Только мертвые изрекают

истинные пророчества.

Стивен Кинг

Время в траншеях течет иначе, чем под открытым небом. Хоть сами они и представляют собой не более, чем выемки в земле, из которых можно видеть то же солнце, и те же звезды. Здесь нет часов, и минуты не делятся на секунды. Здесь, в мире осклизлых земляных стен, колючей проволоки и изломанных линий, даже время передвигается не по прямой, а как пехотинец, преодолевающий сложный узкий лаз под вражеским огнем. Оно не мчится сломя голову, а движется резкими прыжками с неровным интервалом – чтобы избежать внимания вражеских прицелов и сбить с ритма стрельбы стрелков. Иногда оно подолгу замирает, вжавшись в землю, и кажется, что оно замерло навсегда, даже стрелянные гильзы летят на землю бесконечно долго, а кровь, ритмичными толчками выплескивающаяся из ран, образует в воздухе неровные кляксы.

В очередной раз подняв голову, чтобы оценить плотность огня наверху, Дирк с удивлением заметил, что на поверхности уже полдень. Прежде неуверенное в своих силах фландрийское солнце, бледное и какое-то болезненное на вид, набралось сил и незаметно выкатилось на самую вершину синевато-белесого стеклянного купола, внутри которого все было затянуто клубами порохового дыма и мелкой земляной пыли. Усмехнувшись этому солнцу, Дирк вспомнил их старую гимназическую забаву – взять стакан, накрыть им муху, а потом выпустить внутрь густую струю табачного дыма. Только сейчас мухами были они сами.

- Полдень, - сказал он отрывисто, выбрасывая опустошенный пулеметный диск и вставляя новый, - Мы отстаем.

Пулемет достался ему случайно, почти новенький английский «Льюис» с несколькими полными дисками. Все предыдущие пулеметы, попадавшие к ним в качестве трофейного оружия, как правило, были или сильно повреждены, или имели незначительное количество патронов, поэтому Дирк, понимая, что от такого оружия больше хлопот, чем пользы, приказывал бросать их. Удача улыбнулась случайно – какой-то зазевавшийся французский пулеметчик вылетел на них из-за угла, как встревоженная куропатка. Наверно, он искал свою часть или же просто бежал сломя голову, преследуемый собственными страхами как гончими псами. Мертвый Майор одним неуловимым плавным движением накинул ему на шею петлю из колючей проволоки и, как заправский рыбак, аккуратно подсек свою добычу. Француз оторвался от земли, когда его ноги по инерции попытались преодолеть сопротивление шипастой стальной струны, а глаза вылезли из глазниц. Кувыркнувшись в воздухе, он рухнул на землю и забился, как вытянутый на берег карась. Дирк милосердно добил его кинжалом. «Льюисы» он не любил – неуклюжи, чересчур громоздки и с излишне высоким темпом стрельбы, который годится для авиационных пулеметов, но малополезен в траншейном бою. Такой пулемет трудно контролировать, особенно если пытаешься протиснуться с ним в узкие лазы, специально созданные для того чтобы затруднить быстрое перемещение захватчиков, или перебраться через завалы, образованные осыпавшимися стенами, мешками и мертвыми телами. Но любой пулемет – это подспорье, и Дирк даже почувствовал к «Льюису» мимолетную симпатию.

Использование пулеметов при атаке долговременных укрепленных позиций было изобретением Чумного Легиона, которому требовалась высокая огневая мощь, способная быстро смять противостоящие отряды врага, и бойцов которого не устраивали слабосильные новомодные «трещотки». Обычному пехотинцу не под силу было несколько часов подряд наступать с подобным оружием, не говоря уже о том, что стрельба без применения станка была совершенно изнуряющим и неэффективным занятием. Вес оружия и его немилосердная отдача даже самого большого силача быстро лишали сил. Правда, с появлением облегченных ручных пулеметов ситуация значительно изменилась. И не в лучшую для «Висельников» сторону – теперь всякий пуалю, не способный даже как следует замахнуться булавой, мог превратить в фарш для колбас целое отделение, благодаря лишь невзрачному куску металла. Наверно, стоит войне продлиться еще несколько лет, и на смену этим образцам, хитроумным, но все-таки еще неказистым, придут другие, поистине смертоносные, законные дети своей скрежещущей стальными зубами эпохи. Какие-нибудь аппараты для испускания лучей смерти, о которых не устают писать газеты, или специальные газы, по сравнению с которыми старый добрый иприт будет не опаснее, чем аромат фиалок. Если люди за всю историю и добились в чем-то впечатляющих достижений, так это в искусстве изничтожения себе подобных. И Дирк не сомневался, что внушающие страх «Гочкиссы», «Шварльозе», «Льюисы», «Максимы», «Шоши» и «Виккерсы» всего через несколько лет будут казаться не опаснее детской погремушки. Но он знал, что этого уже не увидит. На ту эпоху, которая выпала ему, хватит и пулеметов.

- Полдень. Мы отстаем.

Мертвый Майор закашлялся. Ему не требовалось дышать, но мелкая пыль через щели в шлеме попала в дыхательные пути.

- Не летите сломя голову, унтер… На вашем месте… я бы надеялся на то, что управимся до вечера…

Дирк надеялся на это. Для людей, которые изучают штабные карты, анализируя изломы линий и тонкие риски наступлений, бьющие по полосам вражеской обороны, штурм представляется молниеносной операцией, ведь они не знают, что значит продираться сквозь заросли колючей проволоки, разбирать завалы или лежать, уткнувшись лицом в землю, когда над тобой грохочет пулемет. Каждый метр вражеской траншеи – это препятствие, и каждый шаг в недрах смертельного лабиринта может стать последним. Дирку оставалось лишь порадоваться, что удар был нанесен достаточно внезапно, чтобы разорвать французскую оборону прежде чем она успела среагировать. Опытные фронтовики, защищая свои траншеи, могут быть изобретательнее всяких штурмовиков.

Иногда в брошенных траншеях можно угодить в капкан, о жадной пасти которого, скрытой в земле, защитников предупреждает какой-нибудь неброский знак, например насечка на стене или иной условный символ. Бывают самодельные капканы, мастерить которые умеет всякий, кто пробыл здесь хотя бы полгода. У них не очень сильная хватка, но челюсти снабжены дюжиной или двумя сапожных иголок, достаточно длинных и острых, чтобы пробить насквозь старый солдатский сапог. Часто их ставят по нескольку штук, в ряд или в шахматном порядке. Они могут выглядеть несерьезной опасностью, но, как это свойственно многим приспособлениям, родившимся в траншеях, подобные устройства сочетают простоту с эффективностью. Отряд, в котором несколько человек распороли себе ноги подобными ловушками, практически теряет боеспособность. Раненные едва способны идти, а значит, их приходится бросать, чтобы двигаться дальше. Или тащить на себе, лишая оставшихся в строю сил и маневренности.

Бывают и более серьезные звери, о встрече с которыми пожалеет даже мертвец в стальных сапогах. Настоящие медвежьи капканы, снабженные не иглами, а неровными пластинами вроде больших тупых зубов. Они раздробят любую кость, а могут и оторвать ногу. Встречаются они достаточно редко, но страх перед ними замедляет любое наступление.

Еще встречаются мины, вечные обитатели траншей и укрытий. Лишь небольшая их часть производится фабричным способом, чаще всего их конструируют прямо на передовой, используя обычные снаряды и примитивные взрыватели. Заглубленный на несколько сантиметров в землю снаряд обычной семидесятипятимиллиметровой пушки, детонирующий при нажатии скрытой пружины или натяжении едва видимой струны, мог похоронить сразу несколько человек, а выживших контузить или тяжело изранить осколками. Снаряд от пушки Шнайдера, сто пять миллиметров в диаметре, заключает в себе достаточно взрывчатки, чтобы превратить участок траншеи в одну огромную воронку, в которой не найдут и тел, лишь осколки пуговиц, тряпки да раздавленные каски.

Французы проявляли недюжинную изобретательность, пытаясь нашпиговать свои позиции как можно большим количеством смертоносных сюрпризов. Некоторые мины были куда более коварны. Банка консервированных бобов, стоявшая на полке, могла быть маленькой адской машиной, нафаршированной стальными обрезками и гвоздями, и срабатывающей когда кто-то приподнимал ее. Эшмана из четвертого отделения, как-то раз ненароком попавшегося на такой сюрприз, спас только стальной шлем, но любопытство стоило ему оторванного уха. С тех пор всякий раз, когда его спрашивали, как ему нравится французская кухня, он с ухмылкой отвечал «Чересчур островата, как по мне». Подобным образом минировались снарядные ящики, планшеты с фальшивыми картами, фляги, пулеметные диски, бинокли и множество прочих вещей. Об этом знали все фронтовики, но эти ловушки все равно были эффективны – зачастую только мародерство позволяло солдатам разжиться хоть каким-то скарбом или пополнить боезапас.

И все же Дирк вел своих «Висельников» с максимально возможной скоростью, не считаясь с подобными опасностями. Они и так потратили больше времени, чем предусматривали все планы наступления, даже резервные. Хуже всего было отсутствие связи – у группы Дирка не было способа связаться с другими отрядами, а тоттмейстер Бергер мог координировать их действия лишь в чрезвычайных ситуациях. Сейчас, когда во вражеской обороне увязли все четыре взвода «Веселых Висельников», у него не было возможности следить за действиями каждого из своих слуг.

Говорят, каких-нибудь сто лет назад одаренный тоттмейстер мог своей силой поднять из мертвых до дюжины человек и удерживать их по эту сторону смерти. У тоттмейстера Бергера мертвецов было более двух с половиной сотен. К тому же мертвецы старых эпох отличались от Чумного Легиона нынешнего времени, как наполненные сверкающей медью войны Наполеоники отличаются от войны теперешней с ее раззявленной некрозной пастью. По своей сути это было безмозглое пушечное мясо, не имеющее и толики рассудка. Не более чем мертвые тела, поднятые в бой, слепо бредущие, настоящие марионетки, не способные и шевельнуться без воли своего мейстера. Они не писали прошений о зачислении в Чумной Легион и не могли осознать своей судьбы. Им можно было позавидовать.

Хорошо бы создать телеграфный аппарат, достаточно компактный чтобы мог уместиться на спину «Висельнику». Ведь существует нечто подобное в танках, так почему бы не снабдить ими Чумной Легион? Это было бы удобно. Разбросанные по десяткам километров ходов штурмовые отряды смогли бы поддерживать связь между собой, охотясь скоординировано и слаженно, как стая акул. Дирк подумал, что предложит тоттмейстеру Бергеру что-то подобное, если выберется отсюда.

Мертвый Майор поднял руку, замирая возле очередного перекрестка крупных ходов. Дирк верно истрактовал условный знак – «Висельник» ощущал рядом постороннее присутствие. В этом не было ничего удивительного, стук подбитых сапог, звон амуниции и крики команд можно различить на расстоянии в несколько десятков метров, не находясь в зоне прямой видимости. Дирк кивнул, показывая, что понял. Он прижался к стене неподалеку от прохода, приподняв «Льюис», к которому уже успел привыкнуть. И сам расслышал неровные ухающие отзвуки чужих шагов. Кто-то пробирался перпендикулярным их траншее ходом. И он был не один. Дирк никогда не отличался тонким слухом, но ему показалось, что приближается не меньше отделения. Не самый приятный сюрприз, особенно учитывая, что Штерн остался на прежней позиции, охранять ключевую точку – его медлительность сдерживала бы остальных. Но в этот раз в засаде не их противники, а они сами. Это позволяло надеяться на легкую и быструю победу.

- Первого пропускаем, - шепнул он Мертвому Майору, - Не спугнуть бы раньше времени. Потом я пущу в дело пулемет и срежу тех, кто идет за ним.

Мертвый Майор мотнул головой, подтверждая услышанное. Он не любил попусту болтать.

Звуки быстро приближались, кто бы это ни был, отряд спешил, и понятно, отчего. Спустя несколько секунд Дирк уже слышал чужое хриплое дыхание, характерное для любого человека, нагруженного на пределе возможностей и уставшего от долгого бега по выеденным в земле и камне ходам. Обычно «Висельники» сами бросались в атаку, превращая брешь в обороне в зияющую рану, но излишняя гибкость еще никому не вредила – внезапный удар из засады позволял сэкономить время и уйти от ненужного риска. А Дирк не собирался рисковать своими мертвецами, особенно после отвратительной смерти Жареного Курта.

И все-таки он едва не опоздал. Бегущий впереди человек оказался неожиданно проворен, ему каким-то образом удалось извернуться, избежав удавки из колючей проволоки, брошенной Мертвым Майором. Скорее это было слепой удачей, чем осознанным движением, но Дирку все равно это не понравилось. Вторая встреча с французскими гренадерами могла обернуться очередными потерями, которых он старался избежать.

Он резко протянул свободную от пулемета руку и успел схватить прыткого француза за рукав. Резкий рывок в сторону, сбивающий равновесие, треск порванной ткани. Вовремя – внезапный гость уже взмахнул заточенной лопаткой, готовясь снести ему голову с плеч. Без шлема Дирк был уязвим даже для подобного оружия. Но лучшая защита – решительность и скорость. Он рванул француза на себя, заставляя его споткнуться и растянуться во весь рост на земле. Цвет сукна показался ему знакомым, будто уже виденным прежде. Но сейчас он действовал рефлекторно, даже не действовал, а просто позволял своему телу совершать все необходимое.

И едва успел задержать собственный кулак, нацелившийся проломить затылок растянувшегося на земле французского пехотинца. Затылок был ничем не примечателен, но каска, которая его прикрывала, заставила Дирка замешкаться. Она была немецкого образца, и спутать ее с французской «андрианкой» было невозможно. Присмотревшись, Дирк различил, что и китель на его противнике был немецким, только въевшаяся в ткань грязь помешала ему сразу определить его истинный цвет. Поверх формы незнакомец был облачен в «рачью» кирасу, состоящую из скрепленных полос закаленной стали, такую обычно носили саперные части и штурмовые «штосструппен».

Маскировка была хороша, настолько хороша, что Дирк даже почувствовал уважение. Но не удивление. Практика использования допельгангеров[1] к пятому году Мировой войны уже не представляла собой чего-то необычайного и применялась достаточно регулярно всеми сторонами. В ней не было особенной сложности. Достаточно было с помощью подручных средств замаскировать штурмовую или гренадерскую группу, придав ей облик, похожий на внешний вид противника. Эффективность подобной группы при этом могла вырасти многократно. Такие отряды «двойников», действующие обычно в отрыве от основных штурмовых команд, специализировались на действиях в глубине обороны или же, как сейчас, на контр-ударах. Траншейный бой скоротечен и зачастую даже хаотичен, он не оставляет места для разговоров и деталей. Этим обычно и пользовались допельгангеры. Имитируя внешний вид вражеских солдат, они сближались с ними на достаточное расстояние, обычно оставаясь вне подозрений. Как правило, ничего не подозревающие жертвы даже радовались их появлению, считая «двойников» действующей по соседству штурмовой группой, которая пришла им на помощь. В грохоте артиллерийских орудий и треске выстрелов сложно разговаривать на расстоянии более нескольких метров, да и лица зачастую перепачканы сверх всякой меры, поэтому ошибка обычно обнаруживалась лишь после того, как времени на ее исправление уже не оставалось. Те, кто выглядел товарищами по оружию, оказывались рядом, и блеск внезапно выхваченных кинжалов часто оказывался последним, что суждено было увидеть излишне доверчивым штурмовикам.

Поэтому помимо гранат, лопаток, ножей, булав, топоров, багров и кистеней штурмовые команды вооружались и шибболетами[2]. Среди германских «штосструпен» ходило множество подобных слов, самым распространенным из которых было «Damenschuhabsatz»[3]. Это слово не давалось ни картавым лягушатникам с их писклявой и булькающей речью, ни англичанам, которые говорили так, словно набрали полный рот полужидкой овсянки. В то же время, Дирк сомневался, что человек, рожденный германцем, сможет изогнуть свой язык достаточным образом чтобы произнести что-то вроде «She sees seas slapping shores»[4], «Faisans épais»[5] или это ужасное русское «Дороги»[6].

Но сейчас времени на речевые упражнения не оставалось.

Французы хорошо потрудились, воссоздавая немецкую пехотную кирасу, мундир и шлем. Даже очень хорошо. Дирк знал десятки способов отличить то, что было произведено фабрично или изготавливалось на фронте от самых изощренных подделок. Швы, металлические фрагменты, чеканка, оттенки цветов, покрой, форма – все это имело значение. Но то, во что был облачен француз, оказалось наивысшего качества, если так можно было сказать про скверное кайзеровское сукно. Грязное в тех местах, где обычно пачкается форма, с реалистично выглядящими зашитыми прорехами, следами шальных осколков и папиросных ожогов. Превосходный образец мимикрии, до того реалистичный, что мог ввести в заблуждение самого внимательного бойца. Значит, даже французы способны учиться новому… Кулак Дирка вновь сжался, готовясь преодолеть упругое сопротивление шейных позвонков и затылочной кости самозванца. Француз заерзал в грязи, словно ощущая нависшую над ним подобно лезвию гильотины, смертоносную тяжесть. Он даже открыл рот, не боясь наглотаться грязной воды, но Дирк сомневался, что тот успеет вознести молитву Создателю. Однако же молиться француз не собирался. Вместо этого он выплюнул, задыхаясь:

- Armleuchter![7]

И во второй раз Дирк сдержал руку. Слишком чистое, хоть и нечеткое из-за набившейся в рот грязи, произношение. Даже обучайся этот лягушатник несколько лет в Лейпциге, и то вряд ли усвоил бы подобное. Может, дезертир, включенный во французскую группу допельгангеров? И такие случаи бывали.

Странный тип заелозил, пытаясь подняться. Но стальная рука «Висельника», намертво пригвоздила его к грязным доскам, сквозь которые булькала грязь.

- Отпусти меня, чертово свиное отродье… - забормотал он придушенным голосом, - Да провалился бы ты обратно в утробу своей матери-шлюхи…

Дирк осторожно взял странного француза за ворот кителя и, несильно тряхнув, оторвал от земли. Он увидел лицо, жидкая грязь на котором в сочетании с кровью и сукровицей из нескольких глубоких порезов образовала еще более устрашающую маску, чем те, что использовали туземные войска, сражающиеся против метрополии в африканских колониях. Тем неожиданнее было увидеть на этом лице короткие ухоженные усы, показавшиеся Дирку неожиданно знакомыми.

- Добро пожаловать, лейтенант Крамер, - сказал он, водружая «француза» на ноги, - Кажется, не лучшее место для прогулки вы выбрали сегодня.

Охваченный яростью лейтенант, не обратив внимания на слова, попытался ткнуть «Висельнику» в лицо стволом револьвера. Дирку пришлось вновь схватить его за руку, чтобы отвести оружие в сторону. Будь усилие чуть сильнее, лучевые кости лейтенанта хрустнули бы, ломаясь как сухой хворост. И, глядя в налитые кровью глаза Крамера, выглядящие сейчас совершенно безумными, Дирк подумал о том, что вполне возможно, стоило так и сделать. Лейтенант не выглядел человеком, способным сейчас на взвешенные решения. Неожиданная встреча с отрядом мертвецов сама по себе могла лишить душевного равновесия даже самого выдержанного человека. Унизительная же процедура купания в грязной жиже и подавно лишила лейтенанта Крамера возможности трезво мыслить. Такой может и пулю в лоб пустить, не заботясь о последствиях. Но его рука из хватки Дирка выскользнула невредимой, разве что немного помятой.

- Вы… - Крамер и впрямь задыхался от гнева. Даже сквозь слой грязи и крови можно было разглядеть багровый цвет его лица, - Проклятая падаль… Как вы смеете… Убери от меня руки, ты, кусок гнилого мяса!

Дирку показалось, что Крамер сейчас не сдержится и выстрелит ему в лицо из револьвера. Наверно, так бы и случилось, если бы ярость лейтенанта штурмового отряда хоть на миллиметр превысила нынешний уровень. Черта, за которой люди начинают действовать не рассуждая.

Дирк молча смотрел на него, не делая попытки помешать. Он знал, что правда во всех ее ипостасях сейчас находится на стороне лейтенанта. Будучи старшим офицером, Крамер мог бы расстрелять всех «Висельников» единолично, без малейших для себя последствий. В конце концов, они даже не считались военнослужащими. Лишь имуществом Ордена Тоттмейстеров, временно приписанным к пехотной части. Никто не станет пенять лейтенанту за порчу имущества.

«Висельники» держались позади Дирка, копируя манеру его поведения. Оружие опустили, но расслабленными не выглядели.

Из-за спины лейтенанта посыпались люди его собственной штурмовой команды, и в траншее сразу стало тесно, как в переполненном вагоне берлинского поезда. Отряд Крамера состоял из доброй дюжины пехотинцев. Глядя на их посеченные осколками лица, грязные тряпки, пропитавшиеся кровью, и висящие клочьями мундиры, Дирк решил, что последние несколько часов судьба им не слишком-то благоволила. Но действовали они быстро и уверенно, уж этому траншеи их научили. Увидев «Висельников» и своего охваченного яростью командира, штурмовики Крамера направили на мертвецов оружие, не выказав ни страха, ни растерянности. Глядя на дула карабинов, похожие на причудливые округлые замочные скважины, темнота в которых готова была поведать основную и последнюю в этой жизни, тайну, Дирк решил, что ребята лейтенанта не так и плохи, как он сперва полагал. Действовали они решительно и слаженно, верный признак опытного, сработавшегося отряда. Стоит сейчас лейтенанту сказать слово… Мертвый Майор и Юльке проживут немногим дольше, но достаточно для того чтобы увидеть, как их унтер-офицер падает, разбрасывая вокруг куски черепа и его содержимое.

- Что вы здесь делаете, лейтенант? – сухо спросил Дирк, стараясь не замечать направленного ему в лицо оружия. Его здесь было достаточно для того чтобы одним залпом оставить от его головы не больше, чем мыши за ночь оставляют от куска сыра, - Вы должны были занять траншеи только после того, как я подам сигнал.

- Не смейте указывать мне, что делать! – по тому, что лейтенант вновь перешел на «вы», Дирк решил, что тот частично восстановил душевный контроль. Впрочем, внешне он все еще выглядел как человек, одержимый бешенством, пусть и контролируемым, - Я командую этим отрядом, и до тех пор, пока я жив, он будет выполнять мои приказы, а не какой-то смердящей марионетки в рыцарских доспехах!

- Общий план штурма был заверен оберстом фон Мердером. Вы это знаете. Я действую в рамках согласованного плана. А вы нарушили свою часть.

- Я был вынужден вступить в бой, чтобы поддержать наступление, - отчеканил Крамер, тщетно пытаясь рукавом стереть хоть часть грязной жижи со своего лица. Пальцы лишь оставляли на щеках серые полосы. Если бы он пустил в ход обе руки, возможно, что-то и получилось бы. Но вторая его рука по-прежнему сжимала смотрящий в лицо Дирку револьвер, - И не вашего гнилого ума дело рассуждать о том, в каких рамках действую я! Держать два взвода в резерве, ожидая вашего сигнала? Катитесь к черту, унтер! Я командую солдатами, а не полевыми мышами! Это наш бой, и мы не собираемся уклоняться от него. Мы идем на штурм.

«Теперь понятно, по кому долбили французские пулеметы получасом ранее, - подумал Дирк, исподлобья глядя на лейтенанта, - Этот кретин вывел своих людей вслед за нашими порядками, не убедившись в том, что подавлены все очаги сопротивления переднего рубежа. Вот их и накрыло свинцом посреди поля. Интересно, сколько его людей валяется сейчас перемешанными с землей…»

- Мы лишь хотели избежать лишних потерь, - сказал он вслух.

- Вы выполнили роль щита, чтобы обеспечить нам проход. А теперь ваша падаль может убираться с дороги, унтер. В бой идут солдаты кайзера. Мертвецы остаются там, где мы проходим, а не бегут впереди нас. Вам это понятно?

Дирк пожалел о том, что рядом нет Штерна. Даже молчаливый штальзарг нагнал бы на петушившегося лейтенанта достаточно страху, чтоб у того язык прирос к нёбу. В то же время Дирк ощутил некоторое подобие уважения, тем более иррационального, что проклятый Крамер создал ему немало проблем. Этот парень не удовлетворился ролью победителя, вступающего в пустые вражеские траншеи. Он стремился сам ввязаться в бой. И что-то в перепачканном и окровавленном лице лейтенанта говорило о том, что сделал он это не ради почестей или фон Мердера. Что-то другое гнало его вперед, на французские пули и штыки. Не холодная боевая ярость мертвеца, но безумие живого человека. Которое заставляло себя уважать, пусть даже и в таком обличье.

- Понятно, господин лейтенант, - Дирк козырнул, надеясь, что его лицо тоже достаточно перепачкано, чтобы скрыть легкую улыбку, - В таком случае мы, вероятно, должны скоординировать усилия наших отрядов. Чтобы… не мешать друг другу в дальнейшем. Сколько у вас людей?

- Четырнадцать, - нехотя сказал Крамер, - Половина от того, что было с утра.

Это значило, что не меньше полувзвода опытных хорошо обученных штурмовиков осталось лежать в грязи с развороченными животами, оторванными конечностями и смятыми головами. Быть может, после сегодняшнего боя кто-то из них вступит в Чумной Легион. По крайней мере, у тоттмейстера Бергера не будет недостатка в кандидатах.

Уловив перемену в голосе командира, пехотинцы Крамера опустили оружие. Теперь, когда действие адреналина прошло, на Дирка и его «Висельников» они смотрели с плохо скрываемым страхом, что было вполне объяснимо. Заляпанные кровью, свежей и успевшей потемнеть, мертвецы в своих доспехах выглядели достаточно жутко. Не как люди в броне, а как големы, бесконечно чуждые всему живому, равнодушные и смертельно-опасные. Как проклятье, пробужденное злыми чарами на погибель французов, проклятье, почему-то не рассевшееся с рассветом.

Несмотря на щекотливость ситуации, еще толком не разрешенной, Дирк видел и другую ее сторону. Две группы людей смотрели друг на друга, и, даже несмотря на разницу в обмундировании, они могли быть удивительно похожи друг на друга. Перепачканные, заляпанные своей и чужой кровью, явившиеся сюда с одной целью и ведомые одинаковыми побуждениями. Но между «Висельниками» и штурмовиками, как показалось Дирку, установилась область, из которой невидимыми, но мощными насосами выкачали весь воздух. Это безвоздушное пространство преломляло взгляды и слова, проходящие сквозь него, делая их сухими, как просроченные солдатские сухари, и такими же ломкими. Самая короткая из всех существующих граница, но не между государствами, а между двумя разными мирами. И, встречая настороженные блестящие взгляды бойцов Крамера, Дирк понимал, что эта граница не будет сломана никогда, даже если штурмовать ее годами напролет тяжелой осадной артиллерией и танками. Эта невидимая линия была проведена не на карте. Такие линии невозможно стереть.

Была и другая мысль, еще менее приятная, царапнувшая ржавым гвоздиком исподтишка. Если бы у штурмовиков Крамера был выбор, в кого стрелять – в мертвецов Чумного Легиона или во французов, что они сделали бы с большим удовольствием? Вопрос не был задан, и ответа на него не существовало, но Дирку показалось, что часть этого несуществующего ответа он увидел в чужих глазах. И ему вдруг захотелось вернуться под оглушающий лязг пулемета, в царство непрекращающегося грохота и лязга осколков.

- Мы можем двигаться вместе, - предложил он Крамеру. Вышло более сухо, чем ему хотелось, - Это будет не очень слаженно, но, по крайней мере, мы не будем путаться друг у друга под ногами.

Лейтенант упрямо вздернул грязный подбородок:

- Лучше не попадайтесь мне на глаза вместе со своим мертвяцким воинством! Мы идем по направлению к штабу. И нам не нужна компания. Компания вроде вас.

- Я должен сказать, что это нерационально, господин лейтенант... Нам лучше действовать сообща, особенно в этой ситуации. Мы не знаем, как проходит наступление, мы оторваны от других отрядов, разобщены и порядком потрепаны. Чтобы выполнить боевую задачу не стоит распылять силы.

Крамер скривился от звука его голоса, как от гула гаубиц, даже по лицу прошла легкая судорога.

- Вы не поняли меня, унтер?

Рядом с Дирком даже он, широкоплечий, в защитной кирасе, казался хрупким и маленьким. Но что-то в его глазах позволяло лейтенанту смотреть на «Висельника» сверху вниз.

- Я понял вас, лейтенант, - спокойно сказал Дирк.

- И хорошо, - буркнул тот, машинальным скользящим жестом ладони проверяя крепления гранат на поясе, - Потому что в следующий раз, когда я столкнусь с вами, будет для вас последним. И мне плевать на вашего трупоеда Бергера. Если он думает, что его мертвые куклы будут изображать бой, в то время, как мои парни… мои… - он осекся, - В общем, убирайтесь в свои гробы. И помолитесь тем силам, которые держат вас здесь, за то, что мне сейчас не до вас. Ясно?

- Так точно, - Дирк смотрел в точку, располагающуюся на пять сантиметров выше кокарды лейтенантского шлема. Удобная точка – если тебе не хочется заглядывать в чужие глаза.

- Хорошо.

Лейтенант Крамер отдал приказ, и его бойцы пришли в движение. Они двигались ловко, - как для живых людей, конечно. Стараясь не оглядываться на «Висельников», провожающих их взглядами, штурмовики скрылись за поворотом траншеи. Той самой, по которой прежде двигались мертвецы. Двигались они легко, с хищной грацией настоящих фронтовиков, даже грязь не хлюпала под подошвами. Смертельно уставшие, в висящей тряпьем форме, опустошившие почти весь боезапас, они все равно двигались вперед, никем не понукаемые. Увидь это Штерн, наверняка сказал бы что-то на счет того, что живое мясо иногда бывает не менее упрямым, чем мертвое.

- Занятный юноша, - сказал Мертвый Майор. Лица его Дирк не видел, но тон голоса предполагал мрачную усмешку, - Вы с этим лейтенантом, кажется, старые приятели, а?

- Познакомились накануне, - кивнул Дирк, - Хотя не знаю, к кому из нас относится удовольствие от этого знакомства. Он потерял половину своих людей лишь ради того, чтоб доказать, что живые стоят мертвых. Амбициозен, упрям и напорист. Наверно, дослужится до оберста.

- Такие, как он, не дослуживаются. Знаю эту породу. Такие всегда умирают в лейтенантах.

- Тогда будем надеяться, что он переживет сегодняшний день.

- Если нет, я самолично отрежу ему голову. Не хочу, чтобы он оказался в нашем взводе. От таких много беспокойства.

- Если мы через два часа не займем штаб, мейстер распорядится отрезать головы нам самим. Продолжаем движение, - Дирк указал рукой на траншею, соседствующую с той, по которой удалился лейтенант, - И будем надеяться, что наши курсы больше не пересекутся.

- Это было б к лучшему. Нельзя в одной посуде мешать ром и водку, унтер. Не смешивайте живое с мертвым, все равно ничего толкового не выйдет. Ну, что же вы торчите истуканом?

Отставание от графика было неприятным, хоть Дирк и знал, что ни один из утвержденных планов штурма никогда не был осуществлен в соответствии с указаниями, рекомендациями и сроками. Чем сложнее и глобальнее операция, тем больше возникает факторов, способных радикально изменить намерения штабных офицеров. Но в этот раз время действительно поджимало. Апрельские дни коротки, еще три-четыре часа и начнутся сумерки. А за ними быстро, как это случается во Фландрии, упадет темнота, укрывая ходы и траншеи. И они останутся на территории врага, окруженные неизвестностью. Такие случаи тоже иногда происходили, особенно там, где штурмовикам приходилось брать приступом протяженную сеть укреплений, разнесенных по большому фронту. Ударные отряды дробились на мелкие группы, просачиваясь в оборону и, бывало, обнаруживали себя в полной изоляции от своих сил. Ловушка для слишком нетерпеливых. Как ни странно, далеко не всегда она оказывалась смертельной. Зачастую другие группы, намеренно или случайно, помогали застрявшим товарищам, разблокируя их. Но на это помогло потребоваться много времени. Бывали случаи, когда отдельные группы увязали в обороне противника на двое и даже трое суток. В этом случае они образовывали собственный опорный пункт во вражеских траншеях и ждали помощи. Своеобразная раковая клетка в чужом организме.

Поэтому Дирк постоянно подстегивал своих «Висельников», не допуская задержек. Ему не улыбалось завязнуть посреди французских укреплений, чтобы потом, под покровом темноты, слепо тыкаться в стены. Три мертвеца – небольшая, но еще действенная сила, и если им удастся достигнуть точки назначения, последние зачатки обороны будут раздавлены. Лишившись штаба, пусть даже агонизирующего и почти бесполезного, французы быстро бросят оружие. Не потому, что их младшие офицеры и рядовые, засевшие в траншеях, великие стратеги, понимающие тщетность разрозненного сопротивления, а по другой, чисто человеческой, причине.

Человеческому рассудку свойственно сопротивляться до последнего только ощущая под собой некую точку опоры, символизирующую последний рубеж. Пока есть штаб, хотя бы и беспомощный, не способный даже разобраться в происходящем, не то, что организовать сопротивление, люди будут воевать с оружием в руках. Голоса, доносящие по телефонным линиям, и грязные мятые записки посыльных будут говорить им, что они не одни. Ложная, но действенная точка опоры. Когда замолкнут телефоны, сыплющие приказами, даже последний рядовой сообразит, что дело не просто плохо. И тогда от желающих выкинуть белый флаг не будет отбоя, а оберсту Мердеру придется выделить несколько рот для конвоирования и охраны пленных.

- Пулемет рядом, - доложил Юльке, когда они миновали еще десятка полтора перекрестков, не встретив никакого сопротивления, - На восемь-девять часов.

У Юльке был чуткий слух, и Дирк не удивился тому, как ухо гранатометчика выделило из гремящей мелодии боя с рваным ритмом близкий голос пулемета.

- Французский?

- Наш, - Юльке уверенно покачал головой, - И знакомый. Кажется, это Тиммерман со своей подружкой.

Теперь, когда он сказал это, Дирку тоже показалось, что он разбирает в трещащей и ухающей какофонии размеренный тяжелый стук, непохожий на привычный басовитый голос обычного “машингевера”. Но как могло случиться, что Тиммерман из пулеметного отделения оказался здесь, вдалеке от предписанных его отряду направлений?

Юльке и Мертвый Майор терпеливо ждали решения. Ответственность лежала только на нем. Двинуться на звук означало отклониться от направления, отложив выполнение основной боевой задачи взвода. Пройти мимо – быть может, обречь на гибель его подчиненных. Дирк мысленно запросил ответа тоттмейстера Бергера, но сейчас это было похоже на крик в тесном замкнутом пространстве, который отражается от глухих стен, не в силах отыскать выход. Бергер сейчас был занят, а значит, все решения принимать унтеру.

- Идем, проверим, - сказал он, перехватывая поудобнее непривычный «Льюис».

Долго идти им не пришлось. Через несколько минут Дирк сам расслышал голос противотанкового пулемета, похожий на рык стального зверя. Ни одно оружие кроме «MG 18 TUF» не было способно издавать что-то подобное. Где-то рядом кричали люди, но грохот пуль заглушал их, как шум работающего на полных оборотах станка. Невозможно было даже сказать, отчего они кричат, от боли или от ярости. Но если рядом действительно был Тиммерман, Дирк охотнее поставил бы на первое.

- Прикрывайте фланги, - бросил он на ходу Мертвому Майору и Юльке, - Возможно, нам придется спасать шкуру Тиммермана и его Ирмы.

«Висельники» молча кивнули. Оба были готовы к схватке, такой же мгновенной и напряженной, как все схватки в недрах подземного лабиринта.

Завернув за очередной поворот, «Висельники» сразу оказались в гуще боя. Изломанные траншеи искажали звук, и даже близкая перестрелка иной раз казалась приглушенной. Поэтому когда в прицеле «Льюиса» мелькнули угловатые спины в серо-синих мундирах, Дирк скорее испытал облегчение, чем удивление. Они шли не зря.

Сперва ему трудно было определить, что здесь происходит. Бой выглядит понятным только на полотнах баталистов, настоящая же траншейная резня обычно представляет собой водоворот, детали которого смазаны, зыбки и смешаны между собой. Лица сражающихся людей похожи друг на друга, и в искаженных от страха, ярости и боли чертах не различить ни французов, ни германцев. Форма перепачкана, каски сбиты, лица – жуткие маски с фантасмагорических картин. Люди что-то кричат, но за грохотом выстрелов и выкриками нельзя различить слов. Просто первобытная стихийная сила, терзающая сама себя, оставляющая на земле частицы собственного тела в виде смятых и скорчившихся человеческих фигур. У нее нет разума, нет чувств, нет цели.

Резня. Бойня. Схватка.

«Висельники» вклинились в это человеческое месиво подобно узкому филейному ножу, мягко проникающему в остывающую тушу. Это оказалось просто – внимание французов было приковано к чему-то, что находилось на другом конце траншеи, так что их беззащитные спины представляли собой превосходные мишени. «Льюис» только этого и ждал. Он заработал, ровно и без перебоев, как и полагается хорошо отлаженному механизму. Дирку пришлось впиться в него изо всех сил, чтобы удержать тяжелый ствол в нужном положении. Пулемет требовал сноровки, которой у Дирка не было. Будь он на стрельбище, не попал бы в ростовую фигуру и с двухсот метров, так плясал ствол. Но при стрельбе в упор нет нужды в большой точности. Пули сами находили цель, и от Дирка требовалось лишь направлять оружие в нужную сторону. Простая механическая работа, не требующая сосредоточенности.

Огонь пулемета был убийственен, он косил французов одного за другим прежде, чем те начинали понимать, что происходит, и отчего так быстро редеют их порядки. Британские семимиллиметровые пули с алюминиевым вкладышем и облегченным носом при соприкосновении с человеческими телами оставляли после себя отверстия размером с грецкий орех, иногда прошивая по два-три человека подряд. Не каждый успевал даже вскрикнуть, когда на его перепачканном мундире лопалось сукно, оставляя после себя дымящуюся, с бахромой, дыру, из которой коротким толчком выплескивалась кровь.

От этого боя Дирк не получал удовольствия. Это был не бой, а равномерное истребление. Вот какой-то молодой парень в новеньком мундире тонко вскрикивает, схватившись обеими руками за поясницу. Судя по всему, пуля раздробила крестец. Чудовищная боль выпивает его молодую жизнь до дна, оставляя прозрачные провалы вместо глаз и окостеневшую воронку на месте рта. Тремя секундами позже еще одна пуля клюет его в правую часть груди, подбрасывая на непослушных, ставших вдруг невероятно упругими, ногах. Его товарищ, более ловкий и опытный, успевает повернуться к пулемету боком, но «Льюис» не щадит и его. Короткая очередь из трех пуль бьет его в живот, высвобождая невесомые, парящие в густом воздухе, алые ленты.

Француз, выпучив глаза, валится бесшумно наземь. Кто-то, кажется, французский санитар, задетый той же очередью, медленно, невероятно медленно, ощупывает собственный бок, тяжелые багровые нити тянутся от его испачканной ладони к ране, и на лице его даже не боль, не страдание, а какая-то досада, гримаса человека, до крайности расдосованого внезапно возникшей мелочью вроде занозы или прохудившегося сапога. Потом его лицо стынет, как свечной стеарин, и пропадает. И кто-то еще протяжно верещит, запрокинув голову, пытаясь остановить хлещущую из перебитой ноги кровь, кто-то корчится на грязных досках, безнадежно пачкая китель, кто-то хрипит, как загнанная лошадь…

Дирк стрелял от бедра, водя стволом из стороны в сторону, и этого было достаточно. Французы слишком поздно сообразили, что, увлекшись атакой, позабыли про тыл, а траншейный бой не прощает ошибок, особенно таких. Мертвый Майор и Юльке заняли места по бокам от Дирка, не перекрывая ему сектора стрельбы и уничтожая тех, кто, пересилив неожиданность и страх, попытался добраться до пулемета. Французы оказались в смертоносном ущелье, из которого не было выхода – как гренадеры, которых недавно разорвал в клочья штальзарг.

Противотанковый пулемет прекратил стрельбу. Возможно, у него вышли боеприпасы. Или же Тиммерман просто сделал перерыв, чтобы не задеть ненароком своих товарищей. И без того он успел славно поработать – Дирк время от времени видел останки тех, кто свел знакомство с Ирмой, и выглядело это достаточно отвратительно. Характер у этой дамы был неприятный, тяжелый. Пули, предназначенные для того чтобы пробивать прочную танковую обшивку, прошивали человеческое тело, практически не встречая сопротивления. Кости на их пути лопались, а тела раскрывались отвратительными бутонами, отчего содержимое грудных клеток, черепов и животов вываливалось на землю.

Чтобы очистить траншею от французов «Висельникам» потребовалось всего несколько минут. Здесь соединялись сразу несколько крупных ходов, образуя подобие достаточно просторной площади, прежде бывшей, наверно, одним из узлов обороны. Теперь, заваленная грудами человеческих тел, она скорее напоминала цех мясника. Кое-где под мертвыми телами остались раненные, Дирк слышал их стоны. Но сделать ничего не мог. Трата времени на удары милосердия для «Висельников» была непозволительной роскошью. Госпоже придется самой искать бедолаг.

- Тиммерман! – крикнул Юльке, перешагивая через образованные телами завалы, - Ты цел?

- Вполне цел, - донесся до них голос, столь спокойный, что Дирк только покачал головой. Дьявольское хладнокровие «Веселых Висельников», о котором ходили легенды, в лице Тиммермана было существенно подкреплено, - У меня две пули болтается в животе и штук пять в ноге, но кости кажется целы.

Тиммерман показался из-за угла. Шел он тяжело, но не из-за ран – противотанковый пулемет висел у него за спиной, со стороны напоминая какой-нибудь сложный станок или треногу. Тиммерман тоже был без шлема, но его лицо можно было принять за маску – такое же холодное и отстраненное. Увидев Дирка, «Висельник» сухо козырнул ему:

- Господин унтер... Рад вас видеть. Прошел слух, что французы до вас добрались.

Пулеметчик если и сохранил способность улыбаться, то давно ею не пользовался, однако во взгляде его мелькнуло что-то теплое. Подобная грубоватая забота была приятна, особенно от Тиммермана.

- Все в порядке, рядовой Тиммерман. Если бы меня укокошил какой-то француз, это мучило бы меня весь остаток проведенной в аду вечности. Но нас хорошо прижали, это верно. Жареный Курт уже упокоен.

Тиммерман склонил голову.

- Жаль Курта, господин унтер. Он был хороший боец.

- Пусть Госпожа будет милостива к нему.

Больше они ничего сказать не могли. Каждому мертвецу рано или поздно суждено закончить свой путь. Со временем к этому начинаешь относиться иначе, нежели к обычной смерти. Но все равно ощущаешь легкую печаль, когда рядом с тобой образуется пустота, прежде занимаемая кем-то, к кому ты успел привыкнуть. Пустота сродни воронке от снаряда. Со временем вся твоя память оказывается подобием нейтральной полосы, усеянной подобными воронками, и за каждой из них – чье-то имя, чье-то лицо…

- Ты один?

Пулеметчик мотнул головой.

- Со мной еще трое. Эй, «Висельники», выходи, свои!

Следом за Тиммерманом показались еще трое. Понятно, почему сразу не вышли – подозревали ловушку.

Когда имеешь дело с французами, никогда не поручишься, что те играют без грязных трюков, до которых они большие мастера. Пожалуй, лучше предупредить ребят фон Мердера после штурма, чтоб держали ухо востро даже после того, как последний француз бросит винтовку. Наверняка, укрепрайон таит в себе множество сюрпризов. Метиловый спирт в баках и флягах, отравленные консервы, похлебка с толченым стеклом, заминированные склады боеприпасов… К этому они вернутся позже. Сейчас у них впереди опасности посерьезней. Например, фойрмейстеры, если, конечно, они здесь есть, в чем Дирк уже сомневался.

Двух «Висельников», державшихся рядом с Тиммерманом, он определил по номерам – молодой Штейн, наблюдатель из пулеметного отделения, и старый Шперлинг. Третьего узнал по походке – мертвец двигался странным манером, немного раскачиваясь, точно навеселе, прихрамывая на обе ноги и поводя плечами. Подобная разболтанная походка выглядела странно для давно мертвого солдата, но позволяла сразу узнать ее обладателя – Карла Варгу из четвертого отделения.

Кажется, судьба наконец улыбнулась «листьям». Встреча была неожиданной, но от того не менее приятной. Штейн – отличный наблюдатель, зоркий и терпеливый, в Чумной Легион призван всего два или три месяца назад. Сетчатка глаз почти в идеальном состоянии, ничуть не тронута некротическими процессами. Нехватку опыта он восполнял сдержанностью и высокой дисциплинированностью – качества, не лишние даже в траншейной мясорубке.

Шперлинг же, напротив, был самым старым бойцом «Веселых Висельников», даже старше самого ефрейтора Мерца. В обычной пехотной части это автоматически делало бы его первым подспорьем командира и самым опытным солдатом взвода. Но у мертвецов свои законы. Каждый месяц, каждый день, который тоттмейстер отвоевывает у Смерти, не проходит для мертвеца даром. Процессы гниения и разложения, начавшиеся в его теле с того момента, как перестает биться сердце, могут быть сдержаны. Но даже самый величайший магильер Ордена никогда не сможет их остановить. Мертвая плоть подвержена распаду, и сама Госпожа не может противиться этому факту. Есть вещи, которые заложены в саму природу человека.

Шперлинг воевал уже давно, очень давно. Он сам не помнил, в каком году вступил в Чумной Легион и кроме этого не помнил и многих прочих вещей. Он не мог сказать, где родился и где прежде служил. Из его памяти стерлись почти все детали, относящиеся к его прошлой жизни. Молодые «Висельники» смеялись, когда Шперлинг не мог назвать имени кайзера или вдруг забывал, ради какой страны он сидит безвылазно во фландрийской грязи. Некоторые злоязыкие мертвецы уверяли, что если бедолага случайно забредет в расположение французских частей, то уверится в том, что находится здесь по воле Пуанкаре и Клемансо[8], а бьется под сине-бело-красным флагом, защищая Третью Республику. В последнее время и кратковременная память стала отказывать Шперлингу. Он еще помнил, кто он, узнавал своих командиров и сослуживцев, но Дирк понимал, что это состояние не продлится очень долго. Скоро некроз, подтачивающий его мозг, устроит себе последнее пиршество, разрывая хрупкие нервные волокна, чья связь пока еще составляла личность Фрица Шперлинга. И тогда его придется комиссовать, упокоив в земле с заслуженными почестями.

Выглядел старый «Висельник» не лучше. Запах, который издавало его рассыхающееся тело, пробирался сквозь доспехи. Неприятный запах умирающей плоти, тошнотворно-сладковатый, густой. Когда Шперлинг снимал шлем, можно было различить на его лице неровные контуры трупных пятен, пока слабые, но хорошо видимые. Кожа казалась сухой как старый пергамент, и туго натянутой, а глаза были похожи на старый полупрозрачный янтарь. Шперлинг имел обыкновение бессмысленно смотреть в лицо собеседнику, когда к нему кто-то обращался, и молча шевелить губами, машинально повторяя слова. Рассудок его угасал, и с каждым днем все быстрее. В какой-то момент он просто забудет, как наносить удар, или же ему откажет даже примитивная моторика. Дирк ощущал некоторую неловкость в обществе Шперлинга. Ему неприятно было смотреть на этого разваливающегося на ходу мертвеца, пусть даже за судьбу его отвечал тоттмейстер Бергер, а не он. Было что-то отвратительное в том, чтобы использовать человеческое тело до тех пор, пока оно хоть как-то может проявить свою полезность, не замечая при этом его беспомощности и уродства. Так скупой хозяин держит дома старую мебель, подгнившую и скрипящую.

Лучше погибнуть в бою, пусть даже таким неприятным образом как Жареный Курт, чем тянуть бессмысленное существование подобно Шперлингу. По крайней мере, для себя Дирк выбрал бы любую другую судьбу. Он с сожалением вспомнил Мерца. Тот держался пока лучше Шперлинга, но следы слишком явственны, чтоб их не замечать. Пройдет время, и Мерц перестанет управлять своим отделением. Значит, нужна будет замена. Кто-то на его место. Кто-то достаточно опытный и умелый, чтоб принять на себя четвертое отделение «листьев». В связи с выходом на заслуженную пенсию предыдущего командира… Дирк прогнал эту мысль – сейчас не стоило думать о подобном.

Карл Варга из четвертого отделения был Дирку неприятен, как и многим другим «Висельникам». Но здесь было что-то безотчетное, что-то, что едва ли можно облечь в слова. Варга был неплохим бойцом, проверенным и умелым. Но редко кто горел желанием оказаться с ним в одном штурмовом отряде. Варга был хорватом, и по-немецки говорил с выраженным акцентом, в его речи слова слипались друг с другом, приобретая звонкие грохочущие окончания, а ударения сыпались самым непредсказуемым образом. Лицо Варги, по-славянски широкое, с горбатым носом и мощным подбородком, можно было бы назвать даже располагающим, но постоянно блуждающая по нему сонная улыбка отчего-то портила его. Варга всегда улыбался, поэтому улыбка была непременной частью его лица, как и рассеянный взгляд, вечно устремленный в пустоту, как бы рассеивающийся в воздухе в нескольких сантиметрах от глаз собеседника. Варга безропотно выполнял команды, вел себя безукоризненно и никогда не возражал. Он был аккуратен, собран, неприхотлив в быту и грозен в бою – образцовый боец Чумного Легиона. Но его и прочих «Висельников» разделяла зона разреженного воздуха вроде той, что отделяла мертвецов тоттмейстера от обычных пехотинцев.

Варга двигался особенным образом, покачиваясь, и казалось, что он слегка пританцовывает. Особенная грация его движений выделяла хорвата среди прочих «Висельников». Она была непроизвольной – двигался ли он маршем или орудовал лопаткой, со стороны казалось, что его руки и ноги болтаются в суставах, как у старой куклы, совершают множество ненужных движений, прыгают невпопад. Подобное можно увидеть у тех, кто подвергся тяжелой контузии. Но у Варги была на то особая причина. Которую он не любил вспоминать. И о которой хотел бы забыть сам Дирк. Главное – Варга был исполнителен и послушен приказам, прочее его не касалось. Не виноват же человек в том, что у него такое странное и неприятное лицо. И еще эта улыбка… Лишь время от времени Дирк напоминал прочим офицерам, чтоб никогда не допускали Варгу до охраны пленных. Несколько неудачных случаев подтвердили это. Командир третьего отделения Тоттлебен рассказывал, как однажды оставил Варгу караулить двух французских капралов, а когда вернулся, нашел лишь их останки, которые выглядели так, словно бедолагами выстрелили из пушки. «У чокнутого хорвата был лишь перочинный нож, пара гвоздей да моток колючей проволоки, - вспоминал он потом, - Но когда я увидел все это, то обрадовался тому, что находился слишком далеко и не слышал, как они кричали. А я уверен, что они кричали. И не один час».

Тиммерман лаконично изложил события последних часов. Как и предполагал Дирк, план штурма, нарушенный еще на начальном этапе, пошел к чертям. Штурмовые команды, каждая из которых была приписана к определенному маршруту и имела свою боевую задачу, из-за полной неразберихи рассеялись и перемешались. Тоттмейстер Бергер здесь уже ничем не мог помочь. «Веселые Висельники» вонзились во французскую оборону не монолитным клинком, а десятками шрапнельных пуль. «Может, это и к лучшему, - отстраненно подумал Дирк, слушая лаконичный доклад пулеметчика о штурмовых группах, которые были встречены им по пути, - Ребята подготовлены и не запаникуют. Мертвецы вообще не паникуют. Теперь каждая группа будет действовать сама по себе, не оглядываясь и не рассчитывая на подкрепление. Десятки крошечных осколков, блуждающие в теле, могут стать смертоноснее нескольких пуль».

Дирк и Тиммерман расположились поодаль от «Висельников», унтер расправил на какой-то сорванной разрывом доске мятую карту, и пулеметчик тыкал в нее пальцем, отмечая точки.

- Здесь мы встретили Янсена из штальзаргов… Мне показалось, что он заблудился. Вырезал на наших глазах батарею с обслугой и ушел куда-то на юго-восток… Говорить бесполезно – меня он не слушает. Здесь был Ромберг со своей группой. Они собирались брать верхние казематы, очень спешили. Говорили, видели ребят Крейцера по соседству. Я не расспрашивал, не до того было. Они и так одного парня на мине потеряли, злые были как дьяволы…

- Эшман? Риттер?

- Эшмана не встречали. Кто-то из ребят мне говорил, что видели Риттера в этом районе, за складами.

- От самого Клейна новости были?

- Потеряли его на второй минуте штурма, господин унтер, - Тиммерман сухо кашлянул, поправляя огромный пулемет, - Он приказал бросить вторую линию и двигаться вглубь. Не думали, что встретим тут вас.

«И я не думал, - мысленно сказал Дирк, вертя карту, похожую уже на замусоленный обрывок оберточной бумаги, - Но Клейн молодец, вовремя сориентировался. Мне бы здесь пару его пулеметных команд…»

Но и без того жаловаться на судьбу не приходилось. Даже на такую подмогу он не рассчитывал.

- А где нашли Варгу?

- Вот здесь. Он был в группе Зиверса, но отстал от них.

- Что с боеприпасами?

- Патронов хватает, но два пулемета пришлось бросить. У Шперлинга заклинило намертво, “MG” Штейна осколками пробило. Только моя «Ирма» осталась, - Тиммерман ласково потрепал свое страшное оружие, точно любимого питомца. И глядя на его лицо, которое на миг осветилось внутренней искрой, трудно было поверить, что этот питомец может за половину секунды превратить человека в одну большую груду дымящегося мяса и тлеющей ткани.

- Тогда держите мой «Льюис». Без него мне…

Где-то рядом раздался крик. Тяжелый, захлебывающийся. Дирк мгновенно повернулся, нащупывая кинжал. Этот крик не походил на боевой возглас, скорее напротив, но рефлексы реагировали слепо, и не всегда рационально. Он увидел Мертвого Майора, привалившегося спиной к стене и разглядывающего серое небо. Штейн снял шлем и жадно курил мятую папиросу, пуская дым вниз. Юльке с глупым видом ковырял пальцем в отверстии доспехов, оставленном французской пулей. Шперлинг просто стоял с отсутствующим видом, глядя перед собой.

- Варга, - буркнул Тиммерман, тоже было изготовивший к стрельбе свою «Ирму», - Так и знал…

Варгу они нашли очень быстро, за первым же поворотом траншеи. Он стоял над извивающимся и стонущим французом в грязном истрепанном мундире. И со своей обычной не сходящей с лица улыбкой глядел на него сверху вниз. Он казался совершенно зачарованным, разглядывающим нечто непостижимо прекрасное и загадочное. Он даже не поднял глаз, когда Дирк требовательно окликнул его. В опущенной руке Варга держал свой траншейный нож – не узкий и стилетообразный, какими обычно пользовались Веселые Висельники», а зазубренный тесак с искривленным лезвием. И по тому, в какой цвет окрасилась сталь, Дирк понял, что, даже если бы он хотел помочь несчастному французу, то опоздал.

- Рядовой Варга! – хорват дернулся, его пляшущие качающиеся руки не сразу прижались к бокам по стойке «смирно», выписывая в воздухе причудливые фигуры, - Почему оставляете расположение группы без предупреждения? Вы полагаете, что вы тут на прогулке?

Варга смотрел на Дирка со своей обычной легкой улыбкой. Неприятная улыбка, полупрозрачная, кажется, что видишь ее только тогда, когда на лицо «Висельника» падает свет под определенным углом. И она всегда обращена к тебе.

- Никак нет, господин унтер! – прозвучало как «Нейика-к нет, госуаподинунтр!», - Приношу свои извинения. Отлучился на минуту.

Дирк взглянул на француза, который корчился на земле, извиваясь как змея с перебитым хребтом. Лучше бы унтер этого не делал. То, что показалось ему грязью на незнакомом лице, на самом деле представляло собой нечто отталкивающее. Настолько, что Дирк едва сумел сдержать плясавшее на языке забористое ругательство.

- Какого дьявола вы тут творите, рядовой? Это… Это омерзительно! Вы солдат, а не палач! Вы же… Господи… - слова тут были бесполезны, - Вы проклятый садист!

- Извините, господин унтер, - ответил тихо Варга, без сожаления в голосе. Напротив, с каким-то сдержанным достоинством, как у человека, в чьих добрых намерениях необоснованно усомнились, - Эта французская падаль попыталась прикинуться мертвой. Глупый француз. Хотел ударить нам в спину. Но я ударил его раньше.

- Так ударил, что почти срезал ему лицо?

- Извините, господин унтер, - повторил Варга, ничуть не смущаясь, - Рука дрогнула. Разрешите добить?

- Довольно с вас. Тиммерман!

Пулеметчик появился за его спиной так быстро, словно все это время, невидимый, стоял рядом. Он понял все без дополнительных слов. Шуршание кожаных ремней, поддерживающих «Ирму», один отрывистый лязгающий хлопок – и все было закончено. Француз, елозящий по земле, подпрыгнул всем телом, как от близкого разрыва снаряда, разбросал руки и словно скомкался, как вырезанная из бумаги фигура. Пуля угодила ему в грудь и разорвала ее пополам, открыв неровно вдоль, как неумелая рука вскрывает консервную банку. Варга, не скрывая разочарования, спрятал свой уродливый тесак. Улыбка на его лице поблекла – точно тень на нее набежала.

- Если вы еще раз позволите себе пытать людей, - отчеканил Дирк, обращаясь к нему, - Особенно находясь на боевом задании, я лично – лично! – доложу мейстеру. И после этого вы позавидуете самой несчастной из своих жертв!

- Так точно, господин унтер.

Дирк не любил устраивать разнос рядовым – для этого были командиры отделений. Они в совершенстве знали своих подопечных, их сильные и слабые стороны, мелкие слабости и особенные точки, на которые можно надавить при необходимости. Но у Мерца и без того много забот, чтобы муштровать своих людей. А ведь с каждым днем будет все хуже. Уже сейчас он едва ли не устранился от воспитательной работы в отделении, что же начнется, когда он почувствует себя еще хуже? Унтер не может себе позволить полагаться на ефрейтора, который не контролирует свое подразделение. Это может обернуться не просто неприятностями, а самой настоящей катастрофой.

Дирк подумал о том, что было бы неплохо раскопать среди свежих сегодняшних мертвецов какого-нибудь толкового офицера, которого он мог бы поставить заместителем вместо Карла-Йохана, тогда его можно будет сделать командиром четвертого отделения на замену Мерцу… Правда, найти такого – большая редкость. Единицы из тысяч солдат пишут прошение о зачислении посмертно в Чумной Легион. А без него тоттмейстер не вправе поднять покойника. Надеяться же на офицера, да еще и понятливого, способного влиться в роту мертвецов, было не разумнее, чем надеяться на эпидемию коклюша, которая свалит все французское войско за неделю.

Не всякий человек, зачисленный в Чумной Легион по собственной воле, способен выдержать и принять это назначение. Человеческая психика, этот сложный и капризный механизм, чей ход и без того непоправимо нарушается с последним ударом сердца, зачастую не в силах смириться с подобной нагрузкой. Дирк хорошо помнил ефрейтора Циммера, который принял второе пулеметное отделение «листьев» до Клейна. Превосходный офицер, бывший при жизни едва ли не лучшим в своем полку, достойный солдат Германии, пожелавший чтоб его тело и после смерти сражалось с врагами кайзера и Отечества. Как и многие другие, подписывая прошение в Орден тоттмейстеров, он вряд ли представлял себе, чем это обернется. Бесстрашно смотрящий в жерла французских пушек, идущий в штыковую атаку в первой шеренге, похоронивший половину своего взвода еще при Вердене, Циммер сломался, оказавшись среди «Веселых Висельников». В этом не было ничего удивительного. Иногда человек может казаться отлитым из лучшей крупповской стали, но какая-нибудь неразличимая трещина во внутренней броне способна уничтожить его, лишив рассудка. Никогда не угадаешь, у кого она есть. Чтобы вступить в Чумной Легион, требуется нечто большее, чем простая отвага или хладнокровие. Нечто другое. Что-то, чего не оказалось у Циммера.

Дирк помнил его лицо – бледное, как у всякого мертвеца, искаженное какой-то щемящей тоской и в то же время безразличием – словно все мышцы его лица вдруг атрофировались под действием некроза. Когда Циммер смотрел на кого-то из своих новых подчиненных, он вздрагивал. Дирк надеялся, что это со временем пройдет. Иногда даже самый сложный механизм, чей ход нарушен, может продолжать работать, как может ползти вперед танк, полуразрушенный прямым попаданием. Вопрос лишь в степени его повреждения.

Некоторые люди просто не могут свыкнуться с тем, что теперь они – не живые существа из плоти и крови, а чьи-то безвольные разлагающиеся слуги, живое воплощение словосочетания «пушечное мясо». «Мясо» - так их и называют в траншеях. И в каждом взгляде живого человека – отвращение, презрение и страх. Не все способны это принять.

Циммер сломался внезапно, без всяких видимых причин. Его пулеметная команда должна была прикрывать огнем наступающее отделение Тоттлебена. Обычная грызня с французами за второстепенные позиции, которые «Веселые Висельники» должны были отбить в полчаса. Циммер, который вел свое отделение и координировал огонь, вдруг остановился, оглядел своих мертвецов сумасшедшим взглядом, и вдруг сел прямо на землю, не обращая внимания на визг разрывающейся вокруг шрапнели. Это была не истерика, а что-то вроде транса – его сознание полностью отключилось от происходящего, оставив на поле боя лишь пустую оболочку. Ефрейтор бормотал что-то себе под нос, всхлипывал, молился, даже пел. Стало очевидно, что он был невменяем.

Это происшествие дорого стоило «Веселым Висельникам», которые в разгар наступления лишились командира пулеметного отделения. Пулеметные расчеты были достаточно опытны, чтобы продолжать действовать и без чужого руководства. Но, оказавшись не в силах координировать свои силы, не имея связи друг с другом, они были далеко не столь эффективны. Командование принял на себя Шперлинг, тогда еще ясно соображающий и решительный.

Но момент был упущен. Отделение Тоттлебена, вынужденное штурмовать передний край обороны французов без остро необходимой пулеметной поддержки, потеряло до трети своего состава. И только ценой невероятного упорства смогло закрепиться во вражеских траншеях.

Тоттмейстер Бергер был в ярости. Обычно немногословный и сдержанный, он в то же время легко мог предаться приступу безудержного гнева. Он был тоттмейстером, «мертвоедом», и у него было свое представление об отношениях между живыми и мертвыми. «Вы удивили меня, Циммер, - сказал он ефрейтору, когда кемпферы притащили того в штаб роты, к командирскому «Морригану», - Говорят, что смерть смывает любой позор. Но что делать с мертвецом, который покрыл позором и себя, и свою роту?». Циммер не пытался оправдываться. Последнее испытание оказалось невыносимым для его рассудка. Он просто молчал, бессмысленно озираясь, едва ли понимая смысл произнесенных слов. Тоттмейстер Бергер понял, что толку от него уже не будет. Этот мертвец уже был бесполезен для Чумного Легиона. «Где падаль, там собираются коршуны[9], - пробормотал тогда тоттмейстер Бергер и обратился к Дирку, - Унтер, подберите во второе отделение нового командира. Я думаю, господин Циммер покинет нас в самом скором времени».

Циммер покинул их тем же днем. Просто исчез из расположения роты. Вопросов о его судьбе «Висельники» не задавали. И вообще старались не упоминать его имени. Тоттлебен предположил, что тоттмейстер Бергер в гневе велел закопать бедолагу, не дав ему перед этим упокоения.Подобная расправа изредка применялась к тем мертвецам, которые опорочили свои части и заслуживали сурового наказания. Окруженный со всех сторон толщей земли, мертвец мог лежать в ней месяцы и даже годы, хотя рассудок обычно отказывал ему в первые же дни. Но подобное варварство не было в духе тоттмейстера Бергера. На следующий день рота снялась с позиции и под мерный ропот двигателей «Мариенвагенов» отправилась на юг. Французы отчаянно пытались прорвать фронт сразу в нескольких местах, и работы у мертвецов хватало.

Полгода спустя, когда «Веселые висельники» вновь оказались в тех краях, загадка пропавшего ефрейтора разъяснилась сама собой. От местных пехотных офицеров Дирк услышал окончание этой истории.

После того, как «Висельники» снялись, в этих местах объявился живой мертвец. Днем его не было видно, но ночью наблюдатели и часовые замечали бредущую по перепаханному воронками полю одинокую фигуру. В свете осветительных ракет и фонарей можно было разобрать, что это мертвец – распахнутые невидящие глаза, лицо в трупных пятнах, порванный и свисающий клочьями мундир. Он бродил по расположению части, не разбирая ничего вокруг себя, что-то бормотал, иногда падал, но поднимался и снова плелся в темноте – жуткая покачивающаяся фигура в ночи. Он продолжал свой вечный путь, не обращая внимания на то, что мышцы его истлели, а ноги давно стерты до костей.

Он превратился в жуткую легенду здешних мест, и пехотинцы шепотом рассказывали новобранцам, что увидеть его – верный признак скорой смерти или увечья. Поговаривали, нашелся один смельчак, который подобрался близко к ковыляющему мертвецу и услышал, что тот бормочет – «Я, Клаус Циммер, ефрейтор Чумного Легиона, из-за своей слабости навлек позор на себя и своих боевых товарищей. За это я понес заслуженное наказание, и теперь являю собой пример того, что случится со всяким, кто опорочит имя Чумного Легиона или Ордена тоттмейстеров. Слушайте меня и помните об этом. Я, Клаус Циммер, ефрейтор…». Он повторял это снова и снова, как патефон, хотя разобрать его речь было сложно – не сдерживаемое тоттмейстером гниение коснулось языка и щек. Он продолжал свой бесконечный путь – жуткое напоминание о постигшем его наказании.

«Веселые Висельники» не застали Циммера, когда вернулись в знакомые места. За пару недель перед этим несколько пехотинцев, доведенных шатающимся по округе мертвецом до полного отчаянья, решились – и подкараулили его в засаде, вооруженные фонарями, лопатами и кирками. Мертвец не оказал им сопротивления, и они быстро разорвали его на части. А он повторял свой приговор до тех пор, пока голову не отделили от тела. Потом его останки на всякий случай окропили святой водой и закопали в семи разных могилах, ни на одной из которых не было написано – «Здесь лежит Клаус Циммер, человек, который оказался слишком слаб, чтобы умереть и смириться с этим».

Жестоко отчитав Варгу, Дирк ожидал увидеть в его глазах хоть тень раскаянья или гнева. Но хорват ничуть не смутился. Замерев по стойке «смирно», глядел своим вечно-сонным совиным взглядом в пустоту, не выказывая никаких эмоций. «Лучше бы Варга был на месте Жареного Курта», - подумал Дирк, отходя от мертвеца.

Оставшись без пулемета, он почувствовал себя свободнее, громоздкая тяжесть «Льюиса» была ему непривычна. Другое дело – кинжал и булава. Кинжал все еще оставался при нем, немного погнутый, лезвие во многих местах покрыто засечками и сколами, окрашенный кровью в неестественный багряно-ржавый цвет. Но это было оружие, с которым рука управлялась автоматически. С булавой было сложнее, образцы, которыми так и не успели воспользоваться французы, скошенные огнем, его не устраивали – слишком легки и, пожалуй, непрочны. А он привык полагаться на свое оружие. Поколебавшись, Дирк взял довольно увесистый молот, лежавший с несколькими пилами и прочим столярным инструментом в деревянном ящике у стены, взвесил в руке. Этот инструмент не создавался для боя, его использовали солдаты для своих нехитрых нужд – подновлять заграждения, бить камень, забивать сваи – но вполне мог послужить ему. Для проверки Дирк коротко взмахнул молотом, и удовлетворенно кивнул, когда тупой массивный боек легко смял валяющуюся под ногами каску Адриана.

- Приготовиться, - сказал он, поднимая молот на плечо, - Если мы не найдем этот чертов штаб до заката, я позабочусь о том, чтобы вы стали самыми несчастными покойниками из всех на службе нашего кайзера.

- Куда уж хуже… - пробормотал Юльке у него за спиной.

Скажи что-то подобное более молодой «Висельник», хотя бы Штейн, ему не миновать хорошей отповеди за пререкание с командиром. Дирк знал, когда дисциплину в отряде надо соблюдать, заставляя подчиненных становиться подобием единого кулака, в котором каждый палец подчинен выполнению общей цели. Но Юльке был из «стариков», и ему иногда дозволялось вставлять осторожные комментарии, подыгрывая командиру. Маленькая игра, позволяющая, с одной стороны, соблюдать неукоснительную дисциплину, а с другой – разрядить ситуацию мимолетной шуткой.

- Вы недовольны, рядовой Юльке? – Дирк повысил голос.

Гранатометчик принял намеренно виноватый вид.

- Извините, господин унтер, вырвалось. Я не был уверен, что где-то покойникам живется хуже, чем здесь, во Фландрии.

- О, я уверен, что у мейстера получится изменить ваше мнение, рядовой Юльке. Например, он отправит вас в штаб фон Мердера, чтобы стирать тому кальсоны всякий раз, когда неподалеку чихнет француз!

Шутка понравилась, хотя открыто смеяться в присутствии унтер-офицера никто не рискнул. Но Дирк уловил отрывистые смешки и почувствовал, что настроение у «Висельников» немного приподнялось.

- Боевой порядок, - сказал Дирк уже серьезным тоном, - Мы уже достаточно сильно опоздали, чтобы хозяева обиделись на нас за эту бестактность. Отдадим же должное французскому гостеприимству!

[1] (нем.) «Doppelgänger» — двойник.

[2] (ивр.) дословно «колос» - характерная особенность речи, по которой можно определить, является ли определенный язык родным или хорошо знакомым для конкретного человека, своеобразный «речевой пароль».

[3] (нем.) дословно – «каблук женских ботинок».

[4] (англ.) дословно - «Она видит, как моря хлопают по берегам», английская скороговорка.

[5] (фр.) – толстый фазан

[6] Из-за звонкой «д» в начале это слово очень сложно для произношения носителями немецкого языка.

[7] (нем.) – «тварь».

[8] Раймон Пуанкаре, Жорж Клемансо – французские президент и премьер-министр периода Первой Мировой войны.

[9] Немецкая пословица.