Не записывай человека в покойники,

пока сам не увидел труп.

И помни, что даже тогда

можно ошибиться.

Фрэнк Херберт

…первая граната лопнула совсем рядом, Дирку показалось, что глаза в глазницах его черепа от ударной волны чуть не врезались друг в друга. Зубы заскрежетали в дёснах, а голову мягко мотнуло в сторону. Неприятное ощущение – словно кто-то ударил в лицо тяжелым резиновым молотом. Еще одно тусклое металлическое яйцо шлепнулось в грязь неподалеку, выставив на поверхность ребристый бок осколочной рубашки. Дирк, прикрывая голову локтем, попытался вжаться в стену, пока хронометр в его голове, сбитый предыдущим разрывом, неровно отсчитывал секунды. В такой момент время всегда скачет непредсказуемо, и часто кажется, что прошло уже полминуты, а граната все не взрывается. Мозг торопливо перебирает варианты – бракованный взрыватель, подпорченный водой шеддит[1], не выдернутый предохранитель… - а тело корчится в спазме, как будто уже обожжено сокрытым в стальной скорлупе огнем.

Разрыв. Осколки забарабанили по броне – неприятный царапающий звук – и по стене, к которой прижался Дирк. На него осело целое облако пыли, деревянной трухи и грязи. Как и многие ветераны окопной войны, Дирк рефлекторно открывал рот, чтоб ударная волна не разорвала барабанные перепонки, и теперь на зубах хрустела всякая дрянь, которую толком даже не выплюнуть. Особенно неудобно, когда твои слюнные железы почти не функционируют, и во рту сухо, как в старом колодце. Рядом с ним шлепнулась фляга, забытая кем-то на бруствере, и принявшая в себя несколько осколков. Неровные треугольные отверстия в ней служили хорошим напоминанием о том, что могло бы стать с его собственной головой, действуй Дирк хоть немногим медленнее.

- Гранаты к бою! – крикнул Дирк, и сам метнул гранату по высокой дуге, надеясь, что «колотушка» перелетит через препятствие и упадет в смежную траншею, - Не дайте этим недоноскам прижать нас к земле!

Французские гранаты Лемона имели достаточно слабое осколочное действие, но в условиях окопной войны это доставляло больше проблем их противникам, чем самим французам – осколки летели недалеко, но кучно, и зачастую способны были найти слабое место даже в толстых доспехах «Висельников».

Штейн высунулся в проход и тотчас дернулся, резко, как от удара электрическим током, дважды что-то громко лязгнуло, и в его наплечнике появилась маленькая вмятина, а в районе правой стороны груди – мятая неровная дыра размером с палец. Кажется, он ее даже не заметил. Приподнял «Льюис» одной рукой и выпустил длинную очередь, усеяв грязь под ногами россыпью дымящихся гильз. Он еще вспомнит недобрым словом французов, когда будет снимать свой доспех и обнаружит, что половина ребер торчит в разные стороны, как булавки из подушечки.

То, что штаб «Висельники» нашли, было ясно даже без схемы. Французы, которые ждали их здесь, отличались необычайной яростью, и не сдавали без боя ни шага, сражаясь то ли с безумной отвагой, то ли с отчаяньем обреченных. Кажется, это опять были гренадеры – Дирк так толком и не разобрал в грохоте и дыму. Его отряд нагрянул внезапно, выйдя обороняющимся во фланг, но те быстро сориентировались и обрушили на «Висельников» столько огня, что Дирк счел за лучшее не форсировать наступление. Кто бы ни оборонял штаб, эти ребята понимают, что отступать им некуда и биться будут как живые мертвецы, до тех пор, пока головы на плечах.

- De retour à la porcherie, sales Boches! – крикнул кто-то басом, и Дирк в очередной раз подумал, какой же уродливый и неприятный для человеческого уха этот французский язык, все слова которого как будто разбиты вдребезги и хаотично склеены.

- Что он там несет? – поинтересовался он, прижимаясь спиной к стене.

- Грязные боши… Убирайтесь… кажется, что-то про свинарник, - подумав, сообщил Юльке.

- Ладно, в любом случае это не было похоже на просьбу о капитуляции…

- Их мамаши еще запросят капитуляцию, когда фронтовой бордель…

- Лезут! – вдруг крикнул Штейн, прячась обратно вместе с пулеметом, - Готовьтесь!

Самое глупое слово – «готовьтесь». Когда ты здесь, ты всегда готов к тому, что очередная пуля, срикошетив от стены, снесет тебе половину головы. Или очередной француз вдруг окажется более ловким, чем тебе представлялось, и всадит в горло свой нож. К чему совершенно точно нельзя быть готовым, так это к тому, что когда-нибудь это кончится. И, перехватывая свой молот обеими руками, Дирк ощутил это совершенно отчетливо. Вся его жизнь пройдет здесь, и никакой другой за ней уже не будет. Не для него, и не для ребят из Чумного Легиона.

Услышав треск досок под чужим сапогом, Дирк перенес вес тела на левую ногу, и, помедлив на всякий случай, еще полсекунды, с силой отправил молот в сторону прохода. Расчет оказался верен, первый же француз, пытавшийся проскочить в траншею, угодил головой под удар стального бойка, и, зашатавшись, отвалился в сторону, как отрезанный от хлеба ломоть.

Его приятель, перескочив через дергающееся в конвульсиях тело, обрушил на Дирка приклад карабина. В иной ситуации это было бы хорошей затеей, иногда прикладом можно покалечить противника эффективнее, чем штыком или палицей. Но только не в том случае, если противник облачен в толстый стальной доспех. Приклад сухо треснул и разлетелся на несколько частей, встретившись с плечом Дирка. Обратным движением молота Дирк вогнал окованную медью рукоять гренадеру поддых, и тот выгнулся дугой, отчаянно пытаясь набрать в грудь хоть немного воздуха. Следующим ударом, коротким и экономным, Дирк проломил ему затылок.

Управляться с молотом было удобно, созданный для работы инструмент не подвел его ожиданий, легко забирая чужие жизни. Даже плотницкий инструмент может стать практичным орудием убийства. Ничего удивительного.

Дирк помог замешкавшемуся Шперлингу, который явно стал слишком стар для рукопашной и неловко пытался блокировать удары французов, вместо того чтобы бить самому. Гренадеры, безошибочно определив в нем слабину, обступили Шперлинга со всех сторон и, конечно, разорвали бы в клочья, если бы не подоспели остальные «Висельники». Дирк находился метров за десять от них, а через его проход лезли все новые французы, поэтому он подхватил первое, что попалось ему под руку, и швырнул в спину ближайшего из них. Это был пулеметный диск, он ударил француза в бедро, вывернув ногу под неестественным углом, и заставил завертеться на месте. Может, Шперлинг с годами и утратил сообразительность, но рефлексы все еще были при нем – удар тяжелого стального кулака поднял охромевшего гренадера в воздух и отшвырнул в сторону.

Второго прикончил Варга. В его движениях не было той плавной смертоносности, с которой действовал обычно Тихий Маркус, но недостаток грациозности хорват компенсировал избытком ярости. Удар широкого тесака не был направлен в голову, Варга намеренно бил ниже. Он никогда не убивал противника первым же ударом. Отсеченная рука, все еще сжимавшая короткий заточенный штырь, упала в грязь, и хлынувшая кровь быстро изменила ее цвет на багрово-серый. Как у вина, вылитого в ведро с помоями. Это не удовлетворило Варгу, полоснувшего обмершего от боли француза по животу. Тонкая сталь слоеной кирасы могла служить защитой от обычного ножа, но не от подобного тяжелого тесака. Гренадер рухнул на колени, прижимая уцелевшую руку к животу, который состоял из одной открытой раны с расходившимися краями. К счастью, его милосердно добил Штейн. Иначе Варга еще долго мог упражняться в своем отвратительном искусстве.

А потом где-то рядом короткой очередью прогрохотала «Ирма», и сразу нескольких французов, которые перли на Дирка, выставив пики, разметало в разные стороны, как деревянные кегли.

Противотанковый пулемет не оставлял раненых, его пули заставляли человеческие тела взрываться подобно наполненным водой пакетам. Короткое звяканье попадания, и тотчас – скрежет разворачивающейся стали, слышимый, когда кираса раскрывается словно по выкройке, высвобождая шлепающиеся на землю внутренности.

Атака французов была яростна и, в другое время, Дирк подумал бы о том, как отвести своих мертвецов, сберегая силы для контратаки. Теперь, когда у него было два пулемета, включая смертоносную «Ирму», все закончилось в несколько минут – «Висельники» приняли удар, немного подавшись назад, и перемололи атакующих, как мельничные жернова.

- Не останавливаться! - отрывисто сказал Дирк Тиммерману, взявшемуся чистить свой пулемет от мгновенно налипшей грязи, - Мы будем двигаться вперед, пока не выжжем это змеиное гнездо. Или не услышим «Санктус[2]»!

- Гимны мне ни к чему, господин унтер… Я из неверующих. А вот французские ругательства я бы мог слушать бесконечно…

Где-то неподалеку взорвалась еще одна граната, оставив в ушах неровный вибрирующий звон.

- Наши уже там! - отчетливо крикнул Тиммерман, почти прижавшись шлемом к лицу Дирка.

- Отчего ты решил?

- Выстрелы. Кто-то уже прорвался к штабу.

Выстрелы? Дирк прислушался и как будто расслышал частые пистолетные хлопки, доносившиеся с той стороны, где, судя по схеме, располагался штаб. Без сомнения, где-то там шел бой, и весьма ожесточенный. Значит, кто-то прорвался к штабу прежде «Висельников».

- Пистолеты хлопают, - убежденно сказал Штейн, замерший по другую сторону прохода, - Головой ручаюсь, наши.

Мертвецы переглянулись. «Веселые Висельники» редко брали на штурм пистолеты.

- Полагаю, мы можем поздравить лейтенанта Крамера, - пробормотал Дирк, криво усмехнувшись, - Он добился своего. Первый проник в штаб.

- Вопрос в том, осталось ли от него достаточно много, чтобы можно было прицепить «Железный крест» на останки, - проворчал Мертвый Майор, подбирающий одной рукой французские гранаты.

- Шансов мало, - кивнул Тиммерман, - Если я не ошибаюсь, он двинулся по прямой и теперь в самом аду. Много у него людей было?

- Не больше дюжины.

- Ему не стоило соваться вот так.

- Вы плохо знаете нашего лейтенанта Крамера, рядовой Тиммерман, - Дирк вздохнул, - А теперь, полагаю, и вовсе никогда не сможете с ним познакомиться. Разве что мейстер и в самом деле рекрутирует его в Чумной Легион. Этот упрямый осел полез в самое пекло вместо того, чтобы подождать поддержки или хотя бы обойти лягушатников с фланга.

Дирку показалось, что где-то неподалеку взорвалась граната – лицо вдруг обдало волной теплого воздуха. Но разрыва не было, и звона в ушах тоже. Дирк провел холодной стальной перчаткой по щеке, ничего не понимая. Жар, плывущий в воздухе, в какую-то секунду достиг наибольшей температуры. Наверху, на поверхности, затрещала враз высохшая и обугленная трава. Почти сразу жар стал таять, уступая место холодной фландрийской сырости. Что-то подобное испытывает человек, который в дождливый холодный день вдруг наклонился над жаркими багровыми углями кострища.

- Ух, - выдохнул Штейн, отворачиваясь, - Вы почувствовали? Чертовы пуалю притащили огнемет!

Дирк взглянул на Юльке, потом на Мертвого Майора и на Тиммермана. По крайней мере четверо в их штурмовом отряде понимали, что это значит. Штейн был слишком молод. Шперлинг вряд ли толком понимал, где находится. А о чем думал Варга, вряд ли вообще кто-то знал.

Неподалеку кто-то заверещал и пальба, на краткий миг смолкшая, возобновилась, но теперь в паническом рваном темпе. Так стреляют люди, слишком напуганные чтобы взять цель в прицел.

Дело плохо. Дирк в задумчивости погладил ладонью боек молота, уже изуродованный в некоторых местах следами столкновения со сталью. Штейн удивленно глядел на унтер-офицера, не понимая, отчего тот медлит с приказом. Они славно сбили спесь с французских гренадер, разбили наголову их отряд, теперь самое время устремиться вперед, развивая успех, ведь штаб совсем рядом, может в каких-нибудь пятидесяти метрах…

- Это не огнемет, - сказал одноглазый Юльке, когда стало понятно, что командир не собирается нарушать тишину, - Чувствуешь запах?

- Нет, - Штейн помотал головой.

- От огнемета разит, как от керосиновой лавки, - пояснил гранатометчик без особой охоты, - А тут другое. И дыма не видать. Понял, ты, воробей? Фойрмейстеры здесь.

- Фойрмейстеры?

Мертвецы не способны бледнеть, да и не рассмотришь цвет лица за хищно оскаленными чертами шлема, но Дирку показалось, что молодой «Висельник» побелел как молоко.

- Да, парень. И если тебе страшно, представь, что это просто такие большие зажигалки.

«…которые могут превратить тебя в серый пепел за двести шагов по мановению пальца», - хотел было добавить Дирк, но сдержался. Нечего нервировать Штейна, самому бы страх унять. И можно бесконечно уверять себя в том, что этот подкожный беспокойный зуд, томящий изнутри, не страх, а просто секундная слабость, растерянность – бесполезно лгать самому себе. «Хороший солдат – не тот, кто не боится, а тот, кто боится в свободное от непосредственной службы время», - вспомнил он собственную старую шутку. И подмигнул Штейну:

- Рядовой Юльке прав. Не все магильеры смертельно опасны. В сущности, они обычные люди, пусть и способны на всякие фокусы. И умирают они в точности как обычные люди. А вот им впору нас бояться. Потому что мы – не обычные люди. И умираем мы тоже… иначе.

Пока он говорил, успокаивая Штейна, рациональная часть его сознания, которой не мешали ни крики в отдалении, ни хлопки гранат, уже все просчитала. Они рассчитывали, что придется схлестнуться с вражескими магильерами. Но на штабных картах это выглядело совсем иначе. Штаб должны были окружить несколько штурмовых групп, и стиснуть со всех сторон. Как рука в бронированной перчатке стискивает податливое горло. Из такого капкана не ускользнуть и целому взводу фойрмейстеров. Но ситуация сейчас сильно отличалась от той, что осталась сереть неровными линиями на бумажных листах. Семь «Висельников» при двух пулеметах – серьезная сила по любым меркам. Но если в штабе действительно фойрмейстер… Или даже не один, а двое. Или – Дирк прикрыл глаза – отделение фойрмейстеров… Мертвецов испепелят за минуту.

Подхлестывая его мысли, в воздухе вновь пронеслась волна тепла. Тепла тревожного, чересчур сухого, режущего глаза нестерпимым жаром. Кто-то вновь закричал от нестерпимой боли, но тут же замолк. Неудивительно. Пламя из огнемета может терзать тебя полминуты, прежде чем превратит в смрадный труп. Невидимый огонь фойрмейстеров куда быстрее и милосерднее. Он окутывает тебя с ног до головы, и одновременно - изнутри. И человеческое тело вспыхивает как сухая тряпка от солдатской зажигалки. Такое пламя не сбить, не погасить. Это пылает сама плоть. Этому огню не требуется топливо или кислород. Как господину тоттмейстеру Бергеру не требуются анисовые капли, чтоб поднимать мертвецов из могил.

- Надо закрепиться здесь, - сказал Тиммерман, механически очищая стальное тело своей Ирмы от налипшей грязи, - Дождаться бы еще нескольких штурмовых групп…

Дирк отчего-то вспомнил лицо лейтенанта Крамера. Искаженное яростью. Лицо человека, который считал, что война – это дело живых, и не собирался сидеть за спинами тоттмейстерских кукол. Конечно, лейтенант уже мертв, судя по затихающим звукам стрельбы и изредка накатывающим волнам тепла, а его безрассудный отряд уже превратился в пепел. Может, осталось двое или трое из его отряда. Идти им на помощь не только бесполезно, но и глупо. За нескольких свежих мертвецов «Веселые Висельники» заплатят семью своими бойцами.

«Он сам виноват, - расслышал Дирк собственный внутренний голос, спокойный и беспристрастный, - Он был просто безмозглым вздорным мальчишкой, а война не щадит таких, как он. Он умер только потому, что был нагл и самоуверен».

Это было правдой.

- Приготовьтесь к штурму, - сказал Дирк вслух, - Проверить ножи и запас гранат.

Кажется, на него уставились все «Висельники». Юльке был растерян и по его лицу было видно, что одноглазый гранатометчик колеблется – не послышалось ему в грохоте боя что-то такое, чего не говорил командир. Лиц остальных Дирк не видел, но мог предполагать их выражение. Даже обычно невозмутимых «Веселых Висельников» можно было сбить с толку.

- Пошевеливайтесь! Я хочу постучаться в их входную дверь через две минуты.

Тиммерман склонил голову, молчаливо подтверждая приказ. До тех пор, пока над головой у него было небо, а в руках – «Ирма», он собирался выполнять приказы. Пожалуй, если бы Дирк скомандовал ему отправляться прямиком в ад, он лишь уточнил бы направление.

- Господин унтер… - Юльке осекся, - Вы сказали, штурм…

- Я так сказал, рядовой! - Дирк добавил в голос характерную нотку, которая обычно давалась ему без труда. Теперь он говорил не как добрый старый Дирк, а как настоящий унтер-офицер, отчетливо и громко. Подобные интонации могут гипнотизирующее влиять на солдат. И Юльке безотчетно выпрямился по стойке «смирно», остальные последовали его примеру, - Мы штурмуем штаб своими силами. Тиммерман – впереди, огневое прикрытие. Не задерживайся, просто оглуши их. Занимай позицию за вторым поворотом и обеспечь нам безопасный фланг. Штейн, идешь последним.

Дирк быстро отдавал приказы, почти не задумываясь. Рациональная часть его сознания, все это время твердившая, что идти вперед – самоубийство, оказывается, успела уже составить схему штурма.

- Не терпится засунуть голову в петлю? – насмешливо спросил Мертвый Майор, единственный, кто позволял себе перечить командиру, - Я видел фойрмейстеров, и я знаю, на что они способны. Тот молодой лейтенант уже пострадал из-за своей глупости. Отправившись за ним, мы лишь покажем, что ничем не умнее его.

- Боитесь смерти, рядовой? – усмехнулся Дирк.

Это было серьезным замечанием. Даже грубым, учитывая то, как Мертвый Майор относился к своему формальному разжалованию в рядовые. Но «Висельник» не оскорбился.

- Не хочу чтоб говорили, будто я умер как дурак, - спокойно ответил он, - А смерти я давно не боюсь.

Это было в его духе. Мертвый Майор часто относился с показным безразличием к субординации, и только потакание этой немыслимой в обычной части слабости, могло раскрыть его широчайший потенциал. Сейчас он был нужен Дирку. Его выучка, его опыт, его выполняющее приказы тело. Значит, в краткий миг надо было сломать Мертвого Майора, перебить его противоречивый дух старого упрямца. Чтобы зарядить и окружающих и самого себя верой в благополучный исход сумасшедшей затеи.

- Тогда выполнять, рядовой! Это мой приказ как унтер-офицера! Если вы отказываетесь… В Чумном Легионе нет полевых трибуналов. Но то, что сделает с вами тоттмейстер Бергер, не понравится даже вам.

Они смотрели друг на друга, и в необычно светлых глазах Мертвого Майора, ироничных и уверенных, Дирку померещилась лишь снисходительная усмешка. Это был вызов командирским полномочиям, и в этот раз Дирк не собирался спускать Мертвому Майору подобную дерзость. Оспаривать приказы старшего по званию… Будь он хоть генералом в прошлой жизни, но всему есть предел. И сейчас «Висельники», быть может, замерли на том пределе, который разделяет существование и несуществование. Его мертвецы могут подшучивать над ним, если им захочется, не уважать его офицерский авторитет, но они будут выполнять его приказы в бою. Даже если ему придется принять самые жесткие меры.

- Так точно, господин унтер-офицер, - Мертвый Майор козырнул, нарочито по-уставному, безмолвный поединок кончился. Но не поражением, а технической ничьей,- Я жду ваших приказов.

Дирк мысленно вздохнул от облегчения. Может, уступчивость Мертвого Майора была лишь показной, но сейчас главное было в том, что тот смирился с верховенством унтер-офицера. «Может, это сломает то подобие дружбы, что было между нами, - подумал Дирк, отворачиваясь, - Но сейчас это не имеет значения».

- Еще кто-то из нижних чинов желает сообщить мне свои соображения? – он обвел взглядом «Висельников». Тиммерман, Юльке, Шперлинг, Варга, Штейн.

Никто не отвел взгляда, и в их глазах Дирк прочел спокойную решительность настоящих вояк, всегда отличавшую мертвецов тоттмейстера Бергера. Эти мертвецы верили ему, и готовы были выполнять его приказы. Прекрасно понимая, что каждый приказ может стать для них последним. Дирк почувствовал легкое ощущение гордости. Это чего-то да стоило.

- Все внимание на магильеров, - сказал он, - Выявлять и уничтожать в первую очередь, любыми средствами. Ценой собственной жизни, если потребуется. Помните, им не надо много времени для того чтобы превратить вас в пепел. И заклинаний они тоже не читают, как сказочные колдуны. Наш шанс – это внезапность.

«И еще страх, - добавил он, уже про себя, - Магильеры – тоже люди, пусть и с колоссальными возможностями. Увидев вынырнувших из-под земли окровавленных мертвецов с оружием наперевес, они наверняка потеряют душевное равновесие. По крайней мере, я сделаю все возможное для этого».

- Пленные? – лаконично уточнил Юльке, поигрывая «свинобоем».

- Только офицеры.

В этой фразе содержалось все необходимое. Его поняли.

Они еще слышали близкую стрельбу, но куда менее плотную. Изредка она перемежалась глухими разрывами гранат и волнами невидимого жара. Что бы ни происходило в штабе, бой был почти закончен. И Дирк слишком хорошо знал способности французских фойрмейстеров, чтобы усомниться в его результате. Должно быть, вся эта затея со штурмом вообще глупа, насколько глупой может быть любая незапланированная атака при отсутствии подавляющего преимущества. Скорее всего, никакого Крамера они уже не найдут, а найдут в лучшем случае груду горелых тряпок, перемешанных с золой. И даже опуская эти скудные останки в спешно вырытую неглубокую могилу, его сослуживцы не будут полностью уверены в том, что они принадлежат именно лейтенанту. Как и огнемет, фойрмейстер обычно делает своих жертв похожими после смерти.

- Вперед! – крикнул Дирк, и первым устремился в траншею.

Он помнил схему, которую сам рисовал, помнил неровные карандашные отметки. Длинный ход, метров сорок, и все – один сплошной земляной коридор, изломанный подобно молнии, с несколькими десятками коротких слепых отростков. Что-то вроде извивающейся кишки. Только в этой кишке несложно захлебнуться кровью. То, что на первый взгляд могло выглядеть нелепо, в искусстве современной фортификации имело свой особый смысл. Ни один безрассудный сапер не стал бы вести прямой ход сообщения к штабу. Штаб – мозг части, и даже не смерть его, но повреждение может стать причиной катастрофических последствий. Штаб всегда располагается в глубине обороны, и с таким расчетом, чтобы силы атакующих, сколь многочисленны бы они ни были, встречали на своем пути как можно больше сложностей. Открывшийся перед «Висельниками» ход был последним звеном это эшелонированной системы обороны. Он был достаточно узок для трех человек плечом к плечу, что позволяло защитникам удерживать его относительно небольшими силами. Даже его изломы были несимметричны, короткие отрезки сменялись длинными, и угол поворота всякий раз оказывался немного иным. Это тоже не было прихотью штейнмейстеров, лишь эффективным способом сбить с толку вражеских гранатометчиков, которые не смогли бы засыпать оборонявшихся навесным огнем. Даже короткие слепые отрезки в стенах играли свою роль, являя собой превосходные ячейки для засады, направленные по движению основного хода и смотрящие в спину атакующим. Спрятавшийся в них человек при помощи пары револьверов или «трещотки» мог уложить лицом в землю доброе отделение, прежде чем кто-то сообразил бы, что происходит. Кажется, что-то подобное использовалось в средневековой фортификации. Засечный коридор?.. Дирк не мог вспомнить точного названия, но не удивился бы совпадению. Хорошие способы, годящиеся для того чтобы лишать человека жизни, никогда по-настоящему не забываются.

Дирк бежал по траншее, слыша за собой тяжелое уханье чужих сапог, и надеялся лишь на то, что силы французов слишком истощены, чтобы организовать на подходах к штабу полноценную оборону. Если на каждый метр придется по французу… Но нет, конечно же они не такие дураки чтоб держать в охранении штаба несколько взводов, в то время, как система обороны агонизирует, требуя подкрепления в десятке мест. Дирк надеялся, что они не такие дураки. Германский штаб точно не стал бы держать резервы в такой ситуации, прекрасно понимая, что сохранение жизней штабных офицеров не окупит проигрыша, и даже самая умная голова не полезнее футбольного мяча, если все остальные части тела отрублены. Но французских офицеров всегда характеризовал особенный подход, и Дирк был готов к чему угодно.

Готовность пригодилась ему, когда за поворотом мелькнуло чье-то плечо в мундире хорошо знакомого цвета. Дирк не стал замедлять ход, напротив, оттолкнулся локтем и ногой от стены за спиной, врезавшись в угол траншеи подобно стальному снаряду. Перед столкновением он рефлекторно пригнул голову – от подобного удара немудрено сломать шейные позвонки. Удар вышел что надо. Траншею здесь не успели укрепить деревом, камнем или металлом, а полметра раскисшей земли не были существенной преградой для «Висельника» в полном боевом облачении. Дирк снес угол, выворотив из земли тонкие деревянные рейки и обрывки каких-то веревок. В облаке этого сора и земли он врезался во француза, не успевшего даже вскинуть свой карабин. Хрустнули кости, француз захрипел, стиснув предплечье Дирка слабеющими руками. Дирк не глядя отшвырнул его, зная, что кто-то из идущих сзади добьет раненого. Или, не останавливая бега, разнесет голову кованым сапогом.

Вынырнувший точно из-под земли француз ловко ткнул Дирка в живот каким-то подобием глефы. Не гренадер, но опытный малый. Это его и погубило. Неопытные обычно бьют в голову. Привычка человека, не обкатанного хорошенько в траншейном бою. В голову бьют в драке или в английском боксе, когда важно хорошо поставленным ударом заставить противника покачнуться, считая звезды, или даже отправить в нокаут. Но здесь не драка, здесь кое-что иное. Если хочешь быстро вывести противника из строя, бей в живот. Древняя хитрость всех опытных рубак, которой стараются обучить новичков в первую очередь.

Не голова, хоть в нее и устремляется инстинктивно удар. Острие может соскользнуть по прочной лицевой кости черепа, срубить противнику щеку или лишить глаза. После этого вряд ли он сможет прибыльно торговать своими фотокарточками или быть желанным гостем в гостиных хорошеньких девушек, но уж времени для того, чтобы отправить своему обидчику кусок свинца в печень, у него хватит. Дирку рассказывали про какого-то «томми», который получил две револьверные пули в голову, и не по касательной, а над глазом, с близкого расстояния. У него хватило сил прикончить своего противника и самостоятельно уйти в санчасть. Говорят, парня комиссовали с фронта, и он так и уехал, увозя с собою два металлических гостинца в голове. И то, что он потом ослеп на один глаз, вряд ли могло бы обрадовать того, кого он уложил.

Бить в грудь тоже не следует. В ней сердце и легкие, да и промахнуться в нее сложно, но редко кто может заранее сказать, чем увенчается этот удар. Лезвие может застрять в ребрах, и, пока ты будешь вытягивать его, сам получишь полметра стали поддых. Хороший, с оттяжкой, удар палицы может отразиться от наплечника или кирасы, скользнуть боком, почти не причинив вреда. Или же разобьет пару ребер, причинив лишь боль, но не смерть.

Опытный солдат всегда метит в живот. Ни единой кости и везде мягко, как у сдобной лепешки. Штык входит в живот так легко и плавно, словно зубочистка в непропеченное тесто, и столь же легко выскальзывает обратно, подчас вытаскивая за собой грязно-красные лохмотья чьих-то внутренностей и влажные гирлянды кишок. Удар в живот редко убивает на месте, но это от него и не требуется, раненный теряет всякую возможность сопротивляться, лишь корчится, ползая по земле, что-то причитая и подвывая. Даже если санитарная команда оттащит его в лазарет, шансов у него почти нет.

Если бы удар импровизированной глефы пришелся в незащищенную голову, это могло бы стать последим, увиденным Дирком. Но француз был слишком опытен, что и погубило его – рефлекторно бил в живот, не успев заметить или сообразить, что подобный удар сталь доспехов наверняка выдержит.

Что и произошло – узкое лезвие бессильно звякнуло о пластины, оставив лишь тонкую отметину. Ответным ударом Дирк вогнал молот в бок француза, пырнув своим оружием, точно обычной пикой. Француз пошатнулся, пытаясь сохранить равновесие. Человеческое тело глупо и слишком привычно к ударам сердца, которые ощущает всю жизнь, оттого приход смерти оно ощущает с опозданием. Дирк крутанул рукоять и резко высвободил свое оружие, разворотив бедолаге грудную клетку.

Не останавливаться – напомнил он себе. Французы из охранения штаба не должны сообразить, что происходит. Они только что отразили нападение отряда Крамера и сейчас, верно, добивают его остатки. Ищут офицеров, режут глотки раненым, копаются в трофеях. После сегодняшнего штурма не будет никаких поблажек, это понимали и штурмующие и обороняющиеся. Есть какой-то предел жестокости сродни риске на вычислительной линейке. За ним не остается ничего рыцарского, честного или человеческого. Только звериное, яростное, нерассуждающее. Дирк не тешил себя надеждой относительно того, что выживших из отряда лейтенанта Крамера взяли в плен.

Штурмовиков редко ждут лагеря для военнопленных. Чаще всего - быстрый полевой допрос и хлопок револьвера в затылок. Если бы на дворе стоял четырнадцатый год, у попавших в плен к французам «штосструпен» еще был шанс. Но четырнадцатый быстро прошел, заглушенный звонкой медью военных оркестров и торжественными обещаниями быстрой победы.

А за ним был пятнадцатый год. Был Верден, была Сомма, Марн, Пашендаль, Мессины, и снова Марн. Были Камбре, Изонцо, Пьява, Артуа, Аррас, Нев-Шапель, Ипр, Витторио-Венето, и в третий раз Марн… Были бьющие в лицо огнем орудия, и ошметки человеческих тел, разбросанные в беспорядке, точно позабытые ребенком игрушки. Были неспешно ползущие танки, перемалывающие траншеи траками, и стрекочущие в небе пулеметы аэропланов. Был заползающий под противогазы иприт и люди с сожженными легкими, выхаркивающие из себя внутренности. Оторванные минами ноги, пробитые снайперами головы, расплющенные ударной волной тела, иссеченные осколками, вмятые в землю, распотрошенные. Много всего было с четырнадцатого года. И пленные больше не ходили, выстроившись как на параде, при боевых знаменах…

О спасении штурмовиков Крамера можно было не думать. Дирк знал, что проще считать их покойниками. И сейчас «Висельники» шли не спасать, но мстить.

Французов в траншее было совсем немного. Дирк понял, что оказался прав, лягушатникам не терпелось расправиться с людьми Крамера, и в гневе они совсем забыли про осторожность. Эта ошибка будет дорого им стоить.

Двух французов из охранения штаба Дирк встретил в узком переходе, они возились с мешками, пытаясь наспех соорудить подобие баррикады. Дирк убил их обоих мимоходом, не позволяя себе тратить лишних секунд. Он смел незаконченную баррикаду, разлетевшуюся в разные стороны, и ворвался внутрь.

Это был штаб. Ему не требовалось доставать схему, чтобы свериться с ней. Есть вещи, которые настолько очевидны, что в них не ошибешься, даже если говоришь на другом языке или ходишь вверх ногами. Это могло быть только штабом, и тоттмейстер Бергер был, без сомнения, прав, предполагая, что пуалю расположатся в столь удобном для этого месте. Большая просторная площадка, разделенная на несколько частей противоосколочными перегородками. Широкий зев основательного блиндажа с укрепленной дверной коробкой и противоосколочным козырьком. Никаких громоздких орудий и снарядных ящиков, как на батареях, лишь три зенитных пулемета, смотрящие в небо, да козлы с винтовками. Люди, находящиеся здесь по долгу службы, редко использовали оружие. Но при них всегда были те, кто их защищал, и их присутствие Дирк ощутил сразу же. Солдатское чутье, не имеющее никакого отношения к тоттмейстерским силам, шепнуло ему, что здесь сейчас будет жарко. И он поверил в это еще до того, как увидел краем глаза знакомые мундиры.

За последние полминуты Дирк не слышал ни единого выстрела. Это говорило о том, что Крамер со своими парнями уже нашел прибежище в чертогах Госпожи. И даже то, что он был упрямым дураком, уже не имело значения. Раз «Висельники» не смогли им помочь, они покарают их убийц.

Но первый, кого он заметил, был не французом, а германцем. Потрепанная форма, прохудившиеся сапоги, перемотанные какими-то тряпками и проволокой. Судя по подсумкам и прочей амуниции, он был из штурмовой команды. Возможно, Дирк видел его среди прочих людей Крамера получасом ранее. Они все были похожи друг на друга, эти отчаянные безумцы, для которых смерть – не Госпожа, а лишь извечная спутница. Парень стоял на ногах, прислонившись к стене, и Дирк обрадовался тому, что, хоть они и опоздали, но успеют спасти остатки отряда.

В бою действует особое зрение, способное подмечать мельчайшие движения, но слабо воспринимающее детали. Люди – лишь контуры сродни угловатым мишеням на стрельбище.

Поэтому Дирк не сразу заметил, что человек из отряда Крамера, хоть и умудряется держаться на ногах, выглядит каким-то обвисшим, безвольным, точно спящим в вертикальном положении. И лишь потом он понял, что этот человек уже мертв. Из его груди торчал толстый заостренный прут, уходящий в стену. Солдат висел на нем подобно насекомому в собрании коллекционера-энтомолога. Тело совсем свежее, не успевшее остыть. На лице – выражение злости и обиды: искаженные черты, стиснутые зубы. К нижней губе прилипли бурые крошки жевательного табака. Его не убили в честном бою, его казнили. Возле штаба, перед самыми блиндажами, оставив своеобразным назиданием и защитникам и штурмующим.

Дирк отвел взгляд от покойника. Увидь он подобное парой лет раньше, сердце непременно застучало бы, отдаваясь гулкими ударами в ушах, на глаза набежала бы тень. Человеческое тело – хитрый автомат, однако, предсказуемый. Даже гнев и страх оно испытывает в точно отмеренные моменты времени, подчиняясь своим внутренним секрециям и гормонам, своей маленькой алхимической лаборатории, пыхтящей внутри.

Мертвый солдат, приколотый к стене, не вызвал в Дирке особенных чувств. Это была лишь декорация войны, одна из многих, встреченных здесь. И все же Дирк на несколько мгновений задержался возле «штосструпена», глядя в его мертвое лицо. Ему казалось, что сейчас он что-то почувствует. Что внутри что-то шевельнется, отзываясь на увиденное. И то человеческое, что осталось под серой сталью и мертвой плотью, даст о себе знать, обожжет изнутри холодную оболочку мертвеца едким паром злости. Но злости не было. Ни ярости, ни злости, ни страха. Он просто смотрел на мертвого человека, ничего при этом не ощущая.

Фрагмент.

Декорация.

Привычная, знакомая, ожидаемая. Тело Дирка никак не реагировало на нее, если не считать легкой досады. Ни одна железа не ожила внутри него, тело так и осталось холодным, послушным и полностью контролируемым.

«Вот уж глупость, - пронеслась по шелестящим невидимым проводам стыдливая мысль, - Ты ведь не собирался торчать возле покойника, разглядывая его, как картину и прислушиваясь к собственным ощущениям, верно? Только ради того, чтоб убедить себя в том, что все еще относишься к роду человеческому?..». Дирк мотнул головой. Конечно, нет. Он не собирался задерживаться сверх положенного. У него все еще оставалось много работы здесь.

Второе тело он разглядел неподалеку. Этот умер легче. Превратившаяся в лохмотья спина говорила о том, что кто-то еще долго вымещал свою злобу на мертвеце, нанося уже ненужные удары. Останки третьего он увидел лишь мельком – кусок обгоревшего воротника, еще тлеющий, выглядывающий из обугленного остова, в котором уже не было ничего человекоподобного. Поодаль - удивительно хорошо сохранившийся большой палец, с немного пожелтевшим от жара ногтем…

Но все-таки люди Крамера дошли сюда. И погибли, поразив врага в самое сердце. Безрассудные глупые люди с их слабым беззащитным телом, которое бьющееся сердце вечно толкает на всякие глупости. Теперь эти люди стали ближе ему, Дирку, и всем ребятам из «Веселых Висельников». Теперь они стали почти родственниками. Но были и различия. Штурмовики Крамера уже не смогут отомстить за себя. Значит, это придется сделать за них другим.

Дирка не сразу заметили. Не ждали нового нападения так скоро, увлеклись собственным торжеством. Чужая кровь пьянит, и это самое опасное опьянение, дарованное чувством собственной безопасности, лицемерным, как лицемерны все человеческие чувства.

Человек пять около блиндажа. Оживленно переговариваются, деловито заряжая револьверы, и острые быстрые нотки французской речи тарахтят, наползая друг на друга. Еще кто-то за перегородками. Несколько человек. Кажется, тащат трупы. Кто-то ругается, кто-то негромко стонет, скорее всего, задетый кем-то из штурмовиков. Перед дверями блиндажа стоит, со вкусом затягиваясь папиросой, долговязый брюнет с опаленным усом и закопченным галуном – су-лейтенант. Напряжение боя все еще клокочет в нем, и он пытается унять заполнивший его запах чужой крови едким табачным дымом, щурясь по сторонам и сплевывая в сторону. Плотный приземистый капитан, судя по кривым ногам и характерной позе, из бывших кавалеристов. Распекает нижних чинов, и голос у него удивительно тонкий для такой конституции. Немного покачиваясь, проходит высокий широкоплечий капрал, на лбу у него кривой след чьего-то ножа, из-за чего лицо наполовину залито кровью. Он пытается остановить ее, прижимая ко лбу скомканный платок, и, проходя мимо мертвецов, плюет на чей-то пепел.

- Gaspard, avez-vous des bandages? Mon épaule...

- Renforcer les barricades du Nord!

- Je ne sais pas pour vous, mais je mérite une tasse de vin chaud ...[3]

Дирк видит всех этих людей, еще пахнущих острым пороховым запахом боя, пропитанных адреналиновой слизью, и ему кажется, что он стал невидимым, и французы почему-то не замечают его, хотя за все это время проходит не больше секунды…

Фойрмейстер тоже был здесь. Его Дирк увидел последним из-за непривычной расцветки мундира землистого цвета, которая позволяла ему буквально сливаться со стеной траншеи. Вряд ли французские магильеры, известные франты и щеголи, по доброй воле облачались в такое сукно, скорее всего это было лишь мерой предосторожности. Учитывая, скольких расходов стоило обучение и содержание магильера, особенно высококлассного, командование наверняка не желало делать их первостепенной целью для германских снайперов. То, что это был именно фойрмейстер, Дирк определил по маленькой металлической кокарде – стилизованные языки пламени, переплетающиеся между собой. Но даже без этого значка он понял бы, что это именно фойрмейстер.

Этот человек не выдыхал дыма через нос, несмотря на то, что говорят обычно о фойрмейстерах слухи. И кожа его была самого обычного цвета, тоже землистая, а не кирпично-красная. Даже глаза были вполне человеческие, в их глубине не клокотало готовое вырваться пламя. Внешность у него была вполне заурядная: подкрученные усы, торчащие двумя неопрятными мышиными хвостами, покатый лоб, капризно искривленные полные губы. Надень на такого капральский пехотный мундир – сядет как влитой.

Нет, в этом человеке не было заметно ничего особенного, потому что это особенное крылось в воздухе вокруг него. Дирк не смог бы описать это ощущение, даже если бы тоттмейстер Бергер приказал ему. Он лишь почувствовал, что близость французского магильера рождает в воздухе необычные течения, совсем не похожие на привычный траншейный сквозняк. Как если бы…

Если бы в воздухе вокруг него парили тысячи тысяч невидимых искр, двигающихся вместе с ним. Искр, которые могут обжечь, стоит лишь ненароком коснуться их. В этом ощущении и крылась опасность. Инстинкты живого тела, не покинувшие Дирка окончательно после смерти, твердили ему об опасности, как безотчетно пугает дикое животное запах газа или близящееся землетрясение. Опасность была растворена вокруг фойрмейстера, он был ее центром. Скорее всего, эту ауру ощущали и прочие французы – вокруг фойрмейстера было много свободного места, словно каждый солдат, осознанно или нет, старался держаться от него подальше.

Дирк пожалел, что при нем нет привычного «Марса» или даже обычного револьвера. С пятнадцати метров он мог бы положить все шесть пуль в грудь землистого мундира, и вряд ли даже пламя самого ада помогло бы магильеру. Но у него не было даже гранат. Остальные «Висельники» пробирались по узкому ходу, и надеяться на них не стоило.

Кто-то закричал. Дирка заметили. Он знал, что у него будет совсем немного времени. Меньше, чем потребуется для того, чтобы развернуться и протиснуться обратно в узкую горловину перехода. И даже если ему удастся скрыться от пуль, полметра земли не станут защитой от всепожирающего пламени.

Не успев толком сообразить, что делает, Дирк метнул зажатый в левой руке кинжал. Он ни в кого не целился, и кинжал, повинуясь лишь вложенной в бросок слепой силе, зазвенел по противоосколочному козырьку блиндажа, никого не задев. Безумный поступок, враз лишивший «Висельника» половины арсенала. А ведь у него был шанс хотя бы попытаться наколоть на острие фойрмейстера, который таращился на него, сбитый с толку и безмерно удивленный… И только увидев, как французские солдаты вдруг проворно бросаются наземь, словно по ним ударила дюжина пулеметов, Дирк понял, что этот бросок, продиктованный слепым инстинктом, спас его. Французы, конечно, решили, что это была граната. Мало кто из них желал получить полный живот осколков. В грязь бросился даже фойрмейстер, не опасаясь запачкать свой магильерский мундир.

Дирк закричал что-то нечленораздельное и, размахивая молотом, устремился вперед, как, должно быть, сотни лет назад бросались в безрассудную атаку готы, вандалы или франки[4], внушая смертный ужас превосходящим силам противника одной лишь своей решительностью и натиском. Он знал, что пройдет не меньше полуминуты, прежде чем остальные «Висельники» проберутся вслед за ним. А значит, действовать надо немедленно, используя момент. Перед яростью ревущего мертвеца, заляпанного кровью, может дрогнуть самый бесстрашный магильер.

Раскрутив над головой молот, Дирк обрушил его на затылок ближайшего солдата, который попытался схватить его за плечо. Он намеренно вложил в удар больше силы, чем требовалось, и не пожалел. Голова француза лопнула как мягкая сочная ягода в пальцах, окатив ближайших к нему своим содержимым. Кто-то закричал от ужаса, и Дирк с мрачным удовлетворением подумал, что к подобному они не были готовы. Когда видишь мертвеца с оскаленным лицом, который крушит головы направо и налево, требуется мужество – больше мужества, чем для того, чтобы нанизать на вертел раненого пленника.

Спрятавшийся за перегородкой француз попытался достать Дирка короткой булавой. Ее шипастый боек, напоминающий морского ежа, пронесся перед лицом Дирка, он даже успел почувствовать запах сырой земли и коррозированного металла. Угоди такая штука ему в висок, как наметил француз, тоттмейстеру Бергеру пришлось бы подыскивать нового мертвеца для взвода «листьев». Длинные шипы пробивали кости не хуже, чем пятьсот лет назад. Дирк ударил француза рукоятью молота снизу вверх. Не тот удар, которым можно убить, но француз наказал сам себя, попытался дотянуться своей булавой до Дирка еще раз. Траектории оружия на краткий миг сошлись – и стальной еж, коротко звякнув, отлетел и вонзился в живот своему же хозяину. Француз оглушительно заорал, приседая на покачивающихся ногах, но Дирк уже забыл про него, устремившись дальше. Он должен был добраться до фойрмейстера, прежде чем тот вновь высвободит чудовищную силу, уничтожившую штурмовую команду Крамера.

Зенитная установка справа от Дирка вдруг ожила, крутанувшись на своем поворотном круге, разворачивая в его сторону грозную спарку из двух «гочкисов». Наводчик за бронещитком проворно наводил свое оружие, ловя Дирка в круглый глаз секторного авиационного прицела. Дирк подумал, не метнуть ли в него молот, но за его спиной раздался короткий басовитый рык «Ирмы». По зенитной установке словно прошлись невидимые когти чудовищной силы, вышибая из нее искры вперемешку с черными фонтанами крови. Бронещиток смяло и отшвырнуло в сторону, «Гочкиссы» слепо уставились стволами в небо, самого стрелка вместе с сиденьем разрезало пополам.

А потом французы очнулись и навалились на нападавших со всех сторон. Дирк потерял из виду фойрмейстера, тот остался где-то за спинами солдат. Синие мундиры обступили Дирка со всех сторон, и натиск их был достаточно силен, чтобы остановить его, пусть даже на время. Но времени у него и не было.

- Юльке! Штейн! - крикнул он, уходя от чьего-то штыка, скользнувшего опасно близко к шее, - Сюда! Тиммерман – прикрывай!

Тиммерман выпустил еще одну очередь, на этот раз поверх голов наседающих французов. Он-то понимал, что шальная пуля, ударившая Дирка в спину, выпотрошит его. Но это немного помогло, оглушенные слепой яростью «Ирмы», лягушатники немного сбавили натиск. Но отказываться от своей добычи они не собирались. Дирк отмахивался молотом, держа его обеими руками. Он старался прикрыть в первую очередь голову, и пока у него это получалось. Траншейные ножи, кастеты, кистени, штыки, самодельные дубинки и шестоперы клацали и звенели совсем рядом, и каждый раз Дирк успевал парировать удар или отстраниться хотя бы на ладонь. Его собственные удары были редки и пущены наугад. В завязавшемся бою, который выглядел беспорядочной свалкой, да и был ею, не оставалось даже подобия изящества. Даже основы рукопашного боя здесь были бесполезны. Не было противника, не было позиций, выпадов или контрударов. Было лишь мельтешение чужих лиц перед глазами, неяркий блеск стали, запах чужого пота и хриплое прерывистое дыхание. Такое не показывают даже инструктора на занятиях по штыковому бою.

Для таких ситуаций нет никаких наставлений или приемов, да и не может их быть. Тело бьется само, отражая те удары, которые успевает замечать, а сознание и вовсе парит поодаль. Дирку приходилось в прошлом читать описания подобных схваток, чаще в беллетристике, чем в наставлениях, и он находил, что они весьма далеки от истины. Грациозные танцы смерти и чертящие узоры клинки не имели отношения к этой мясорубке, как румяные и выбритые солдаты с военных плакатов не имеют ничего общего с теми оборванными тощими мальчишками, которые представляют собой нынешнюю императорскую армию.

Ударом локтя Дирк свернул кому-то челюсть, уменьшив количество нападавших, но их все равно приходилось слишком много на него одного. Сутолока мешала всем – и Тиммерману с «Ирмой», и французскому фойрмейстеру. То ли тот не видел Дирка, то ли не хотел превратить в гигантский факел добрый десяток своих же людей. Дирк ощущал его близкое присутствие, но добраться до магильера не мог, стиснутый со всех сторон нападающими.

Су-лейтенант, выказав немалую сноровку, саданул Дирка изящным кистенем, тщательность выделки которого вполне соответствовала умению его хозяина. Шипы бойка заскрипели по наплечнику, разминувшись с затылком Дирка на какой-нибудь палец. Значит, парень из фронтовых, и не дурак подраться. Дирк сделал обманное движение молотом, вскидывая его для ложного удара. И, когда су-лейтенант подскочил, вознамерившись ткнуть его шипами в лицо, саданул пуалю приподнятой рукоятью молота в грудь. Хороший удар, способный выбить дыхание и саму жизнь из любого здоровяка. Но противник оказался не промах, вовремя увернулся. Не скованный доспехами, даже в окружающей их сутолоке он двигался не в пример свободнее. Каждый раз, когда Дирк пытался достать его, хитрый француз отскакивал в сторону, так легко и мягко, будто был лишь туманом, отлитым в человекоподобную форму и облаченным во французский мундир. Хороший фехтовальщик, особенного, траншейного, стиля. Такие везде ценятся. Нет ничего удивительного в том, что он здесь оказался, наверняка командовал отрядом охранения штаба. Дирк решил, что вывести его из игры надо в первую очередь – глядя на своего командира, действовавшего уверенно и хладнокровно, другие солдаты тоже начинали обкладывать «Висельников», позабыв про охватившую их было панику. Еще немного, и затерявшийся за их спинами фойрмейстер закончит дело, обрушив на мертвецов поток своего испепеляющего гнева.

Орудуя топором, в ряды французов вклинился Мертвый Майор, но и он не смог достать ловкого су-лейтенанта. Проявляя чудеса гибкости, тот уклонился от нескольких ударов, каждый из которых мог перерубить дерзкого француза пополам. В свою очередь тот сделал несколько стремительных выпадов, и так ловко, что «Висельнику», едва сохранившему предплечья, пришлось перейти к защите.

- La France a battu! La mort de Beauchamp sale![5] – даже незнание французского не помешало Дирку различить звучащее в голосах торжество. Неудивительно, натиск «Висельников», сперва ошеломивший французов и готовый вот-вот рассечь надвое их порядки, чтобы обернуться обыденной резней, завяз в мягкой и гибкой обороне. В несколько секунд серая лавина разбилась на несколько островков, окруженных кипящей схваткой. Вот уже повалили старого Шперлинга, и приземистый капитан-кавалерист с искаженным от ярости лицом тычет его серебряным ножом с распятьем в навершии. Нелепое поверие о том, что мертвецы боятся серебра, все еще не было изжито, но вряд ли Шперлингу от того было приятнее. Тиммерман, лишенный возможности пустить в дело «Ирму», отбивался одной лишь левой рукой. Несмотря на то, что его удары были увесистее кузнечного молота, дела у него обстояли тоже не очень хорошо. Юльке Дирк не видел, но, судя по доносившейся сзади брани на отрывистом вестфальдском наречии[6], гранатометчику тоже приходилось нелегко.

Словно насмехаясь над Дирком, французский су-лейтенант отстранялся на полволоса дальше, чем он мог достать молотом. И всякий раз после этого стремительно наступал, после чего его кистень оставлял все новые и новые вмятины на серой броне. Противник не спешил, зная, что ситуация играет ему на руку. Под напором солдат Дирк, вынужденный и защищаться и атаковать, рано или поздно сделает ошибку. Рано или поздно ошибаются все, это роднит мертвых с живыми.

Молот Дирка, направленный в голову су-лейтенанта, опять разминулся с ней, врезавшись в стену траншеи в пяти сантиметрах от макушки. Удар был слишком силен, чтобы сразу погасить инерцию, и француз, поняв, что судьба предоставила ему отличный шанс разделаться с противником, попытался поднырнуть под его руку. Кистень коротко звякнул, разворачивая в воздухе гибкую серебристую цепь. Су-лейтенант так и не понял, что никакой ошибки здесь не было.

Стойка, к которой крепилась сеть из колючей проволоки, нависавшей над траншеей, от удара молота подломилась, обрушив на стоявшего к ней спиной француза каскад земли и щепок. Прежде, чем тот успел отказаться от атаки, сообразив, что происходит, сорванная с креплений сеть накрыла его с головой. Француз забился в ней, как куропатка в силках, опутанный грубой шипастой проволокой со всех сторон. Дирк не собирался наблюдать за его мучениями. Рубанул другого француза, отбрасывая его в сторону, пнул ногой следующего за ним, вывернув ему с хрустом колено. Это заставило их нарушить слаженный боевой ритм, превратив из стаи охотничьих псов, загнавших вепря, в растерянных одиночек, пятящихся от него и не помышляющих о чем-то кроме обороны. Дирк перехватил чью-то руку с ножом за запястье и, почти не ощутив сопротивления, выворотил ее из локтевого сустава, не обращая внимания на истошный крик хозяина.

Приземистый капитан, сидевший на груди Шперлинга и тыкавший его серебряным ножом, закричал что-то предупреждающее, но не успел даже закончить – каска, сорванная Дирком с очередной пробитой головы, врезалась ему в лицо, раздробив нос и разбив в кровь губы. Ошарашенный капитан покачнулся. Наделенный от природы недюжинной силой, он вынес этот удар, более слабого человека лишивший бы чувств, только покачнулся, как пьяный, захлебнувшись бегущей по лицу кровью. И старый Шперлинг доказал, что его еще рано списывать из «Веселых Висельников». В суматохе боя он лишился оружия, поэтому просто ударил растопыренными пальцами в живот нависающего над ним французского капитана. Послышался негромкий хруст вроде того, что издает лопнувшая кожаная подпруга[7]. Капитан, лицо которого утратило возможность выражать какие-либо чувства, прекратил неразборчиво кричать, молча уставившись на собственную требуху, лезущую из распоротого выше пупка мундира.

Сразу двое пехотинцев, бросив оружие, прыгнули на стену траншеи и стали карабкаться вверх, пытаясь покинуть надежное прежде убежище, которое в одну минуту обернулось сущим адом. Удача недолго им сопутствовала, над самым краем их обоих срезало веером осколков от разорвавшейся неподалеку мины. Один шлепнулся обратно в траншею, поскуливая от боли и ужаса. Другой повис, запутавшись в колючей проволоке, да так и остался висеть недвижимый, как туша на скотобойне.

Французы дрогнули.

Крики раненых, пытавшихся выбраться из боя, подействовали на них лучше, чем леденящий вой баньши. Дирк намеренно не убивал своих противников наповал, позволяя им спасать свои жизни. В этом не было ничего от милосердия, лишь обычный для рукопашной расчет. Спешащие на помощь солдаты видели своих сослуживцев, израненных, окровавленных, тянущих перебитые ноги, и не помышляли более об активном наступлении, силясь лишь организованно отойти назад, к блиндажу.

Дирк, прокладывая себе дорогу молотом, ставшим липким и скользким, опять ощутил присутствие фойрмейстера. Воздух вдруг сделался плотным, густым, в нем что-то завибрировало, словно каждая его молекула сейчас застыла в неподвижности и стала частью единого, подрагивающего от напряжения, механизма. Дирку показалось, что он заглядывает в бездонное нутро исполинской печи, которая наливается жаром. Он и в самом деле почувствовал этот жар. Но не так, как прежде, волной плотного густого воздуха, бьющей в лицо. Теперь это было нечто куда более грозное, невидимое и в то же время завораживающее. Воздух опять пришел в движение, но отчего-то казался не горячим, даже напротив, ледяным. И Дирк понял, что времени осталось совсем мало.

Фойрмейстер не мог видеть его сейчас, а значит, поддавшись всеобщей панике, ударит вслепую, не обращая внимания на своих же солдат, часть из которых еще пыталась оказать подобие сопротивления. Страх иногда заставляет человека делать странные вещи.

Какой-то француз, едва живой, держал Дирка за ногу. Безвольное тело, похожее на мешок с тряпьем, каким-то образом сохраняло в себе достаточно сил. Дирк, не размышляя, схватил его за грудки и рывком поднял, держа перед собой как живой щит. Он не знал, будет ли это достаточной защитой от пламени, но ничего другого в его распоряжении не было. Француз заскрипел зубами, то ли от боли, то ли от ярости. Он был почти скальпирован, сквозь клочья волос виднелась желтоватая поверхность черепа, лицо превратилось в кровавую губку. Блеснул знакомый закопченный галун су-лейтенанта, но Дирк не испытал злорадства.

На подобное не оставалось времени, да и не испытывают мертвецы злорадства.

Воздух вокруг Дирка зашипел. Он вдруг стал мягким, податливым и очень густым, настолько, что сковывал движения. В этом воздухе можно было утонуть. Дирка спасло только то, что он отвернулся.

А потом мир вокруг него утонул в огне, свирепо гудящем и завывающем, окрасился в безумный багрянец с оранжевым отливом.

Гудящее пламя ударило с такой силой, что Дирка отшвырнуло назад, легко, как разрыв снаряда отбрасывает пустую флягу. Кажется, он успел закрыть глаза. А может, и нет. Все краски мира обернулись багряно-красным, смешались друг с другом, и Дирк вдруг понял, что лежит, касаясь щекой какой-то шероховатой раскаленной поверхности. Кажется, это была земля. Над ним и вокруг него что-то оглушительно трещало, шипело, выло. Он ощутил себя соринкой в рычащем чреве огромного костра. Ему показалось, что мир вокруг него расплавился, обернувшись полужидким, и его тело тонет в том, что осталось от земли и неба. Дирк не мог пошевелиться, ощущая лишь жар, который волнами перекатывался через него. Словно «Висельник» оказался под днищем грохочущего тяжелого танка.

Конечно, из такого не выбираются. Даже мертвец долго не протянет в доменной печи. Дирк не ощущал своего тела, но не сомневался в том, что от него мало что осталось. Оплавленный остов панциря да обугленная плоть внутри, как зола в печи. Вряд ли он успеет даже увидеть лицо своей смерти.

От этого невыносимого жара у него должны были лопнуть глаза в глазницах. Что ж, если он еще способен думать, значит, мучения не закончились. И кому-то из ребят придется оказать ему услугу вроде той, что он оказал Жареному Курту…

А потом он заметил, что жар спал. Его кожа все еще зудела, раскаленная, как щиток пулемета под жарким солнцем, но окружающий воздух стал прохладнее, или же это расплавились подкожные рецепторы его тела, отвечающие за восприятие температуры. Но когда Дирк открыл глаза и увидел перед глазами дымящуюся глину, запекшуюся в твердую корку, в которую упиралось его лицо, это совсем не было похоже на обман зрения.

Он шевельнулся, попытавшись встать на ноги, и только тогда заметил, что сжимает что-то в руке. Сперва он не понял, что это. В инстинктивно стиснутых пальцах Дирк держал исходящий черным дымом тлеющий сверток, из которого сыпалась мелкая сажа и тлеющие крошки. Перед глазами плясали оранжевые колеса и звезды, оттого он не сразу разобрал внутри этого свертка треснувший закопченный череп, глядящий на него удивленным взглядом дымящихся глазниц. Дирк разжал пальцы, и череп шлепнулся оземь, развалившись пополам и выпустив в воздух клуб маслянистого дыма.

- La viande sale, - сказал чей-то голос, незнакомый, гортанный, - Laissez la saleté nettoyer le feu![8]

Фойрмейстер стоял в каких-нибудь пяти шагах от Дирка, болезненно-бледное лицо искажено судорогой, в глазах - крошечный огонек вроде того, что чадит в огнемете, нажатием пальца превращаясь в ревущую струю огня. Дирк пошарил рукой в поисках молота, но нашел только раскаленный добела боек без рукояти. Видимо, в последнюю секунду он по привычке прикрылся оружием. Отчасти это помогло ему уцелеть. А еще – то, что пламя отшвырнуло его в сторону и впечатало в землю. И, конечно, су-лейтенант.

Фойрмейстер немного дрожал, как в ознобе. То ли от напряжения, то ли от усталости. Пальцы его правой руки, выставленные в направлении Дирка, прыгали, как у старого пьяницы. Возможно, их щелчок родит еще одну огненную бурю, которая наконец доберется до внутренностей Дирка и заставит его тело закипеть в стальной скорлупе. А еще Дирк заметил, что фойрмейстер не так и стар, как ему сперва показалось, едва ли старше его самого. Но ранняя седина и заострившееся лицо сильно его старили. На Дирка фойрмейстер смотрел с нескрываемым отвращением.

Дирк не знал, кто из «Висельников» уцелел в огненной буре, которая прошла по траншее, сжигая и разрушая все на своем пути. Он не мог обернуться, но представлял тлеющие завалы, усыпанные сожженными телами – что-то вроде горящих городских руин после бомбардировки зажигательными бомбами с аэропланов.

Фойрмейстер оскалился, неотрывно глядя в глаза Дирку. Он сознавал, что мертвец находится в его власти, и тянул эту последнюю секунду, тянул невыносимо долго. Дирк понимал, что не успеет даже подняться на ноги. Стоит ему лишь шевельнуться, как он обернется воющим факелом.

- Железо и тлен! – рявкнул кто-то неподалеку, и фойрмейстер вздрогнул, оторвавшись от Дирка.

Это был Юльке. Гранатометчик выбрался из-под разрушенного дымящегося перекрытия, сам исходящий серым паром, в обожженной броне с оплавленным забралом шлема. «Висельник» немного шатался, но когда он поднял «свинобой», рука его не дрожала. Фойрмейстер уставился на мертвеца с выражением крайней досады на лице. Даже ему претило убивать покойников дважды. Дирк понял, что сейчас произойдет и попытался подняться.

Не успел.

Юльке бросился на магильера со «свинобоем» в руке. Несмотря на полученные раны, он двигался достаточно быстро. Достаточно быстро, чтобы опередить любого человека. Но недостаточно, чтобы опередить огонь.

Фойрмейстер не щелкал пальцами и не произносил заклинаний. Он просто вскинул руку по направлению к «Висельнику» и сделал какое-то неуловимое движение вроде встряхивания кисти – как обычно делают пианисты перед длинной увертюрой. Это произошло быстро. Юльке и магильера разделяло всего несколько метров, и длинный «свинобой», замерший у бедра, был готов метнуться вверх тусклым едва различимым штрихом, проламывая теменную кость черепа. Ему не хватило каких-нибудь двух секунд. А может, и одной. Юльке вдруг покачнулся на бегу, так, словно споткнулся обо что-то. И Дирк мог бы поверить в то, что так оно и случилось, если бы не чувствовал кожей разливающийся в воздухе жар. Сперва легкий – как будто кто-то провел возле его лица теплой рукой – он в одно мгновение заставил воздух вскипеть.

Юльке покачнулся и вдруг выронил оружие, чего с ним раньше никогда не случалось. Следующий его шаг был неуверенным, и он же был последним его шагом. «Висельник» вдруг выгнулся, разведя руки, как если бы пытался обхватить что-то очень большое. Дирку показалось, что он расслышал его крик, а может, это был просто скрежет стали. Из оставленного пулей в серой броне отверстия вдруг вырвался сухой оранжевый язык пламени. Юльке рухнул на колени и в то же мгновенье огонь вырвался из глазниц его шлема, превратив оскаленный стальной череп в адскую маску с полыхающим взглядом.

Огонь бил изнутри, пластины доспехов вздыбились, налезая друг на друга, распирающий их изнутри раскаленный воздух требовал выхода, и серая сталь местами стала малиновой. Юльке попытался сделать еще один шаг. Бессмысленный уже и бесполезный шаг упрямого тела, которое до последнего пыталось выполнять свой долг, даже превращаясь в пепел. Огонь хлынул изо всех щелей и сочленений доспеха, превратив «Висельника» в бессмысленно бьющуюся куклу. От нестерпимого жара шлем лопнул, наружу брызнули осколки кости и клубы черного дыма. Треснул панцирь, высвобождая огненный водопад расплавленного металла и быстро чернеющих внутренностей. То, что осталось от Юльке, упало, распадаясь в воздухе на части. Наплечники, поножи, остатки шлема, латные наколенники, рондели[9], перекрученный бувигер[10], набедренники – все это рухнуло грудой, как комплект рыцарского облачения, не связанный уже человеческой плотью. Из его недр выпорхнул рой жирной сажи и рассыпался у самой земли.

Довольный произведенным эффектом, фойрмейстер вновь повернулся к Дирку. И указал на него растопыренными пальцами, между которыми уже плясала невидимая искра. Дирк опять почувствовал лицом волну излучаемого ею тепла, кажущегося еще мягким, отдаленным. Но встряхнуть рукой магильер уже не успел.

Раскаленный боек молота, похожий на кусок оплывшего бледно-розового теста, лежал на прежнем месте. И удобно лег в ладонь Дирка, когда он протянул руку. Фойрмейстеру не стоило отвлекаться, но в этом не было его вины. Просто прежде ему не доводилось встречать «Веселых Висельников» из Чумного Легиона.

Он привык видеть лишь покорных мертвецов.

Дирк поднялся рывком, и глаза магильера, от страха ставшие почти прозрачными, оказались совсем рядом. Дирк ощутил растущий жар, и надеялся лишь на то, что успеет прежде, чем сгорит заживо в собственных доспехах. Панцирь уже казался обжигающе горячим, как будто он находился на летнем солнцепеке, а не в густой тени весеннего вечера. Успеет ли он прежде, чем побелевшая от жара сталь прилипнет к коже, а грудная клетка лопнет изнутри?.. В этот момент Дирк не думал о времени. И вообще ни о чем не думал, потому что значения имел лишь кусок раскаленного металла в руке. И близкие глаза французского фойрмейстера.

Он успел. Раскаленный боек молота врезался в подбородок магильеру, с тяжелым хрустом разворачивая челюсти. Остатки языка превратились в подгоревшую розовато-серую кляксу на стали. Магильер завыл от невыносимой боли, глаза вылезли из орбит. Кричать он уже не мог, а мог лишь царапать руки Дирка, вминающие раскаленный брусок все глубже. Под конец его вой перешел в утробный рык, заглушающий треск гортани и шейных позвонков. Он извивался в хватке мертвеца, его тело тоже было упрямо, и оно хотело жить, не замечая того, что почти обезглавлено.

Из последних сил магильер пытался извернуться и вытащить раскаленную занозу, не обращая внимания на треск тлеющей кожи и валящий из носа и ушей серый дым. Дирк оттолкнул его, уже не опасаясь огня, готового сожрать «Висельника» изнутри. У господина магильера теперь было более важное дело. Он пытался вырвать убивающий его кусок металла, но лишь обжигал пальцы, кончики которых уже лопнули от жара.

Наконец в его выпученных глазах, устремленных не на Дирка, а куда-то выше, мелькнуло что-то новое. Похожее на удивление. И взгляд их успел окончательно проясниться, прежде чем тело магильера рухнуло наземь, все еще продолжая потрескивать и источать редкие струйки дыма.

- Хорошо вы его… господин унтер, - пробормотал кто-то.

Дирк оглянулся и увидел Штейна – помятого, без шлема, лишившегося бровей и ресниц, но, кажется, невредимого. Мертвец выбирался из-под завала – на него обрушилась противоосколочная перегородка и, судя по всему, она же защитила его от пламени.

- Слишком… вспыльчивый, - выдавил Дирк, все еще немного пошатываясь, - Мы бы все равно не подружились. Где остальные?

- Шперлинг тут, рядом со мной… Тиммермана и Варгу завалило мешками, выберутся.

- Некогда их ждать. Блиндаж, помнишь?.. Надо занимать его сейчас, пока пуалю там не всполошились. Если они задраят дверь изнутри, нам придется выкуривать офицеров несколько дней. И хорошо, если к тому моменту они не успеют постреляться…

Тоттмейстер Бергер, окажись он здесь, наверняка бы одобрил это решение. В тесном пространстве многоярусного блиндажа все равно не будет места для всей штурмовой группы, и двое «Висельников» выполнят задание едва ли не быстрее, чем четверо. Штейн поспешно подхватил пулемет и двинулся за Дирком, к тяжелым противоосколочным створкам, за которыми уходил вниз лестничный пролет.

Блиндаж был велик. Очень велик. Снаружи он выглядел лишь бетонной нашлепкой размером едва ли больше обычного взводного убежища, но настоящий его размер открывался лишь тому, кто заглядывал внутрь и видел уходящую вниз шахту. Широкие пролеты, бесконечные вереницы ступеней, несколько перекрытий из бетона и камня, двухслойная стальная «рубашка», массивная входная дверь с запирающим вентилем, похожая на дверь банковского сейфа. Это был не блиндаж, это была настоящая крепость в миниатюре, закопанная в землю на всю свою многометровую высоту.

Она была готова к обороне, первый ее этаж целиком отводился под нужды защитников. Забранные прочной сеткой амбразуры, глазки перископов, управляемых изнутри, пулеметные капониры, огонь из которых мог легко снести всякого, кто сунулся бы на порог без приглашения. Помимо этого, штабной блиндаж мог похвастаться развитой вентиляционной системой. Шедевр технической и фортификационной мысли, готовый сдержать любую атаку, откуда бы она ни была направлена. Дирк невесело подумал о том, что даже сил всего взвода «листьев» не хватило бы на быстрый штурм подобного сооружения, пришлось бы тратить часы, если не дни. Пробивать взрывчаткой отверстия, заводить тросы, сооружать лазы и проделывать проходы в завалах. Тяжелая, сложная работа сродни осаде замка.

- Спасибо штурмовикам Крамера, - сказал Дирк вслух, вдыхая липкий влажный воздух бункера, - Они нам здорово помогли.

Если бы охрана бункера не выбралась наружу, чтобы принять участие в добивании штурмовиков, «Висельников» вместо легкого запаха гнильцы и эха каменного колодца встретили бы вспышки пулеметов из замаскированных амбразур. Сейчас же места для обороняющихся пустовали, пулеметные стволы равнодушно смотрели на вошедших, запасные пулеметные диски маслянисто блестели на своих местах. Стража покинула неприступный замок.

- Пусто? – удивился Штейн, заглядывая внутрь вслед за Дирком.

- Основные помещения внизу. Здесь только тамбур. Будем спускаться.

- Думаете, кто-то из местных жителей еще остался на хозяйстве?

- Не знаю. Обычно у французских офицеров чутье получше иных крыс, и с тонущего корабля они успевают сбежать заблаговременно.

- Снизу идет тепло… - сообщил Штейн, - И еще запах табака.

Дирк не чувствовал ни того, ни другого. Все-таки Штейн был моложе него – и в Чумной Легион вступил годом позже, и при жизни был бы младше лет на пять.

- Идем тихо, - предупредил он Штейна, - Здесь метров двадцать вниз, сплошной бетон и каменные перекрытия. Они могли не слышать, как мы постучали в дверь. В таких случаях нельзя спешить и казаться невежливыми гостями.

- Так точно, господин унтер, - согласился тот, - Меньше шанс завязнуть.

- Верно, рядовой Штейн. Такие многоярусные блиндажи отлично подходят для обороны, а в тесных пространствах мы потеряем почти все преимущество.

Даже лестницы здесь шли на старинный манер, вниз против часовой стрелки. Еще один ловкий ход имперских штейнмейстеров, признанных мастеров фортификации, заимствованный ими из средневековых наставлений. Большинство людей стреляет с правого плеча, соответственно, обороняющиеся в перестрелке будут иметь преимущество перед штурмующими сверху. Подобный принцип когда-то использовался при сооружении крепостных башен.

«Новое Средневековье, - усмехнулся Дирк отстраненно, нащупывая грубыми подошвами ступени, - Чем мы отличаемся от рыцарей, штурмующих вражеский донжон?.. Гаубицы вместо катапульт, да крепости врылись в землю, а так – никакой разницы».

Взвешивая в руке тяжесть подобранного кинжала, Дирк подумал о том, что некоторые вещи все-таки почти не меняются…

Лестничные пролеты оказались узкими и достаточно крутыми. Бетонные ступени были стерты тысячами офицерских и курьерских сапог. Здесь были провода переговорного аппарата, благодаря которым штаб мог связываться с поверхностью, даже задраив все внутренние переборки, были линии освещения и даже собственная система парового отопления. Это не раскисшая солдатская землянка, укрепленная содранными со снарядных ящиков досками, вечно сырая, заплесневелая и выстуженная. Пожалуй, здесь было даже комфортнее, чем в персональном танке-кабинете Бергера. Все сделано на немецкий манер, прочно, надежно и с вниманием к деталям. Дирк видел ошметки грязи на ступенях, табачный пепел, новенькие керосиновые лампы на стенах, но при всем этом подземная крепость хранила тишину, несвойственную обычному штабу, полному гомонящих людей, тревожных трелей телефонных аппаратов и резкого стука телеграфных ключей.

«Висельники» по подсчетам Дирка спустились на добрых десять метров, прежде чем Штейн, прикрывавший его, вдруг замер с пулеметом наизготовку. Дирк собирался было окликнуть его негромко, но в образовавшейся тишине и сам разобрал доносившиеся снизу отзвуки чего-то, напоминающего человеческую речь. И речь не на французском языке. Дирк мог разобрать лишь обрывки отдельных слов. И слов, судя по всему, немецких.

«Неужели какая-то из штурмовых команд опередила нас? – подумал он, и сам же возразил, - Невозможно. Охранение перед штабом было на месте, и проклятый фойрмейстер тоже… Кто бы это ни был, это не наши».

- Спускаемся, - одними губами произнес Дирк, и Штейн торопливо кивнул.

От дна их отделяло всего три лестничных пролета. Здесь, отделенное от поверхности многими слоями стали, бетона и камня, располагалось сердце блиндажа, зал оперативных совещаний. Это сердце качало кровь по траншеям-артериям, двигая тысячи лейкоцитов-пехотинцев, это оно давало жизненные силы функционирующим до сих пор органам обороны. Небольшой тамбур, пропахший крепким сигарным дымом, позволил «Висельникам» остановиться в тени, не выдав своего присутствия. Подкованные стальные сапоги не были созданы для бесшумного передвижения, Дирк каждую секунду ожидал услышать предупреждающих окрик.

Осторожно прислонившись боком к полуоткрытой двери, Дирк в отполированной почти до зеркального блеска пластине замка попытался разглядеть происходящее в зале. Сперва у него это выходило с трудом – несмотря на сильные электрические лампы, заливающие столы, сложно было различить, сколько здесь человек и чем они заняты. Дирк решил, что всего их около десятка. Штабные офицеры, он понял это не по форме – различить в неверном отражении количество галунов вокруг обшлага Вряд ли было возможно – по особенному говору и манере держаться. Штабные офицеры в любой армии выглядят особой кастой. Дирк убедился в том, что между французскими и германскими нет существенной разницы. Собранные, держащиеся с подчеркнутым достоинством, привыкшие больше слушать, чем говорить, они походили на больших строгих цапель, то ли неловких, то ли по-особенному грациозных. Такие офицеры не мокнут в раскисших траншеях, и не поднимают солдат в атаку. От них пахнет табаком, хорошим одеколоном и кофе. Кофе здесь и верно пахло, каким-то французским сортом с мягким ароматом. Дирк подумал о том, что не худо бы пропустить чашечку после того, как господа офицеры окажутся под надежной охраной. Чашечка хорошего кофе – не самая плохая награда для фронтового офицера после денька вроде сегодняшнего. Только потом он вспомнил, что на кофе надеяться бесполезно. Теперь он может разве что вдыхать его запах.

Офицеры стояли, но не навытяжку, и звуков обычной работы штаба тоже не было слышно. Один из них, судя по тону, самый главный, зло и быстро говорил что-то по-французски, как и все пуалю напоминая в такие моменты неисправную печатную машинку с кучей звоночков, стучащую, трещащую и скрипящую. Судя по тому, как требовательно и в то же время пренебрежительно звучал его голос, он что-то выспрашивал, не особо стесняя себя в выражениях. Распекает какого-нибудь из младших офицеров за замаранную карту или незастегнутую пуговицу? Дирк сомневался в том, что у начальника штаба в такой момент может появиться желание заняться воспитательной работой. Пожалуй, узнай командующий реальную ситуацию наверху, не полагаясь на обрывочные сообщения телефонов и курьеров, ту, что видели «Висельники», он просто попросил бы господ офицеров на минутку выйти из штаба. А сам налил стаканчик коньяка, выпил бы его, по-быстрому черканул на обрывке листа короткую записку и засунул ствол револьвера в рот.

Голос смолк и, сменив его, кто-то другой забубнил по-немецки с сильнейшим акцентом, монотонно барабаня согласные и нарушая ударения:

- Отвечайте немедленно, если вам дорога жизнь. Боевая задача, направление основных ударов, местонахождение оставшихся групп. Своим упрямством вы делаете себе лишь хуже.

Только тогда Дирк догадался немного сместиться и тщательно присмотреться. Среди стоящих фигур он заметил одну, сидящую на стуле. Лица и знаков различия было не рассмотреть, но Дирк готов был поклясться, что пленник облачен в обычную пехотную форму, чья потрепанность была заметна даже в таких неудобных для наблюдения условиях. Дирк вздохнул с облегчением, хоть и понимал, что никто в здравом уме не станет держать в плену мертвеца из Чумного Легиона. Мертвые не боятся боли, и выпытывать у них сведения не полезней, чем допрашивать солдатский сапог. Значит, кто-то из уцелевших людей Крамера. Впрочем, пленник вел себя с достоинством. На предложение он ответил ругательством на немецком, недлинным, но слишком изощренным для обычного фронтового переводчика. Но его поняли и так.

Человек с интонациями главного офицера вновь заговорил по-французки, и на этот раз говорил достаточно долго. Судя по его тону, вкрадчивому и ледяному, говорил о каких-то неприятных вещах. Дирку не хотелось ожидать перевода, он и без того догадывался, что может услышать, но для нападения было рано. Поэтому он заставил себя слушать, в то же время осторожно смещаясь так, чтобы обозревать в смутном отражении все помещение. Плохая замена рекогносцировке, но это лучшее, что он мог сейчас предпринять.

- Ты такой же тупой упрямый бош, как и прочие, - забубнил переводчик. Неумело построенные фразы с монотонной артикуляцией в его устах отчего-то звучали еще более зловеще, - Ты полагаешь, мы тут собрались, чтоб поиграть в игру о храбром лазутчике? Ты ошибаешься, бош. И ты расскажешь нам все быстрее, чем сам того ожидаешь. Никто не станет душить тебя ремнем или ломать пальцы. Видишь этого господина? Это le patron du feu[11]. По-вашему это будет «фойрмейстер». Он поможет тебе говорить, бош. Знаешь, что он может сделать? Ты удивишься, узнав, сколько интересных вещей может сделать с человеческим телом огонь. Господин фойрмейстер может посмотреть на тебя, и под твоей кожей вспыхнет пламя. Оно будет выедать тебя изнутри, сжигая подкожный жир и запекая мышцы как бифштекс в духовом шкафу. Ты испытаешь такую боль, что с удовольствием разобьешь себе голову об стену, лишь бы не допустить ее повторения.

- Parlez-lui la bougie, Henri! – требовательно произнес тот же голос, - C'est ce qu'on appelle une bougie, pas vrai?[12]

- Oui, monsieur le colonel[13], - ответил ему кто-то из присутствующих, судя по голосу, тоже получающий определенное удовольствие от происходящего.

- Ты знаешь, что такое «свечка», бош? Это хороший способ развязывать языки, тоже интересная игра. Господин фойрмейстер сделает так, чтоб у тебя загорелась голова. Не вся, самая макушка. Пламя охватит ее, как фитиль свечи, и оно будет гореть так долго, что ты сойдешь с ума от боли, чувствуя, как обугливаются кости черепа и закипает внутри мозг. Достаточно хорошо звучит?

Пленник ничего не ответил. Воображение Дирка нарисовало, как тот упрямо стискивает зубы, как подрагивают пальцы рук, привязанных колючей проволокой к подлокотникам кресла. Даже если ему не приходилось самолично сталкиваться с магильерами, он должен хорошо представлять, чего от них можно ожидать.

За время их не очень содержательной беседы Дирк успел прикинуть размеры и форму комнаты, в которой проводился допрос. Картина получалась неутешительная. Зал был достаточно велик, и набит офицерами едва ли не под завязку. Может, они и кабинетные служаки, давно забывшие запах пороха, но как минимум револьвер у каждого имеется. И фойрмейстер… Этот показался Дирку еще более опасным, даже в голосе у него было что-то такое, отчего-то неприятно резануло по давно холодному и неподвижному сердцу. Дирку вспомнились последние секунды жизни Юльке и вырывающиеся из глазниц его шлема языки пламени. Успел ли гранатометчик почувствовать, как вскипает его мозг и лопается череп?.. Или умер в одно мгновенье, канув в непроглядную тьму еще до того, как его тело обратилось золой?

Чтобы победить магильера, нужен другой магильер.

«Мейстер…» - мысленно позвал Дирк, стараясь не обращать внимания на голос, продолжавший на скверном немецком перечислять дарованные огнем способы мучительной смерти,.

Тоттмейстер Бергер ответил через несколько секунд. И даже в сырости заглубленного в землю бункера Дирк поежился от того, сколько в этом голосе было пронизывающего холода.

«Слушаю вас, унтер Корф».

Голос, пронизывающий и тяжелый, как порыв ноябрьского ветра, прошел тело мертвеца насквозь, от темени до пяток.

«Мы достигли штаба. Но здесь французский фойрмейстер, и я не уверен, что нам удастся его быстро обработать».

«Один?»

«Насколько мне известно».

Тоттмейстер Бергер молчал несколько секунд. Скорее всего, сделал восприятие Дирка частью своего собственного и собирал информацию его органами чувств. Неприятное ощущение зуда в лобных долях мозга подтверждало это. Дирк знал, что в такой момент лучше ничего не предпринимать, и по возможности воздержаться даже от лишних мыслей. Неприятная процедура и в самом деле длилась недолго. Тоттмейстер Бергер обладал полезной привычкой быстро усваивать ситуацию и столь же быстро принимать решение.

«Нужен отвлекающий маневр. Мне бы пригодилась пара мертвецов, не обязательно свежих».

Дирк вспомнил то, что они оставили наверху – полусожженные тела, жирный пепел обезглавленного магильера.

«Извините, мейстер, боюсь, что здесь нет ничего… такого. Здешние покойники слишком сильно пострадали для того, чтобы их можно было использовать».

Негромкий смех тоттмейстера прошел по позвоночнику колючей металлической щеткой.

«Мыслите шире, унтер. Я не говорил, что мне нужны именно люди. У Госпожи много слуг».

Дирк услышал шорох за спиной и подавил желание отскочить в сторону. Лестница была пуста, Штейн бессмысленно озирался, тоже ощутив постороннее присутствие. Дело было даже не в шорохе, к ним приближалось нечто... Дирк заставил себя отыскать нужное слово. Нечто отвратительно родственное им. Наверно, так слепые насекомые или глубоководные рыбы опознают родню – по какому-то едва ощутимому запаху, по особенному волнению воздуха. Существо, спешившее им на помощь, было мертво, но Дирк не видел его. Мелькнула даже жутковатая мысль – не научился ли тоттмейстер призывать себе на помощь бесплотных духов… Наконец Дирк догадался взглянуть себе под ноги, и обнаружил там ответ.

Вокруг его сапог вились несколько проворных существ, покрытых черно-серой клочковатой шерстью, каждое не больше кулака. Он насчитал пять штук.

«Крысы, - мысленно сказал Дирк, - Я не подумал о них».

«И зря. Полагаю, вы бы удивились, унтер-офицер Корф, узнав, сколько мертвых существ окружают нас постоянно. Крысы – один из самых простых и в то же время полезных инструментов. Обычно я использую их для разведки, но сейчас выбирать не приходится».

«Я не видел мертвых крыс, когда мы спускались».

«Не в блиндаже, конечно. Снаружи. В таких местах всегда множество мертвых крыс. Они стягиваются на запах свежей мертвечины и пируют в окопах после каждого боя, независимо от того, кто победил. А потом они мрут сотнями химических снарядов».

Крысы были мертвы, теперь Дирк и сам видел это. У некоторых из них лопнули животы, а тела, обычно худощавые и подвижные, казались распухшими. Но это не мешало им быстро передвигаться. Дирк поблагодарил судьбу за то, что тоттмейстеру не вздумалось воспользоваться каким-либо более экзотическим «инструментом».

Среди «Веселых Висельников» давно ходила история про одного тоттмейстера из Меца, которого будто бы оскорбила компания офицеров в каком-то захудалом трактире. Говорили, что он молча стерпел оскорбление, даже не попытавшись поквитаться со своими обидчиками, лишь усмехнулся, выходя за порог. Злополучные офицеры быстро забыли бы про этот случай, если бы чучело медведя, стоявшее в углу, вдруг не заскрежетало зубами и не набросилось на них подобно обезумевшему от крови дикому зверю. Офицеры в ужасе выпустили в него пару дюжин пуль, и без какого бы то ни было эффекта. Это чучело, орудуя зубами и когтями, насмерть задрало одного из офицеров, другому оторвало руку, а третий спасся только тем, что сообразил швырнуть в него керосиновой лампой – и стружка, которой было набито чучело, вспыхнула. Дирк считал эту историю чьей-то бездарной выдумкой – всякому известно, что ни один тоттмейстер не в силах поднять мертвеца, чей мозг пострадал слишком сильно, но находились и те, кто искренне верил в нее. Карл-Йохан даже утверждал, что собственными глазами видел заметку об этом в «Hildesheimer Allgemeine Zeitung».

Покрутившись вокруг ног Дирка, мертвые крысы бесшумно скользнули в дверной проем одна за другой.

«У вас полминуты, - сказал «Висельникам» тоттмейстер Бергер, - По сигналу будьте готовы ворваться внутрь и сделать все, что необходимо. Фойрмейстер мне не нужен, но полковника поручаю вам взять живым. Я думаю, он нам пригодится. Остальные – на ваше усмотрение».

«По какому сигналу?»

«Вы его услышите», - пообещал тоттмейстер.

И они действительно услышали сигнал, не прошло и трех секунд.

Сперва это был удивленный выдох, исторгнутый сразу несколькими глотками. За ним последовало несколько выстрелов, торопливых и звонких – стреляли из револьвера. А потом кто-то заорал от боли. И звуков стало так много, что разобраться в них уже не представлялось возможным. Крики, выстрелы, хруст разбитых столов, чьи-то сдавленные ругательства, звон стекла…

Дирк распахнул бронированную дверь и одним коротким прыжком оказался внутри оперативного зала. Штейн двигался позади него, подстраховывая «Льюисом». Здесь царила такая суматоха, что на них не сразу обратили внимание. Кажется, в штабном бункере собрались если не все старшие офицеры полка, то большая их часть. В глазах зарябило от обилия галунов, аксельбантов и контр-погон на чистой и выглаженной форме. Как минимум два майора, пяток капитанов, лейтенанты, адъютанты, даже несколько сержантов... Дирк сразу нашел взглядом полковника – осанистого седого господина с мягким бритым лицом и пятью золочеными галунами. Фойрмейстера он заметил последним – тот скорчился в углу, подвывая от боли и пытаясь сорвать с себя впившихся в шею и живот крыс. На кончиках его пальцев тлели ярко-синие искры, но сейчас огонь ничем не мог помочь ему. По залу плыл тяжелый тошнотворный запах паленой шерсти – и еще характерная вонь разлагающихся тел. Кого-то из офицеров вырвало, другие тщетно водили стволами револьверов, не решаясь стрелять, чтоб не задеть скорчившегося магильера. Даже господин полковник казался бледным, как сырая речная глина, и только беззвучно разевал рот. На пленника Дирк не смотрел вовсе, успел лишь заметить фигуру в изорванной грязной форме, привязанную к грубо сколоченному креслу.

Мертвые крысы тоттмейстера Бергера сражались с кровожадностью и напором демонов. Они впивались в форменную ткань, трещащую под их мелкими желтыми зубами, и быстро добирались до тела, не думая о собственной безопасности. Даже страх перед огнем, свойственный всем животным, сейчас не имел над ними власти. В сущности, они уже не были животными, лишь инструментами по меткому выражению тоттмейстера. Примитивные биологические механизмы вроде фрезеровочных станков, способные выполнять лишь определенные действия. И выполняющие их до самого конца.

Фойрмейстеру удалось схватить кровоточащими пальцами одну из крыс, которая повисла у него на подбородке. Раздалось шипение вроде того, что бывает, когда на раскаленную сковородку бросишь кусок сырого жира. Крыса лопнула в синеватой вспышке, превратившись в коричневатую густую капель, усеявшую стены и мундиры стоявших ближе всего офицеров. Но остальные крысы не собирались прекращать свою работу. Одна из мертвых тварей прыгнула фойрмейстеру на плечо и одним рывком оторвала добрую половину уха. Другая – Дирк хорошо видел ее надувшиеся глаза, лишенные всякого выражения и затянутые тонкой белесой пленкой – впилась магильеру в щеку и проделала в ней отверстие размером с грецкий орех. Штабные офицеры ничем не могли ему помочь – сами напуганные до полусмерти, они толпились вокруг воющего от боли сослуживца, мешая друг другу, неловко пытаясь сорвать с него осатаневших грызунов, крича от отвращения.

Руки магильера пылали. Не сознавая этого, он пытался сорвать с себя мундир, и ткань местами уже горела, наполняя тесный зал удушливым дымом. Прежде чем Дирк успел приблизиться, очередная крыса ловким прыжком вскочила прямо на лицо фойрмейстера и впилась ему в глаз. Француз завыл, остервенело пытаясь оторвать ее от себя, по его щеке вперемешку с кровью текло что-то черное, судя по всему, крысиные внутренности.

Пора было подарить ему милосердие Госпожи.

Дирк отшвырнул офицеров, стоявших перед ним, и одним быстрым ударом вонзил кинжал в грудь фойрмейстера. Лезвие вошло по самую рукоять, француз резко выгнулся, удивленно уставившись на Дирка уцелевшим глазом. Пламя, обвившее его пальцы, потухло, но в нем уже не было нужды – крысы, повисшие на нем, одновременно разжали зубы и попадали на пол как отвратительные перезрелые плоды. Фойрмейстер открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Голова дернулась и безвольно упала на грудь, слепо уставившись взглядом в пол. Дирк выпустил мертвое тело и повернулся к офицерам, чье потрясение еще толком не прошло.

- Бросить оружие! – крикнул он. Из всех присутствующих разве что несколько человек могли понимать немецкий, но интонация и окровавленный кинжал вряд ли давали возможность собравшимся понять его превратно, - Бросить оружием всем! И тогда, может быть, ваши лягушачьи задницы уцелеют!

Он надеялся, что им хватит ума подчиниться. Десяток офицеров с револьверами не представляли для него серьезной опасности, но их головы были слишком ценны, чтобы проламывать их. Да и тоттмейстер Бергер будет рад хорошему улову.

Какой-то капитан вдруг заорал, точно полоумный, и выстрелил в Дирка. Он был так напуган, что промахнулся с трех шагов, пуля, сухо клацнув о бувигер, ушла в стену. Второго выстрела он сделать не успел, где-то рядом взрыкнул «Льюис», и француза швырнуло наземь, скомканного, окровавленного и уже неподвижного. Штейн, выбрав удобную позицию немного поодаль, приглашающе шевельнул еще дымящимся стволом.

- Ne soyez pas timide, monsieur![14] – сказал он почти весело, - У меня в диске ещедостаточно патронов, чтобы обеспечить каждому из вас по два метра земли за казенный счет, а вашим вдовам – офицерскую пенсию.

- Вы знаете французский, Штейн? – поинтересовался Дирк, изучая напряженные лица офицеров.

- Не очень, господин унтер, лишь помню кое-какие слова со школы. Но вот мсье «Люис» настоящий полиглот, и по-французски изъясняется вполне доходчиво.

- Скажи им, что они наши пленники. Пусть бросают оружие. И если еще кто-то из них шевельнется, я раскрою ему череп и сожру еще живой мозг.

Улыбка исчезла с лица Штейна.

- Извините, господин унтер, а не будет ли это…

- Излишним? Не будет. Мы и так чудовища в их глазах. Так пусть репутация поработает на нас.

Штейн, запинаясь, произнес несколько фраз по-французски. То ли убедительности, вложенной в них, хватило присутствующим, то ли смотрящий в лицо пулемет и в самом деле легко преодолевал языковые границы, но офицеры один за другим стали бросать свои «лепажи», «наганы» и «лебели». Пистолеты выглядели чистыми, смазанными и давно не знавшими порохового нагара. При виде этой позорной капитуляции французский полковник, минуту назад полумертвый от ужаса, побагровел и попытался вытащить из ножен саблю.

Скорее всего, в последний раз ему приходилось это делать не один год назад. Прежде чем он успел обнажить клинок, Дирк оказался рядом и положил ладонь на эфес. Тонкий скрип сминаемой стали – и гарда стала одним целым с устьем ножен, обратившись бесформенным комом. Полковник обмяк, словно получил кистенем по уху. Глядя в его закатывающиеся глаза, Дирк даже испытал что-то похожее на сочувствие. Вряд ли тоттмейстер Бергер отдаст ценного «языка» фон Мердеру, скорее всего – допросит сам. В этом случае француза не ждет ничего хорошего. И, может, его ждет нечто куда более отвратительное, чем он готовил для своего пленника.

Вспомнив про пленника, Дирк вернулся к креслу и легко разорвал колючую проволоку, которой были примотаны руки бедняги к подлокотникам. На шипах повисли выдранные из формы лохмотья, влажные и окрашенные в цвет ржавчины. Парень все еще был в сознании, но, судя по его лицу, был готов лишиться его – последний час определенно был не самым легким в его жизни. Перепачканное грязью и копотью лицо, залитое спекшейся кровью, всклокоченные волосы с ошметками глины, лопнувшие от сильного удара губы - все это являло не самую радужную картину. Но, если нет более серьезных ран, парень должен выдержать. Как только в расположение штаба прорвутся остальные части «Висельников», можно будет вызывать госпитальную команду и отправить его на заслуженный отдых.

- Вы хорошо держались, приятель, - сказал ему Дирк, чтоб приободрить, - Но довольно вам воевать. Теперь мы забираем вас домой.

Глаза у пленника заплыли, взгляд был мутный, рассеянный.

- Черт со мной… - пробормотал он, хватаясь за протянутую ему руку, - Плевать на меня… Штурм закончился? Мы победили?..

- Мы победили, - подтвердил Дирк, помогая ему подняться, - Не беспокойтесь об этом, лейтенант Крамер.

[1] Cheddite (фр.) - Смесь взрывчатых материалов, применявшаяся Францией с начала ХХ-го века, в том числе и в ручных гранатах.

[2] Sanctus (лат.) – «Серафимская песнь», часть литургии по покойному.

[3] - Гаспар, у тебя остались бинты? Мое плечо…

- Укрепить северные баррикады!

- Не знаю, как вы, а я заслужил кружку горячего вина...

[4] Здесь – древнегерманские племена

[5] (фр.) – «Франция, бей! Смерть грязным бошам!»

[6] Один из диалектов немецкого языка.

[7] Широкий ремень, часть конской сбруи.

[8] (фр.) – «Грязное мясо. Пусть огонь очистит скверну!».

[9] (фр. rondelle — «круглый») – фрагмент доспехов дисковидной формы, прикрывающий подмышки.

[10] Фрагмент доспехов, прикрывающий шею и подбородок.

[11] (фр.) – «Хозяин огня».

[12] (фр.) – «Расскажите ему про свечку, Анри! Это же называется свечкой, да?»

[13] (фр.) – «Да, господин полковник».

[14] (фр.) – «Не стесняйтесь, месье!»