с ним болтай.

Приближение тоттмейстера Бергера они с Лангом ощутили одновременно. Переглянулись, кивнули друг другу, выпрямились по стойке «смирно». Тоттмейстер спустился в блиндаж, неловко переставляя ноги. Форма на нем была мятая, сапоги заляпаны грязью – верно, менял в последний раз еще вчера. Дирка удивило то, каким уставшим и постаревшим выглядит всесильный магильер, одним своим взглядом способный обратить в камень любого живого человека. Бергер казался осунувшимся, вялым, кожа на лице натянулась, как у старика, и оттого мешки под глазами выглядели особенно явно. Дирк догадался, что это не первый кофейник, который тоттмейстер опустошил за последние два дня.

- Вольно, - бросил тоттмейстер Бергер, взглянув на унтер-офицеров, - Не на параде.

Тяжело отдуваясь, он подошел к столу, взял трубку, но раскуривать ее не стал, слепо уставился на хлопья табака в чашечке. Сам он мог без труда читать самые затаенные мысли своих мертвецов, но его собственные были надежно сокрыты от всех окружающих. Дирк почувствовал только, что мысли эти тяжелы, неприятны и холодны – как металлическая рукоять пистолета на рассвете.

- Этот фон Мердер – настоящий осел, - вдруг сказал тоттмейстер Бергер, непонятно к кому обращаясь, - Я видел всяких тупиц, и со многими научился находить общий язык, но здесь… Иногда мне кажется, что последних толковых офицеров перебили еще два года назад, а вместо них в мундиры обрядили вчерашних конюхов и водоносов.

Дирк полностью разделял мнение своего мейстера, да и лицо Ланга выражало схожие чувства, но оба не сочли возможным выказывать это вслух. Тоттмейстер Бергер предпочитал молчаливых слушателей.

- Стоило только убрать пылающую головню от его лампасной задницы, как оберст сразу стал считать себя королем положения. Захорохорился, как петух в курятнике. Забывая о том, что если бы не «Висельники», он бы уже считал французских клопов в арестантском вагоне, увозящем его в лагерь для интернированных. Ну и тип… Смотрел на меня, как на прокаженного, просящего подаяние. Мавр выполнил свое дело, или как там говорят господа поэты… Самое паршивое, что сидеть нам с ним придется долго. Утром Хаас передал донесение. Не меньше месяца. Французы наверняка получат подкрепление в ближайшие же дни, а после этого могут припомнить свои обиды за вчерашнее, и устремиться в новую атаку. Голова среднестатистического француза редко способна удержать более одной мысли разом, а уроки они всегда быстро забывают, еще со времен Седана… Нет, нам придется хорошо здесь засесть, господа, и следить за двести четырнадцатым полком как мамка за младенцем. Да, унтер-офицер Корф, это вы правильно подумали про сидение в грязи за компанию… Сейчас все взгляды устремлены на юг, там решается судьба весеннего наступления. А может, и всей войны, кто знает? Так что придется нам терпеть старика-оберста еще какое-то время. Формально, мы приданы ему в усиление. Фактически, оберст мне не указ, я подчиняюсь напрямую Ордену. Но крови мы друг другу, надо полагать, испортим уйму…

- Этот приказ… - осмелился сказать Дирк, - Об отрубании голов…

- Ах да. Полагаю, он не прибавит мне почитателей, не так ли? Да и черт с ними. Я не хочу, чтобы первый же залетный французский тоттмейстер поднял здесь целую армию гниющих покойников. Я имел опыт встречи с агрессивными драуграми и не хотел бы его углублять.

- Вы полагаете, мы можем встретить и тоттмейстеров?

- Полагаю. По счастью, этот кусок болота, на котором мы сидим, не считается самым лакомым, сейчас все глядят на юг. Иначе бы на нас обрушили столько свинца, что окрестные деревья до конца века плодоносили бы металлическими плодами… Но будьте уверены, что наша вчерашняя выходка не останется без внимания. Французы не любят получать щелчки по носу и постараются сделать все возможное, чтобы смыть кровью позорное поражение. Да, я не исключаю, что они нагонят сюда магильеров. Среди которых вполне могут быть тоттмейстеры. Что, не терпится схлестнуться с французскими мертвецами?

Дирк пожал плечами.

- Я бы мог обойтись без этого, мейстер. Пока на мою долю хватает и живых врагов.

- Верно. Пользуясь случаем, благодарю вас за проявленный вчера героизм на поле боя, унтер. Ваш взвод выполнил свою задачу, и выполнил отлично. Несмотря на небольшую путаницу в начале, вы быстро сориентировались и сумели, используя доступные силы, добиться своего. Это отличительная черта хорошего офицера, унтер Корф. Я рассмотрю вопрос о вашем повышении.

Похвала тоттмейстера отчего-то не принесла Дирку удовольствия, напротив, он ощутил неловкость, от которой даже лицо защипало.

- Мой взвод понес существенные потери… - поколебавшись, сказал он, - Вчерашний штурм стоил мне семерых.

- Не считая Классена, которому оторвало руку. Толку от него теперь, как от деревянной пули…

Кто мог донести тоттмейстеру Бергеру про Классена? Конечно, Брюннер, который знал про любую царапину своих мертвых подопечных. Но Брюннер обыкновенно бывал слишком занят, чтобы заниматься такими мелочами. Тоттлебен? Тот бы уж точно не стал выдавать своего бойца, к тому же в обход командира взвода. С другой стороны, тоттмейстеру Бергеру и не требовался информатор. Он мог читать мысли всех «Висельников» с необыкновенной легкостью. Надо думать, бедняга Классен исторг настоящий мысленный вопль, получив увечье, вопль, который, конечно, был расслышан чутким магильерским ухом. Или же тоттмейстеру было достаточно прочитать мысли самого Дирка.

- Да, Классен пострадал, - подтвердил Дирк, - Но он хороший парень, и умелый, хоть и молод.

Тоттмейстер Бергер отложил трубку, так и не раскурив ее.

- Вы хотите сказать, что от него будет толк даже с одной рукой?

Тон его голоса был спокоен и безэмоционален, как у «Морригана». Сейчас Классен был для него не более, чем сломанной вещью. Полезной, но серьезно поврежденной. Он не был уверен, есть ли смысл сохранять ее и не скрывал своих чувств от унтера. «Когда-нибудь он будет так говорить и обо мне, - подумал Дирк, глядя на носки своих сапог. На правом было несколько глубоких царапин, не скрытых ваксой, к левому прилипла метелочка какого-то местного растения.

- Так точно, мейстер. Я полагаю, он может быть полезен роте.

- Вы говорите это всерьез? Или просто выгораживаете своего подчиненного?

Взгляд Бергера, прежде апатичный и скучный, уставился на Дирка в упор, и тот ощутил, как сами собой под этим взглядом сжимаются, прикипая друг к другу, внутренности. Это было похоже на попадание из «Гочкисса» в упор. Под таким взглядом невозможно было лгать. Да и не было проку во лжи – тоттмейстер знал его мысли лучше него самого.

- Я считаю… Я полагаю, что да, мейстер. Классен пригодится нам. Хотя, не спорю, мне очень жаль, что с ним произошло подобное.

- Полагаю… очень жаль… - передразнил тоттмейстер своим прежним, глубоким и сильным, голосом, - Или вы офицер или жалостливый христианин. Одно из двух. Здесь война, здесь не богадельня, где можно собирать призреваемых и убогих, чтоб их жалеть! Если солдат не может выполнять свои обязанности, я заменю его. Вне зависимости от того, чем он вам дорог.

Дирк вспомнил растерянное лицо Классена, безусое лицо вчерашнего мальчишки, которое уже никогда не станет старше, разве что украсится въевшейся под кожу пороховой гарью и незаживающими ранами.

- Полностью согласен, мейстер. Но прошу дать ему срок, чтобы он смог доказать свою полезность Чумному Легиону.

Тоттмейстер забарабанил пальцами по столу. Многие люди совершали подобный жест в минуты рассеянности, бессознательно. Но тоттмейстер Бергер, казалось, наигрывает на грубой столешнице, еще не затертой ладонями, сложную быструю фугу в такт собственным мыслям.

- Вы фронтовик, унтер, - сказал он, равнодушно наблюдая за движениями собственных пальцев, - И иногда я вам завидую. Не в том отношении, что мне не терпится броситься на французские пулеметы, а в том, что вы даже не представляете тех забот, с которыми приходится иметь дело мне.

Дирк усилием воли заставил притухнуть язвительную мысль, закопошившуюся в голове. В минуту подобной сосредоточенности тоттмейстер мог читать мысли своих подчиненных особенно легко. А Дирк сейчас не был уверен в том, что мыслит как подобает заслуженному офицеру и фронтовику.

- Кроме решения боевых задач мне приходится думать и о других вещах, господа. Например, об… забыл, холера… «Об установлении надлежащих моральных взаимоотношений с частями регулярной армии, воинскими и гражданскими учреждениями, а также населением». Попался бы мне автор этого формуляра – приказал бы набить это название, букву за буквой, на его дурном лбу… Подразумевается, что я по возможности должен воздерживаться от удержания в строю лиц, чрезмерно пострадавших в ходе боевых действий, а равно явственно покалеченных и тех, внешний вид которых может подорвать моральное состояние подданных кайзера. Каковы обороты! – тоттмейстер бросил игру на невидимой клавиатуре и повернулся к офицерам, - Проще говоря, местная солдатня при виде безруких и порубленных снарядами мертвецов окончательно теряет желание сражаться за Великую Германию.

- Мы тут второй день, мейстер, - заметил Ланг, - Хотя, ручаюсь, даже самые зеленые новобранцы из двести четырнадцатого уже знают, что мы собираем человеческое мясо и варим его в котлах, изготавливая дьявольские зелья, помогающие нам оставаться в этом грешном и беспокойном мире.

- Второй день, - повторил тоттмейстер Бергер со значением, - И именно поэтому пока все тихо. Но вы и без меня знаете, что начнется потом. Так как знаете, что обычно начинается. Отстиравшие позор с форменных штанов пехотинцы с каждым днем станут все чаще поминать богопротивную мерзость, из окопов которой ветер несет запах падали. Потом начнутся ночные вылазки, потом… Я надеюсь, что Орден прикажет нам сменить расположение до того, как ситуация накалится до предела. И лучше бы французы опомнились поскорее. Чем меньше над головой гудит железа, тем больше в головах возникает пустых и глупых мыслей, уж можете мне поверить, это неизменный закон. Значит вы, унтер-офицер Корф, хотите, чтоб я оставлял в строю всех калек? Чтоб они маршировали перед живыми людьми – безрукие, безногие, порубленные как дрова? Это, значит, должно улучшить наши отношения с людьми фон Мердера?

Хоть тоттмейстер Бергер и не смотрел на него сейчас, Дирк ощущал магильерское внимание. Внимание тоттмейстера было особенного свойства. Схожие чувства рождает ощущение того, что кто-то рассматривает твою фигуру в узкой рамке прицела.

Едва заметный звон воздуха. Легкая щекотка, бегущая по позвоночнику. Тонкий сквознячок предчувствия, коснувшийся щеки.

- Прошу оставить рядового Классена в моем взводе, - твердо сказал Дирк, - С одной рукой или двумя, он полезен взводу «листьев», а значит, полезен и Легиону. И, как вы верно сказали, мейстер, я всего лишь фронтовой офицер. И мне нет необходимости сталкиваться с чужими заботами и формулярами.

- Ого, - тоттмейстер Бергер прищурился, - Судя по тому, как вы раскалились, я уж начал подозревать в вас скрытого фойрмейстера, унтер. Он действительно вам нужен? Черт с вами, берите своего Классена! Только, ради Бога, не выпускайте его из окопа, пока светит солнце. И вообще держите своих мертвецов ниже уровня земли по возможности. Не думайте, что я делаю это из сентиментальности.

- Сложности с пополнением, мейстер? – догадался Ланг.

- Вы на редкость проницательны, унтер. Да, мы уже проверили всех мертвецов до третьего дня включительно. Что-то около четырех сотен. Жертвы французского наступления. Догадайтесь, сколько из них при жизни подали прошение о вступлении в Чумной Легион.

- Двое? – предположил Ланг.

- Пятеро. С учетом того, что мы потеряли восемнадцать человек, это больше похоже на насмешку. К тому же я поднял их три-четыре часа назад, и вы можете представить, как они себя чувствуют. Но это уже ваши сложности, господа командиры взводов. Второму взводу я даю двух, как понесшему наибольшие потери. Остальным по одному. Дирк, выберете себе подходящих. Я их построил возле штаба.

Усталость тоттмейстера уже не казалась странной. Он не сидел у фон Мердера, как сперва подумал Дирк, за бутылкой сухого вина, встречая победные рапорты и сводки о количестве пленных и захваченных орудиях. Он всю ночь напролет бродил по раскисшему зловонному полю от одной кучи мертвецов к другой. Осматривая пиршественный стол Госпожи, обильно усеянный объедками ее трапезы.

Похоронные команды собирают тела, прежде чем закопать их, и раскладывают на брезентовых полотнищах. Иногда от тел остается так мало, что приходится собирать все части, чтобы определить, сколько их было всего. Хлопотное, неприятное занятие. Дирк несколько раз видел работу таких команд, и каждый раз едва сдерживал отвращение – картина была достаточно отвратительна даже для мертвеца.

Мертвые люди на брезенте, много мертвых людей. Некоторые кажутся мягкими, невероятно гибкими, они словно извиваются в чужих руках, осторожно складывающих их ровным рядом. Это свежие, погибшие несколько часов назад. Есть другие, окостеневшие, налившиеся влагой и тяжестью, пролежавшие в земле до нескольких дней. Они – как старая мебель, тяжелая, скрипящая, вырывающаяся из рук. Таких стараются стаскивать на тачках или импровизированных носилках. Если нести по-обычному, может оторваться рука или нога…

Дирк представил, как тоттмейстер Бергер бредет по полю, чавкая подошвами сапог, с отвращением глядя в серое предрассветное небо, которое тоже кажется грязью, но нависшей над головой. Он идет от одной груды тел к другой, где люди уложены друг к другу, как вещи на складе. Где-то они лежат ровно, один к одному, даже выровненные по росту, словно собрались на свой последний смотр. Это если в похоронной команде хороший командир. Обычно мертвецы свалены без всякого порядка, образуя бесформенную кучу, из которой торчат лишь переставшие гнуться руки в оборванных рукавах или без них, да стоптанные сапоги.

Тоттмейстер идет от одной кучи мертвых тел к другой – их много и они хорошо выделяются даже среди перепаханной снарядами равнины. У каждой его встречают люди. Живые люди стоят возле мертвецов, но лицами они неизменно похожи – серая кожа, натянувшаяся на черепе, который вдруг стал угловатым и острым. Живые люди смотрят на все окружающее потухшим взглядом вроде того, что бывает у умирающих животных. Курят, укрывая огонек папирос в скрюченных ладонях, сплевывают в грязь. На приближающегося тоттмейстера Бергера они смотрят с нескрываемым отвращением и страхом. Они отворачиваются от него, и кто-то шепотом желает, чтоб ему оторвало голову снарядом, а кто-то другой шепчет молитву. Старшему приходится встретить его и срывающимся голосом рапортовать: «Осмотрели всех, господин тоттмейстер, прошений о переводе не обнаружено». И тоттмейстер Бергер молча кивает им и бредет дальше, к следующей груде тел, от которой мертвецы смотрят на него невидящими глазами, а живые – с не очень скрываемой ненавистью.

- Толку от этого пополнения, - скривился Ланг, - Пройдет не меньше четырех недель, прежде чем их не стыдно будет называть «Веселыми Висельниками». Толстые совы[6], как у нас говорят. Говорили…

Мейстер взглядом заставил его замолчать. Дирк хорошо знал взгляд и его свойства, поэтому был уверен в том, что это не потребовало от тоттмейстера Бергера применения каких бы то ни было магильерских сил.

- Кем бы они ни были, я советую вам в кратчайший срок привести их в надлежащее состояние. Потому что следующего пополнения мы можем и не дождаться. В четырнадцатом году на каждую сотню покойников приходилось по дюжине добровольцев. Черт, нам приходилось отправлять их всех в тыл, в лаборатории Ордена, в Легионе не хватало для них штатных мест. Знали бы мы, чем все обернется… Сейчас и один мертвец-доброволец на сотню – удача. И то чаще всего из тех, кто воюет уже несколько лет. Что, «Морриган»? Я чувствую, что ты желаешь что-то сказать.

- С вашего позволения, мейстер, - даже в сухом нечеловеческом голосе «Морригана» слышалась особенная почтительность, когда он обращался к Бергеру, холодная математическая вежливость, - Я бы заметил, что практика подачи прошений о переводе в Чумной Легион после смерти весьма неэффективна, особенно в последнее время. Даже те люди, которые подписывают его, делают это не по собственной воле.

- Поясни, - потребовал тоттмейстер Бергер, - Ты говоришь о принуждении? Как можно заставить человека завещать кому-то свое тело после смерти?

- У меня есть соответствующая информация. Некоторые командиры фронтовых частей заставляют подписать прошение своих подчиненных, уличенных в серьезных преступлениях, таких как дезертирство, измена или паникерство. Их ставят перед выбором – полевой суд или Чумной Легион после смерти в бою. И, насколько мне известно, далеко не все выбирают трибунал.

- Я не удивлен. Значит, используют наш Легион как пугало? Надеюсь, это дает хороший воспитательный эффект.

- Насколько мне известно, очень внушительный, мейстер. Полевой трибунал может напугать, но этот страх быстро проходит. Показной расстрел лишь ограниченное время действует на свидетелей, поскольку те видят смерть десятков людей ежедневно. Человеческая психика склонна прятать эти впечатления, растворять в общем фоне. Прижизненное зачисление в Чумной Легион куда эффективнее. Человек еще жив, еще ходит и говорит, но все окружающие, да и он сам, знают, что он – будущий живой мертвец…

Тоттмейстер Бергер оборвал его нетерпеливым жестом.

- Довольно, «Морриган». Значит, надежда Германии в скором времени будет лежать на плечах мертвых мародеров, насильников и дезертиров. Представил бы когда-нибудь такое Железный Канцлер[7] – его бы хватил удар. Все, господа, болтовня окончена. У меня, как и у вас, еще много дел. Унтер Корф – вы свободны. Принимайте пополнение и располагайтесь. Особых приказов нет, готовьте укрепления к долгому сидению, подгоняйте снаряжение, натаскивайте новичков. И вот что, сведите к минимуму контакты с… прочими. Двести четырнадцатый сидит на расстоянии в два броска гранаты, чем меньше мы будем встречаться с пехотой, тем лучше. И сами старайтесь не попадаться фон Мердеру и его штабным котам на глаза. Сутки назад они были готовы шить из носовых платков белые флаги, а теперь уже ходят индюками. А индюк, господа унтер-офицеры, самая тупая и злобная птица из всех, мне известных. Просто не хочу, чтобы… вышло что-нибудь не то. Ланг, вы останьтесь здесь, хочу выслушать ваш рапорт по всей форме.

Дирк отдал честь и выбрался из блиндажа, скользя негнущимися подкованными подошвами по слизким ступеням, уже порядком занесенным грязью. Из-за сизой дымки выглянуло солнце, само кажущееся блеклым и сырым, как блин из скверного теста. От него не стало ни теплее, ни суше.

Пополнение терпеливо ожидало его, выстроенное шеренгой. Шеренга получилась короткой. Чтобы увидеть ее всю не приходилось даже поворачивать головы. Пятеро мертвецов стояли по стойке «смирно» и лишь наметанный в таких вещах глаз Дирка различил, каких трудов им это стоило.

Первый день после воскрешения. Начало страшного пути. Словно проснуться, но не из сновидения в явь, а из яви – в страшный ночной кошмар. И самое страшное в нем – постепенное понимание, которое приходит не сразу. Понимание того, что с тобой случилось.

Гадостные ощущения, это Дирк помнил и по себе. Рассудок, к которому прикоснулась сама смерть, не сразу понимает, что произошло. Из-за этого всякий живой мертвец долгое время пребывает в состоянии полузабытья. Он никак не поймет, что произошло, и почему последний стон агонизирующего тела и соленый вкус крови на губах вдруг сменяются не мягкой манящей темнотой, в которую он уже было шагнул, но совершенно другими картинами. Никак не вспомнит, кто он и как его зовут. И почему у него в груди маленькое аккуратное отверстие от винтовочной пули, которое отчего-то совсем не болит.

Дальше у каждого происходит по-своему.

Некоторые принимают все на удивление легко, такие могут встать в строй за пару дней. Другие могут переживать с неделю, находясь в состоянии тихого помешательства – тут уж только тоттмейстер может на них повлиять. Чаще всего они часами сидят и смотрят в пустоту, бездумные и неподвижные. Или бродят как сомнамбулы, спотыкаясь и падая, действуя окружающим на нервы. От таких хлопот не много, такие обычно привыкают. Кто раньше, кто позже, но все. Такие способны смириться.

Бывает и третий сорт, совсем скверный. Говорят, это от повреждения мозга, но Дирк полагал, что дело тут в человеке. Некоторые просто не могут стать мертвецами. Они впадают в буйное помешательство, их тело подчиняется внезапно вспыхнувшему закону самосохранения, не обращая внимания на то, что тело это мертво, как рыба из вчерашнего улова. И закон этот – не более чем язычок огня, вспыхнувший в насквозь мокром очаге.

Они перевязывают собственные раны, не обращая внимания на то, что кровь из них не течет и сердце давно перестало биться. Они пытаются найти свои части, в которых прежде служили. Не понимая, отчего при их виде вчерашние сослуживцы, не раз спасавшие жизнь, бледнеют и встречают отборной руганью и прикладами. Такие, как правило, не пригодны для службы в Чумном Легионе. Их мозг разрушает сам себя, обрывая хрупкие связи, которые делают из него личность, и эта личность разлагается, как брошенный в болоте мертвый конь. Кончают они плохо, их или рубят на части солдаты или упокаивает тоттмейстер.

Эти пятеро еще толком не пришли в себя, Дирк понял это по немного осоловевшим глазам. Еще не сообразили, почему они стоят здесь, не поняли, что вся их предыдущая жизнь закончилась раз и навсегда. Но, кажется, особых хлопот с ними не будет. Выглядят сносно. Про себя Дирк решил, что сделает все возможное, чтобы привести их в форму. Два мертвеца не восполнят потери «листьев» в минувшем штурме, но вряд ли ему перепадет еще хоть что-нибудь в ближайшие недели.

Лицо одного из мертвецов показалось Дирку знакомым. Это было странно - прежде ему никогда не случалось встречаться с двести четырнадцатым полком. Хорошее лицо, открытое, хоть и подпорченное несколькими запекшимися бороздами на щеке, полученными еще при жизни. Дирк опустил взгляд и, только увидев на груди у мертвеца грязно-багровые лохмотья, сообразил, с кем имеет дело. Этому способствовала также форма и обрывки амуниции, выдающие штурмовика, а не обычного пехотинца. Сапоги со специальными вставками, прикрывающими колени, крепления для ручных гранат, две кобуры, обе уже пустые, чехол от саперной лопатки, висящий не на бедре, а между лопаток – все это выдавало недавнего подчиненного Крамера. Дирк уже вспомнил, где он видел это лицо.

Возле французского штаба. Тогда это лицо было таким же безжизненно-бледным и пустым. Но выглядело оно иначе, может, из-за гримасы боли, оставшейся на нем после смерти. Этого парня французы прикололи пикой к стене, оставив умирать. И вот теперь он стоит перед Дирком, глядя перед собой сонным равнодушным взглядом, какой бывает у долго дремавшего на солнцепеке человека.

- Кто вы? – требовательно спросил его Дирк.

Особенный тон голоса, дарованный во всем мире лишь унтер-офицерам, заставил мертвеца пробудиться, веки дернулись.

- Рядовой двести четырнадцатого пехотного полка Мартин Гюнтер, господин унтер-офицер!

- Хорошо. Шаг в сторону. Пойдете со мной.

- Слушаюсь!

Взгляд «штосс-труппена» вновь потух, голова упала на грудь. Происходящее с ним сейчас он, должно быть, воспринимал сном. Причудливый и жутковатый сон, в котором окружившие его французы волокут к стене и протыкают стальной иглой. И боль такая, что даже странно, как не проснулся... Потом минута черного забытья – и какой-то унтер-офицер в непривычной серой форме спрашивает его, кто он… Глупый, дурацкий сон, который, конечно, скоро закончится…

Дирк мог ему только посочувствовать. Он знал, чем заканчиваются подобные сны.

Его взгляд заскользил по оставшимся в строю. Все эти люди были ему незнакомы и Дирк воспользовался данным ему мейстером правом выбора, чтобы выделить наилучшего. Окажись Дирк последним в очереди, другие командиры взводов оставили бы «листьям» самый плохой и негодный товар. Это было в традиции «Веселых Висельников» и не осуждалось тоттмейстером.

Здоровая конкуренция должна существовать не только среди живых.

Первым был здоровяк-ефрейтор с блестящими гербовыми пуговицами на воротнике. Ефрейторов и унтеров обычно брали в первую очередь: вбитая годами службы железная дисциплинированность часто помогала им свыкнуться с новым положением быстрее прочих. Но этот не понравился Дирку – стоял как-то криво, наклонившись в сторону. Судя по всему, осколок снаряда, превративший низ живота и бедро в прикрытую лохмотьями кашу, основательно задел берцовую кость или позвоночник. С такими Дирк предпочитал не связываться – взвод «листьев» всегда полагался на внезапность и неожиданность. И плетущийся позади всех «Висельник» мог изрядно спутать планы командиру своего отделения. Дирк не собирался преумножать головную боль Тоттлебену, Мерцу или Клейну.

Следующий оказался его коллегой, унтер-офицером. Вместо потерявших цвет лохмотьев, составлявших обычно полевую форму, он был облачен в новенькую kleine Dienstanzug[8], лишь немного заляпанную грязью и кровью, а на голове имел фуражку с козырьком и кокардой цветов Бадена – красный на оранжевом.

- И как тебя сюда занесло? – пробормотал Дирк, оглядывая его со всех сторон, - Ну да теперь все одно, считай, что приписан. Баден, надо же…

Унтер, судя по всему, был «шальным», как выражались солдаты, не местным, и к двести четырнадцатому полку не имел отношения. Может, ехал из увольнительной к себе в часть, да и попал ненароком аккурат под французский артобстрел. Подобная ирония судьбы давно была привычна на фронте и редко кого могла удивить. Причину смерти можно было установить сразу, две или три пули оставили в правой стороне груди маленькие взлохмаченные по краям отверстия. Хорошая рана, чистая, лопатка и плечевой пояс не получили серьезных повреждений, пули прошли навылет, непоправимо изуродовав хорошее сукно форменного кителя. Но Дирку не понравился взгляд унтера, мутный, как и у прочих, но в придачу какой-то плавающий. Да и зрачок, кажется, один больше другого… Дирк сорвал с мертвого унтера фуражку и выругался сквозь зубы – даже через запекшиеся в кровавую корку волосы было видно, что затылок в одном месте вмят внутрь. Возможно, унтер в падении наткнулся головой на камень. Или же его, уже мертвого, зацепила копытом лошадь. В любом случае, это автоматически исключало его из взвода «листьев». Дирк старался не брать мертвецов с травмами мозга, так как по опыту знал об их ненадежности. То, что мейстеру удалось его поднять, еще ни о чем не говорило.

Тоттмейстер Бергер, как шутили в роте, мог бы и чучело медведя с соломой вместо мозгов заставить танцевать. Но мертвец с поврежденным мозгом – не лучшая находка для взвода. Никогда не знаешь, что он выкинет и не рехнется ли в самый неподходящий момент.

Дирк хорошо помнил рассказ Йонера о схожем приобретении. Командиру первого взвода достался мертвец, череп которого оказался пробит пистолетной пулей, не повредившей критически мозга. Это не мешало мертвецу выполнять приказы до тех пор, пока «сердца» Йонера не оказались во вражеской траншее под плотным огнем. Близкий разрыв минометной мины всколыхнул остатки мозгов и «Висельник» с дыркой в голове, размахивая палицей, устремился на своих сослуживцев. Тем пришлось забить его на месте топорами и цепами, прежде чем тоттмейстер Бергер успел вмешаться, и лишь по счастливой случайности других жертв не последовало. Дирк не собирался испытывать судьбу.

Третьего мертвеца он забраковал сразу же. Судя по всему, последние два дня тот лежал где-то в поле, уткнувшись лицом в лужу. Несмотря на обычные в этих краях весенние заморозки, сырости хватило времени, чтобы сделать свое дело. Щека, висок и половина лба были украшены обширным неровным пятном, отливающим черным, серым и синим – словно кто-то впрыснул под истончившуюся кожу полный шприц чернил. Тоттмейстер остановил процесс некроза, прежде чем тот разрушил мозг, но про лицо этого сказать было нельзя. Пройдет едва ли две недели, прежде чем кожа начнет слазить с черепа.

«Не пойдет, - подумал Дирк, - Мало мне Тихого Маркуса, писанного красавца… Постоянно эту рожу перед глазами видеть? Нет уж. К тому же мейстер сам предостерегал относительно морального взаимоотношения или как его там…»

Оставался только последний, но Дирк сделал вид, что внимательно изучает всех четверых. Последний не был образцовым солдатом и при жизни – невысокого роста, весьма щуплый, тощий, да еще и сутуловат. Как и многие другие солдаты в девятнадцатом году. Но в нем не было заметно никаких серьезных дефектов, и это уже было поводом для оптимизма. Лицо скучное, ничем не примечательное, и смерть тоже скучная – крошечный осколок вошел над левой ключицей, оставив неровное отверстие.

- Как вас зовут, рядовой?

- Петер Клемм, господин унтер-офицер! – отозвался тот нечетко. Возможно, губы тронуты некрозом, или просто говор такой. Сейчас это уже не имело значения.

- Тоже за мной. Шагом марш! А ты, Шеффер, иди позади и следи за этими вояками, еще потеряем кого…

[1] (нем.) Granatfullung – немецкое название пикриновой кислоты, использовавшейся в снарядах в качестве ВВ.

[2] (лат.) – «Храм науки»

[3] Луи Антуан Друо (1774—1847), артиллерийский генерал, сподвижник Наполеона.

[4] «Сто дней» - период повторного правления Наполеона I после бегства с о.Эльба.

[5] (лат.) – внутричерепное образование, первый центральный отдел обонятельной системы.

[6] Dicker Uhu (толстая сова) – прозвище «длительно негодных к строевой службе» - D.U., dauernd untauglich

[7] «Железный Канцлер» - прозвище Отто фон Бисмарка.

[8] «Малая служебная форма» - офицерская форма для повседневного ношения.