На свете живут всемогущие люди

и немощные, бедные и богатые,

но их трупы воняют одинаково.

Адольф Гитлер

К отмеченной на схеме точке они подошли через несколько минут, и Дирк с облегчением заметил, что укрепить ее соответствующим образом французы не удосужились. Вполне в духе безрассудных галльских петухов.

Вместо серьезной обороны в ключевой позиции «Висельники» обнаружили французское пехотное отделение при двух пулеметах. Солдаты были необычайно молоды, и форма на них сидела угловато, не успев схватиться по фигуре, дешевое сукно казалась твердым и скрипящим. Новобранцы, решил Дирк, подбираясь поближе, чтобы рассмотреть детали. Какой-нибудь свежесформированный батальон, выделенный из резерва тыла для участия в большом наступлении.

Известная практика.

Молодых солдат, не успевших толком нюхнуть пороха, направляют вторым или третьим эшелоном туда, где затевается что-то большое и жаркое. Наступая позади опытных частей, они учатся поддерживать их огнем и взаимодействовать с другими отрядами, при этом из-за меньшего риска смертность в их рядах не столь высока. Своего рода обкатка огнем, приучение к фронтовой жизни.

Должно быть, оборона уже трещала по всем швам, если удерживать эту точку поставили необстрелянных подростков. Конечно, два пулемета – сила и в неопытных руках, но это не та сила, которая способна была удержать пятерых «Висельников».

Некоторое время Дирк наблюдал за французами, прижавшись к земле. Его впечатления были верны – серьезного сопротивления здесь можно было не ожидать. Любой опытный фронтовик давно бы заметил его, эти же вели себя довольно беззаботно, да и несуразно. Вместо того, чтобы рассредоточиться небольшими группами, прикрывая друг друга и имея возможность сосредоточить огонь в любом направлении, они сгрудились у маленького чадящего костерка, грея озябшие руки и пыхтя самокрутками на взрослый манер. Лишь некоторые держали в руках винтовки, и по тому, как неловко они это делали, можно было подумать, что еще вчера они бегали с игрушечными. Пулеметные расчеты даже не пытались замаскировать свои позиции, то ли уповая на свою сокрушительную мощь, то ли просто не предполагая, сколь быстро может преодолеть десять метров открытого пространства человек, который умеет двигаться в траншеях. Единственное призвание которого – убивать до тех пор, пока не истек отпущенный ему самой Смертью срок.

Дирк подобрался достаточно близко, чтобы слышать обрывки разговоров и, хоть он не знал французского, это не мешало ему разобраться в картине. Голоса, полные нарочитой грубоватости, но еще звонкие, как у гимназистов, раскрасневшиеся лица и неестественный смех рассказали ему все необходимое. Французы говорили громко, курили не скрываясь, клали оружие на землю – в общем, делали все то, за что любой офицер, рассвирепев, отправил бы их всем отделением на гауптвахту. Но среди них не было видно ни одного опытного солдата. Просто сборище неоперившихся детей, которые считают, что все происходящее – часть увлекательной взрослой игры, в которой им наконец дозволено поучаствовать. Они прибыли сюда несколько дней назад и успели увидеть, как трусливые боши бегут под ударами французского огня, может даже сами успели поучаствовать в штурме.

Это было так естественно и приятно, видеть бегущего врага и сознавать собственную силу. Свист пуль, прежде пугающий, теперь казался им занятной мелодией, в которую их винтовки вразнобой вплетали собственные ноты. Они уже предвкушали завтрашний штурм, когда нерушимые пехотные цепи серо-синего цвета накатятся на германские позиции, и выжгут подчистую тех, кого еще недавно пощадил испепеляющий французский гнев. Никакой пощады грязным бошам! Никакого снисхождения. И каждый из них окончательно станет взрослым, окрасив алым штык своей винтовки. Об этом позже можно будет писать домой письмо, осторожно выбирая выражения, но в то же время бравируя, как бы нехотя припоминая жуткие подробности. Об этом можно будет рассказать девушке, юной Кларе или Элен, прибыв в отпуск в родные края, расправляя плечи и чувствуя, как обтягивает их уже порядком потрепанный мундир, в некоторых местах которого острым гвоздем воссозданы дырки от пуль. Об этом можно будет как бы случайно упомянуть в кафе, назло сердитому метрдотелю, прежде не пускавшему гимназистов за столик. О том, как здорово бежали боши, и как они падали, жалкие и беспомощные, когда пули били их между лопаток. О том, какой особенный на вкус был воздух в день французской победы…

Но вместо этого их ожидало совсем другое.

На рассвете в их сырой блиндаж, где пахло древесной плесенью, горелой кашей, гнилым сеном и оружейным маслом, ворвался взмокший офицер с сумасшедшими глазами, и объявил тревогу. Они в спешке оделись, выгоняя хлопками из-под сукна мундиров щипающие за кожу клочья промозглого ледяного тумана. Офицер приказал им идти к точке «Вария», найти там пехотный взвод и укрепить его оборону при помощи пулеметов. Они пытались что-то спросить, но офицер сам ничего толком не знал – телефонный аппарат в штабе батальона изрыгал из себя бессмысленные обрывки приказов, перемежаемые ругательствами. Потом земля затряслась, точно пробужденная десятком злых нетерпеливых вулканов, и над ней встали пороховые облака, черные и серые, как причудливые ночные цветы. Это тоже не было особенно страшно, и единственное, чего они боялись, мчась по траншеям и придерживая на бегу неудобные каски – потерять запасные обоймы или штыки.

Они прибыли в точку «Вария» и расположились там со своими пулеметами. Взвод, который они должны были укрепить, куда-то пропал, и ни единой души, у которой можно было бы спросить, что делать дальше и почему так часто и зло стучат где-то рядом пушки, не было вокруг. Наверно, боши попытались устроить вылазку, но их отогнали плотным огнем и сейчас, окружив со всех сторон, добивают огрызающиеся остатки. Ведь иначе и быть не может. Даже ребенку известно, что бошу никогда не одолеть француза, особенно во французских траншеях, а они уже не были детьми. Они были мужчинами и только ждали возможности укрепить свой новый статус, возвестив о нем всему миру гулким винтовочным хлопком. И сейчас они вслушивались в отзвуки гудящего где-то рядом боя, сжимая в оцепеневших руках тяжелую неудобную сталь оружия. Маленький костерок давал совсем немного тепла, и мокрое сукно лишь парило, толком не высыхая. Дым скверного табака щипал изнутри, а нервы гудели от напряжения, восторга и страха. Они ждали этот бой, ждали как прежде не ждали ничего в жизни.

Дети. Дирк вздохнул, и привычный запах сырой земли, подгнившего дерева и ржавого железа показался ему еще отвратительнее, чем обычно. Он с куда большим удовольствием свернул бы шею тем, кто их сюда отправил. Выйти бы сейчас из-за укрытия, подумал он, и гаркнуть на них как следует – чтоб бросились наутек как зайцы, пачкая штаны и обгоняя друг друга. Им на школьной скамье сидеть, выясняя длину Сены, а не на грязной земле под обстрелом. «Не ной, - одернул его внутренний голос, холодный и шершавый, как змеиная кожа, - Десятки тысяч германских мальчишек сейчас точно также сидят в сырых окопах, кутаясь в рваную форму с чужого плеча, с одной винтовкой на двоих, перепуганные и в то же время отчаянно гордые, что именно им судьба уготовила защищать Отечество. В то время как осмелевшие от своей безнаказанности англичане, американцы и французы травят их газом, расстреливают с аэропланов, давят танками. Им никто не предлагает бросить оружие и вернуться домой. Так почему ты должен дарить жизнь детям их убийц? Если Смерть назвала тебя своим глашатаем, надо исполнить эту обязанность до конца».

А они даже не замечали его. Переговаривались, тараторя на своем птичьем языке. То и дело поминали какого-то Себастьяна, и по тому, как краснел один из них, неловкий юноша с застенчивым взглядом, Себастьяном был именно он. Может, они прознали, что дома его ждет подружка, и теперь спешили уязвить не колкой еще ребяческой шуткой, в которой больше зависти, чем злости. Другой, чернявый как цыган, все пытался что-то рассказать, должно быть, какой-то свежий анекдот, услышанный от фронтовиков, но его никто не слушал, и он, вновь и вновь прерываясь, в досаде хлопал по сырым спинам кулаком. Еще один, в очках, скорчился у самой стены, не понимая, что мокрая древесина обшивки крадет его тепло, а не греет, трет руки и дышит в кулаки, даже не думая оглянуться. Трое устроились играть в самодельные карты и шлепают размокшими бумажками, не обращая внимания на царящий вокруг грохот боя.

Дирк снял с ремня гранату и вывинтил предохранительный колпачок. С такого расстояния промаха не даст даже безусый вольноопределяющийся. Взрыв разметет синие мундиры в разные стороны, оставив только ворохи трясущегося и стонущего тряпья. Таких можно даже не добивать. Пусть лежат, пугая предсмертным плачем спешащие подкрепления. Тоже действенный трюк, один из многих тысяч, усвоенных тут. Но силы дернуть за фарфоровое кольцо не было, а граната, казалось, приросла к руке. Дирк вернулся к остальным «Висельникам», ползком, так никем и незамеченный.

- Толль, - сказал он, ища взглядом огнеметчика, - Это задача для огнемета. Восемь душ, пара пулеметов. Накрыть их. Раза два или три, чтобы наверняка.

Толль деловито кивнул. Сжигать людей было его работой, а работу свою он всегда выполнял на совесть, даже когда тачал сапоги. Без лишних вопросов он скользнул за траверс, и Дирк ощутил несколько бездонных секунд тишины, которые нужны были огнеметчику, чтобы подобраться на несколько метров ближе к ничего не подозревающему врагу и прицелиться.

«Госпожа, - сказал Дирк мысленно, и тело его против воли напряглось, ожидая грозного змеиного шипения огнемета, возвещающего муки и смерть, - Прими этих людей на свое попечение, и будь к ним добра. Они еще не успели достаточно нагрешить, чтобы ты наказывала их страданиями».

Огнемет зашипел и несколько раз плюнул, рокоча от сдерживаемого жара. Гул пламени, от которого дрожал воздух вокруг, заглушал даже тугие хлопки огнесмеси. Дирк ощутил привычную волну теплого воздуха, проникшую сквозь забрало. Она пахла керосином – тревожный, неприятный запах.

Они закричали, когда огненный кнут стеганул их, превращая ткань в тлеющие трещащие лоскуты, а плоть под ней – в золу. Смерть поглотила их мимоходом, но им пришлось испытать муки ее обжигающего языка, прежде чем растворится в ее бездонных чертогах. У людей могут быть разные голоса, но крики боли всегда звучат одинаково. В крике боли не остается ничего человеческого, только страдание гибнущего тела. Теперь бы Дирк уже не мог различить голоса французов – ни того застенчивого, которого, верно, звали Себастьяном, ни чернявого, ни прочих. Они все стали одинаковыми в мгновение своей смерти. Потом крики стихли, и Дирку показалось, что он слышит треск тлеющих бесформенных тел. Всего лишь иллюзия – с такого расстояния даже его острый слух не мог различить подобные детали.

- Порядок, - сказал Толль, выглядывая из-за траверса и показывая оттопыренный большой палец, - Как куропатки.

В его голосе не было злорадства, лишь удовлетворение человека, хорошо сделавшего свою работу. Толль не был садистом и не получал удовольствия от мучения тех, на чьи головы извергнулся кипящий гнев «Двойного Клейфа». Иногда Дирку казалось, что среди всех мертвецов роты огнеметчик имеет самый практичный и трезвый взгляд на войну. В чем-то он даже завидовал ему.

- Двигаемся, - коротко приказал Дирк, перехватывая импровизированную пику, еще не притершуюся по руке.

Когда они проходили мимо того, что осталось от французских новобранцев, он не отвел взгляда, хотя брезгливость подсказывала ему сделать это. Они сидели так кучно, что первый же заряд накрыл их, и сделал бегство невозможным. Теперь они лежали на закопченной земле, неровно, друг на друге, как обугленные головешки в недавно погасшем костре. Остатки маскировочных сетей тлели над ними, и казалось, что небо над этим участком окопа полно чадящих огненных мотыльков. Много остро пахнущего дыма от догорающих досок, амуниции и брезента, и остатки всепожирающего пламени, крошечные, трепещущие на ветру, огоньки. В коме остывающей обугленной плоти, потерявшем человекоподобную форму и тихо трещащем, Дирк различил почти нетронутую огнем руку. Из опаленного рукава высовывалась испачканная в земле и масле тощая кисть, державшая несколько карт. Дирк поблагодарил судьбу и тоттмейстера за то, что желудок в его теле давно не выполняет свою работу, иначе продвижение группы пришлось бы замедлить на несколько секунд.

«Это война, - подумал он, отворачиваясь, и пытаясь простотой этой бессмысленной фразы вытеснить все прочие мысли, отвлекающие его, - Это война. Это война. Это война».

На развилке он приказал Толлю занять позицию и держать оборону до подхода штальзаргов. Дирку не улыбалось, углубившись во вражескую оборону, получить удар в спину. Конечно, вряд ли французы достаточно разобрались в хаосе боя, чтобы скоординировать свои усилия и направить контрудар через переднюю траншею, оставленную «Висельниками» и пустую, но несколько лет службы в Чумном Легионе приучили его к тому, что риск бывает разумным и неразумным. Ставить на кон судьбу штурмовой группы и ее командира едва ли можно было считать риском разумным. Зато теперь он мог не волноваться за тыл – подготовивший себе позицию опытный огнеметчик в тесных и извилистых закоулках куда опаснее пулемета.

Покинув переднюю траншею, широкую как бульвар, с ее знакомыми контурами и нагромождениями баррикад, Дирк ощутил мимолетнее сожаление. Ход сообщения, ведущий вглубь обороны, был не в пример уже, и двое «Висельников» хоть и могли двигаться плечом к плечу, были при этом скованы в движениях – серьезный недостаток, когда придется вступить в бой.

Дирк приказал двигаться по одному, с интервалом в три-четыре метра. Конечно, это снижало боевую эффективность авангарда, но позволяло быстро передвигаться и не стеснять себя в движениях. Порядок внутри штурмовой группы тоже изменился – сам Дирк теперь шел первым, сжимая в одной руке пику, в другой ружье, Юльке двигался за ним. В широких траншеях гранатометчик занимает передовую позицию, чтобы оглушить оборону и быстро уступить место своим товарищам, но когда двигаешься по ходам сообщения, это неэффективно. Здесь гранатометчику проще метать свои смертоносные снаряды через голову впередиидущего, расчищая ему путь. Мертвый Майор и Жареный Курт двигались в арьергарде, но работы при этом у них стало даже больше.

Грамотная штурмовая группа, вклинившаяся в оборону противника, не просто пронзает его тело, как стрела, она оставляет за собой зияющую рваную рану и рвет кровеносные сосуды, причиняя телу невыносимую боль и, что важнее, выпуская вместе с кровью жизненные силы. Оба замыкающих «Висельника» хорошо знали свою работу. У каждого из них был необходимый инвентарь – закрепленные на спине катушки колючей проволоки, вязанки тонких стальных прутьев и многое другое из арсенала штурмовых групп, откуда Чумной Легион позаимствовал наиболее эффективные находки.

Ходы сообщений в противоположность привычным траншеям, не являлись огневыми рубежами, они обеспечивали лишь возможность обороняющимся быстро менять позицию, выдвигая резервы на передний край или отводя потрепанные подразделения в тыл для перегруппировки. По ним же эвакуировали раненных, снабжали передовую снарядами и едой, слали курьеров с донесениями.

Даже в положении долговременной позиционной войны, когда противоборствующие стороны не сдвигаются с места, в траншеях царит постоянное движение, напоминающее движение муравьев в муравейнике. И чем больше человек сосредоточено на участке обороны, тем оживленнее это движение. Чтобы оно не мешало бойцам выполнять свои задачи, каждая позиция со временем обрастает целой транспортной сетью, состоящей из десятков, а то и сотен ходов, тоннелей и лазов. От основных улиц-артерий отходят мелкие второстепенные, сплетающиеся друг с другом под самыми причудливыми углами. Постороннему человеку, оказавшемуся здесь, могло показаться, что он очутился в лабиринте, но каждый из ходов сообщения устроен далеко не случайным образом. Он выполняет свою роль в общей системе обороны, позволяя обороняющимся быстро перебрасывать силы с одного участка на другой, стягивая их туда, откуда его медлительный мозг-штаб ощущает болевые сигналы.

Ходов было множество, и даже Дирк, в распоряжении которого была перенесенная с карты схема, быстро запутался. Часть ходов была старой, отрытой еще имперскими штейнмейстерами. Другие ходы выглядели совсем свежими и хранили следы солдатских лопат – должно быть, французы, обосновавшись здесь, решили расширить транспортную сеть, приспособив ее к своим нуждам. Ориентироваться в этой системе тоннелей без компаса было практически невозможно, даже самый наметанный глаз через какое-то время начинал терять направление, и это тоже было частью оборонительной тактики. Но «Веселые Висельники» двигались уверенно, выдерживая темп – даже без досконального знания всей системы сообщений их обостренное лисье чутье позволяло сносно распознавать окружение.

Минуя наиболее крупные ходы, Мертвый Майор и Жареный Курт оставляли подарки для французов. Несколько вбитых ударом литого кулака прутьев с натянутой между ними колючей проволокой надежно блокировали ходы на некоторое время. Одна из тысяч маленьких хитростей штурмовых частей. У наступающих обычно припасены с собой кусачки и ножницы по металлу, позволяющие рассечь проволочное заграждение, но обороняющиеся часто оказываются не готовы встретить в знакомых траншеях подобное препятствие, способное распороть зазевавшегося солдата вдоль и поперек.

Некоторые ходы минировались – «Висельники» использовали для этого обычные гранаты или самодельные мины, сделанные из консервных банок, внутри которых находился примитивный взрыватель натяжного действия и горсть мелких сапожных гвоздей или металлических обрезков. Минирование требовало больше времени, необходимо было не только скрытно расположить мину в земляной нише, но и завести тонкую проволоку на расстоянии ладони от земли, что требовало определенных навыков. Поэтому «на бечевку» минировали обычно только крупные ходы, иногда оставляя растяжки и за собой – отличный способ удивить погоню.

Помимо этого «Висельники», запуская руки в специальные сумки у бедер, швыряли на землю щедрыми пригоршнями «шиповник». Мировая война была щедра на изобретения, призванные калечить и лишать жизни, она воплотила в себе тысячи самых садистских устройств и способов, соперничающих друг с другом, но «шиповник» даже по этим меркам был неприятной штукой. Дирк слышал, что его использовали еще пять столетий назад, и склонен был этому верить. По-настоящему удачные вещи редко забываются. Англичане называли его «василек», сербы - «лопух», а русские - «чеснок», но суть от этого не менялась. «Шиповник» являл собой торжество минимализма, настолько простое и очевидное, что наверняка название для него отыскалось бы и в самых древних языках.

Он состоял из нескольких кусков заточенной с обоих концов толстой проволоки, переплетенных в подобие пирамиды так, чтобы в любом положении устремлять вверх как минимум один шип. Самый простой «шиповник» делался непосредственно на фронте, из обрезков колючей проволоки. Но он же и менее эффективный. Любой солдат, который провел в траншеях больше года, знает, что самый хороший «шиповник» можно соорудить из гвоздей – не тонких сапожных, а тех, что идут на снарядные ящики. Такой может пропороть насквозь самую толстую подошву и войти в мясо надежнее, чем гарпун.

Еще лучше, если есть время соорудить при помощи ножа или надфиля зазубрины. Тогда «шиповник» впивается в плоть так крепко, что вырвать его можно лишь с куском мяса. Стальные сапоги «Висельников» служили надежной защитой от подобных находок, но французам придется вдоволь помучаться. Человек, наступивший на «шиповник», обычно выбывает из боя, так в него и не вступив, а иногда даже умирает от кровопотери. Бывают и менее везучие – те, которые, оступившись от боли, падают на засеянное «шиповником» пространство. Таких обычно не спасают даже лебенсмейстеры.

Сопротивления «Висельники» не встречали, и Дирк решил, что остальные отряды оттянули на себя все боеспособные силы обороняющихся. Это было удачно – им предоставлялся шанс проскочить весь отмеченный путь, не ввязываясь в стычки и не теряя времени. Несколько раз они встречали небольшие разрозненные отряды или одиночек, и те и другие не могли оказать достаточного сопротивления хотя бы для того, чтоб задержать штурмовую команду или сковать боем. Узкие ходы позволяли Дирку сокрушать вражескую оборону, просто давя ее. Французы, которым не повезло оказаться на его пути, отлетали, как ватные куклы, «Висельники» растаптывали их, не замедляя хода, оставляя на грязном и затоптанном земляном полу алые отпечатки.

Дирк решил пройти еще метров сто, прежде чем подавать сигнал Крамеру. Присутствие самонадеянного лейтенанта требовалось ему сейчас меньше всего, но теперь он, по крайней мере, знал, что тот не подвергнется серьезной опасности, проникнув в оборону – передний край французских позиций уже не был способен причинить вред наступающим. Главное, чтоб наглый лейтенант не лез под ноги «Веселым Висельникам», иначе рискует быстро узнать, чем отличаются мирно беседующие мертвецы от тех, которые идут в бой. И различие ему не понравится.

В нескольких метрах по курсу блеснуло что-то медное, царапнув глаз. Как бок миски или… Дирк даже улыбнулся под шлемом. Траншея здесь была немногим ниже обычной, наверно, размыло дождями, оттого хорошо была видна верхушка каски, торчащая над поверхностью там, где угадывался достаточно широкий боковой проход. Только безумец устраивает засаду на «Веселых Висельников», но этот безумец еще и беспросветно глуп. Только совершеннейший тупица выберет подобное место.

- Не трать гранат, - бросил Дирк следующему за ним Юльке.

Покачивающаяся каска была в нескольких шагах. Это расстояние Дирк преодолел одним прыжком. Доспех Чумного Легиона был тяжел для подобных трюков, сила инерции потащила его дальше, но Дирк резко перенес вес тела на другую ногу, гася ее. И, еще не видя своего глупого противника, но отчетливо понимая, где тот находится, крутанул правой рукой стальной прут, посылая его по восходящей дуге в цель.

И уже после того, как послушная в его руках сталь коротко сверкнула на солнце, Дирк понял, что поспешил. Ощущение совершенной ошибки, отдавшееся кислым свинцовым привкусом под языком, было тем неприятнее, что он уже не мог остановить своего движения – слишком много сил было вложено в удар. Но какой дурак будет торчать в столь невыгодном месте, еще и выдавая себя каской?..

Только тот, который этого и добивается.

Еще до того, как сталь задела сталь и тревожно зазвенела, Дирк знал, что увидит там. И совершенно не удивился, обнаружив вместо предполагаемого француза всего лишь высокую жердь, чья верхушка с надетой на нее каской немного возвышалась над поверхностью. Основное условие хорошей засады – дай противнику почувствовать свою силу, свое превосходство. Поверив в них, он обманет сам себя куда вернее, чем ты сможешь обмануть его.

Дирк попытался отскочить в сторону, хоть инстинкты и сказали ему, что он не успеет. Делать напрасные и бессмысленные вещи тогда, когда уже поздно - характерная черта всех людей, что живых, что мертвых. Он сам сунулся туда, где его ждали, на перекресток сразу нескольких ходов. Устремившись за легкой добычей, теперь он был открыт почти со всех сторон.

Он успел крикнуть, предупреждая отряд об опасности. Теперь он уже видел французов – настоящих, а не расставленную в расчете на охотников вроде него приманку. Двое метрах в пяти от болтающейся на шесте каски, с ручным «Шошем». Один или двое в правом проходе, укрывшиеся за замаскированным противоосколочным щитом. Не меньше пяти – в тоннеле по левую руку. Он подумал о том, что сам не сумел бы расположить засаду более грамотно. Какая бы сила ни явилась по основному направлению, здесь ее встретил бы губительный огонь сразу с трех или четырех направлений, не оставляющий и шанса на прорыв или хотя бы организованное отступление.

Настоящий огневой котел, в котором излишне самонадеянная штурмовая команда сварится заживо, не успев даже огрызнуться огнем.

Его спасло только то, что пулемет заработал с секундным опозданием. Видимо, стрелок не ожидал подобной стремительности. Несколько пуль ударились в нагрудник и со злым визгом срикошетили в сторону, превратившись в бесформенные свинцовые лепешки. От этих попаданий панцирь загудел, как потревоженный колокол, и резонанс был столь велик, что внутренние органы Дирка задрожали на своих местах. Это вели огонь те, что укрылись справа – карабины в их руках слаженно изрыгали короткие белые вспышки, и Дирк понял, что эти ребята – вовсе не желторотое ополчение, которое «Висельники» сожгли походя. Это уже серьезно. Серьезно, как сама смерть.

Спасаясь от флангового огня, который грозил вскрыть уязвимый бок доспехов, Дирк рухнул на землю, и, кажется, вовремя – еще один пулемет взрыкнул где-то рядом и превратил стену, у которой он только что стоял, в каскад осыпающейся земли. Немного поодаль взорвалась граната, по доспеху забарабанили осколки.

«Слаженно действуют, - подумал Дирк, немного дезориентированный подобным напором и стремительностью, - И самое скверное, что у них, кажется, полно ручных пулеметов».

Даже сейчас, застигнутый врасплох и едва не угодивший в смертельную ловушку, он думал спокойно, не поддаваясь панике. Будь он жив, качай его сердце горячую кровь, от этого спокойствия не осталось бы и следа. Его тело облило бы адреналиновой слизью, дыхание бы судорожно рвалось из груди, ледяной пот пропитал бы каждую пору. Горячка боя способна вывести из себя даже самого хладнокровного солдата. Мысли рвутся в разные стороны кипящими кометами, нервы во всем теле воспалены и зудят, ожидая удара, сердце стучит так часто, что вот-вот проломит изнутри ребра… Когда-то он ощущал бы себя именно так. Но мертвецы всегда спокойны и собраны, особенно мертвецы из «Веселых Висельников», которых ведет в бой тоттмейстер Бергер, известный своим хладнокровием. И Дирк, машинально просчитывающий количество противников и их расположение, тоже оставался предельно спокоен.

Он не ощущал иллюзии, будто все это происходит не с ним. Он ощущал окружающий мир так же привычно, как и прежде, все его органы чувств работали без искажений. Это было его тело, и он управлял им, размеренно и спокойно. Госпожа, ставшая его покровителем, изъяла из хрупкого человеческого тела лишь малую часть – страх смерти, сидевший в нем с самого рождения. Как опытный хирург, вырезала тот трепещущий комок, что пульсирует в минуту опасности. Очистила артерии и вены от клокочущей и кипящей крови.

Мертвый унтер-офицер Дирк Корф был по своему обыкновению спокоен и, даже в критической ситуации, соизмерял свои силы с силами противниками. Он был готов к бою. Его противники же действовали, подчиняясь голосу горячей крови. Это значило, что они изначально, несмотря на некоторый тактический успех, были в худшем положении.

Значит, он сможет уровнять шансы. Вопрос лишь во времени.

Первый француз выскочил из-за угла слишком рано. Иногда хладнокровие изменяет даже самым опытным охотникам, а ярость – хорошее подспорье в рукопашной, но посредственный тактик. Увидев его, Дирк сразу понял, что легкой победы можно не ждать. Мундир француза отливал синим, но все же был другого, непривычного, оттенка с большей примесью серого. Такой цвет вряд ли хорошо выглядит на плацу во время торжественного построения, но обладает неплохим маскирующим свойством, особенно в траншеях, где земля, грязь и пыль являются естественной обстановкой. Но этим странность его облачения не исчерпывалась. Поверх мундира на французе была литая выпуклая кираса, прикрывающая тело от горла до паха. Она не выглядела серьезным препятствием для тяжелых винтовочных пуль, но в условиях рукопашной, должно быть, служила существенной защитой от пистолетного огня и осколков гранат. Головной убор солдата тоже ничуть не походил на привычную каску Адриана: глубокий, но с широкими полями, он был похож на английскую пехотную каску, но в то же время напоминал что-то несравнимо более архаичное, средневековый рыцарский шлем из глубины веков. Широкие глазницы шлема были прикрыты большими очками вроде авиационных. Помимо этого на французе были наручи и поножи. Куда более легкие, чем те, которые использовали «Висельники» - кто бы ни занимался обмундированием этих солдат, он делал ставку на скорость, а не на защищенность, которая все равно не даст полной гарантии безопасности в ожесточенном и динамичном траншейном бою.

Оружие странного солдата тоже не соответствовало общепринятому. Вместо бесполезной в траншеях винтовки он держал в одной руке короткий хищно изогнутый топор с узким лезвием, в другой – револьвер. Помимо этого, на боку у него висела саперная лопатка, которая соседствовала с длинным граненым кинжалом, а на бедрах виднелись специальным образом нашитые крепления для гранат.

Значит, французские гренадеры. Дирк знал, что рано или поздно встретится с ними, но не предполагал, что это случится у маленького городишки, название которого он все время забывал. Специальные штурмовые части, созданные по образу и подобию германских и английских, особый инструмент позиционной войны, созданный для ожесточенного боя в стесненном пространстве. «Веселым Висельникам» уже попадались подобные части, и они имели возможность убедиться, что противник им противостоит вполне достойный. Гренадеры, подобно им самим, действовали решительно, быстро и целенаправленно.

Гренадер оценил обстановку настолько быстро, насколько это было в человеческих силах. Он вскинул револьвер, и Дирк едва успел отвернуться – пуля звякнула в каких-то сантиметрах от глазницы шлема. Хорошая реакция и меткий глаз у этого стрелка. Запоздай Дирк немного – и комок свинца уже разорвал бы глазное яблоко, пробил тонкую кость и превратил мозг в наполненное затухающими мыслями липкое месиво.

Траншейные бои многим отличаются от привычных пехотных баталий. Не в последнюю очередь тем, что на каждого штурмовика или гренадера в среднем приходится не более одной ошибки на жизнь. И время ее исправить дано не каждому.

Дирк лежал на спине, и ствол его ружья был вытянут по направлению к французу. Поэтому он просто нажал на крючок, легко преодолевая пальцем упругость спускового механизма. Ружье рявкнуло утробным голосом, изрыгнув из себя сноп картечи. Гренадер инстинктивно попытался удержать равновесие, когда одна его нога стала в два раза короче другой. Легкие поножи с большого расстояния могли бы отразить металлические фрагменты картечи, но вблизи оказались недостаточно прочны. Выше колена нога француза превратилась в лохмотья почерневшей от крови ткани вперемешку с размолотыми стальными пластинами, ниже не осталось ничего кроме смятого и отброшенного в сторону сапога. Дирк отдал должное выучке французских гренадер – даже получив ранение, способное лишить сознания самого крепкого мужчину, француз, привалившись к стене, попытался непослушной рукой направить на «Висельника» револьвер.

Излишняя настойчивость. Дирк пнул его в коленную чашечку уцелевшей ноги и, когда тот шумно рухнул рядом, вторым ударом вогнал металлический каблук в основание шеи.

Второй француз появился так быстро, точно только и ждал подходящего момента. Момент и в самом деле был удачен – Дирк еще не успел встать на ноги. Ему показалось, что за затемненным стеклом очков он увидел торжествующий взгляд незнакомых глаз. Но это длилось недолго – за спиной Дирка что-то негромко хлопнуло, и подбородок француза, не прикрытый шлемом, разлетелся мелкими влажными кусками, усеяв землю под ногами гренадера частичками плоти и кровью.

- Назад, господин унтер! – крикнул Юльке. В одной руке гранатометчик держал «маузер», и длинное дуло курилось быстро рассеивающимся дымком, - Назад!

Дирк не собирался дожидаться повторного приглашения. Он понимал, что от смерти его отделяют секунды – те секунды, которые потребуются французам, чтобы выйти из-за своих укрытий и накрыть его огненным валом, от которого не спасут самые прочные доспехи.

Оттолкнувшись от стены, Дирк резко поднялся на ноги и, вслед за Юльке, бросился обратно по тому ходу, по которому пришли «Висельники». Сейчас значение имело только то, насколько быстро они смогут отсюда убраться. У французов серьезное численное преимущество, в том числе и в огневой мощи, но это имеет значение лишь там, где от этого есть толк. Будь у тебя хоть сотня человек с пулеметами, в тесных закоулках второстепенных ходов сообщения проку от них будет не много. Земля под ногами «Висельников» вскипела, и Дирк отстраненно подумал о том, что это будет настоящее чудо, если они успеют скользнуть за укрытие.

Но они успели.

Узкая поперечная траншея, которой они минутой раньше почти не уделили внимания, спасла их, и Дирк порадовался тому, что они не заминировали ее во время продвижения. «Висельники» укрылись в ней, но даже толстый слой земли, укрепленной арматурой и деревянными стойками, не мог служить надежной защитой. Ручные «Шоши» французов сотрясали стену их убежища, выбивая из нее земляные комья и щепки. Мертвый Майор метнул в ответ гранату, но сквозь сухой разрыв они не услышали криков – скорее всего гренадеры были достаточно опытны, чтобы не лезть напролом, столкнувшись с неожиданным сопротивлением. И это тоже было скверно.

- Сколько их? – спросил Мертвый Майор сквозь зубы.

- Много, - ответил Дирк, - Отделение, если не больше. И все опытные.

- Видел я таких… Гренадеры. Хороши в деле. Как стая голодных терьеров.

- Лучше нас? – усмехнулся Дирк.

Старый вояка не понял иронии, или не нашел времени чтобы отвечать на нее.

- Нет. Но в таком положении это неважно. Они загнали нас как крыс в нору.

- Хорошее сравнение.

- Вспомните о нем еще раз, когда они под прикрытием огня подберутся поближе и забросают нас гранатами.

Замечание было справедливо, Дирк подумал, что на месте гренадер именно так бы и поступил. Пусть они не могли в полной мере использовать преимущество своего численного превосходства, «Висельники» тоже оказались в невыгодном положении – загнанные огнем в узкий проход, они были стиснуты со всех сторон. Из такого положения атаковать не проще, чем пробежать олимпийскую эстафету, будучи прикованным цепями к старту. Траншея была короткая, скорее всего она использовалась как простая транспортная развязка, просто два слепых отростка в длинной кишке основного коридора. Не надо быть большим тактиком чтобы понять, что из этого следует. Через несколько минут, когда гренадеры поймут, что «Висельников» всего несколько, их убежище превратится в смертельную ловушку. Мертвый Майор прав, скорее всего их забросают гранатами. Как рыбу в ручье.

- Можем ударить в штыки, - вслух сказал Жареный Курт, укрывшийся в противоположном отрезке траншеи.

Он произнес это без особой уверенности, словно размышлял вслух, и Дирк понимал, отчего. Стоит им только вылезти из норы, их встретит в упор убийственный ливень «Шошей». Эти ребята не новобранцы, они умеют обращаться с пулеметами. В узком простреливаемом проходе массивные «Висельники» будут мешать друг другу, представляя собой прекрасные мишени. Потеряв мобильность и преимущество внезапности, «Висельники» утратят едва ли не большую часть своих козырей.

Это значит… Дирку не требовалось объяснять подчиненным, что это значит. Их четверо, прежде чем они доберутся до рукопашной, двое или трое погибнут или потеряют боеспособность. Он мог приказать им, и они выполнили бы приказ. Но это означало потерю нескольких закаленных в боях ветеранов, потерю напрасную и глупую.

Первая граната разорвалась над мертвецами, прыснув осколками по верхушкам шлемов. Кидавший ее отлично выверил бросок и время запальной задержки. В ушах загудело, словно Дирк долго присутствовал в каком-то огромном, полном оглушающего лязга, фабричном цеху.

Юльке высунулся из-за угла с «маузером» в руке, и это едва не стоило ему жизни. В узком пространстве земляного ущелья пулеметная очередь проревела подобно горной реке, несущейся с невидимых круч и дробящей на своем пути валуны. Металл встретился с металлом – и Юльке вскрикнул, когда его руку отбросило назад, как от удара электрическим током. Выронив смятый и бесполезный теперь пистолет, он с удивлением уставился на собственную кисть. Вместо двух пальцев торчали лишь короткие стальные обрубки, внутри которых виднелась пожелтевшая кость.

- Второй раз за сегодня… - пробормотал он растерянно, глядя на изувеченную руку, из ран которой не вылилось ни капли крови, - Да чтоб вас в клочья разорвало, лягушатники паскудные!

В ярости он метнул несколько гранат вслепую, но без ощутимого эффекта. Дирк мог его понять – потеря пальцев, в отличие от новых дырок в корпусе, серьезно ухудшала функциональность «Висельника». Если он не сможет держать в руках оружие и Бергер сочтет, что время пришло – ему остается только стать штальзаргом. Незавидная судьба даже для мертвеца.

Дирк высунул ружье за угол и разрядил ствол – больше для того чтобы сбить спесь с излишне самоуверенных гренадер, чем с расчетом на серьезный урон. Им нужно было время. И помочь им сейчас мог лишь один человек.

Дирк закрыл глаза и мысленно позвал: «Мейстер!».

И тоттмейстер отозвался, его холодный голос скользнул в сознание Дирка порывом стылого осеннего ветра.

«Слушаю вас, унтер-офицер Корф».

- У нас неприятности, мейстер.

«А ведь он может швырнуть нас вперед, как в предыдущий раз, - мысль покатилась крошечным ртутным шариком, холодным и твердым, - И он именно так и поступит, если сочтет, что своей смертью мы принесем больше пользы».

«Что такое?» – спросил тоттмейстер сухо. Мысли Дирка были для него открытой книгой, как и его чувства восприятия. Но сейчас он, должно быть, был слишком занят, чтобы уделять ему внимание. Тоттмейстеру приходилось координировать действия сразу нескольких взводов, серьезная нагрузка даже для магильера его уровня.

- Прижаты плотным огнем, - доложил Дирк, - Гренадеры.

«Сами справитесь?»

- Едва ли, мейстер.

Он ощутил прикосновение чужого разума, бесцеремонное и быстрое. Этот разум проник в его мысли, воспоминания и чувства, легко, как щуп сапера проникает в мягкую землю, без всякого сопротивления, и Дирку оставалось только сжать зубы, ощущая внутри своего черепа чьи-то невидимые и быстро снующие пальцы.

Зато это помогло избежать долгих объяснений – когда тоттмейстер заговорил спустя две секунды, он уже был в курсе обстановки и знал все детали.

«Плохо дело, унтер Корф. Кажется, вас там хорошо прижали».

Несмотря на то, что повода для оптимизма в его словах не было, Дирк ощутил мимолетное облегчение – тон мысленного голоса мейстера был уставший, но не раздраженный. Значит, штурм развивается не самым плохим образом. Может, есть шанс.

- Прижали, как в тисках, мейстер. Хорошо бы кто-то ударил им в тыл. Может, пару пулеметчиков или ребята Тоттлебена…

«Я попытаюсь вам помочь, унтер, - сказал тоттмейстер, - Оставайтесь на позиции».

Ощущение чужого разума исчезло, собственное сознание показалось Дирку дном пустого колодца.

- Ну как? – спросил Жареный Курт, когда Дирк открыл глаза, - Что говорят ангелы?

- Попробуют нас вытащить из той кучи коровьего говна, в которую мы влезли, - ответил Дирк, - Но как и когда это произойдет мне…

Еще две гранаты разорвались на поверхности, с недолетом в несколько шагов. В траншею посыпалась сухая трава, скошенная осколками. Дирк выбросил пустые цилиндры стрелянных гильз и, повозившись, перезарядил ружье. Пику он воткнул в землю у своих ног – чтобы не было необходимости тянуться при случае. А случай ему скоро представится, в этом он был уверен.

И это случилось раньше, чем он предполагал.

Дирку показалось, что он слышит шаги. Замерший по другую сторону прохода Юльке, забыв про отстреленные пальцы, тоже напрягся. В секундной тишине, возникшей между разрывами снарядов, «Висельники» услышали тихий скрип земли под чьим-то тяжелым сапогом. Должно быть, гренадеры понадеялись, что их гранаты поразили цель и теперь собирались проверить оборону на прочность. Возможно, они сами не знали деталей здешнего устройства траншей и полагали, что противник уже сбежал, воспользовавшись ходами сообщения. Они не знали, что бежать тут некуда.

Первый сунувшийся француз умер быстро – Юльке ударил его в затылок своим проверенным «свинобоем». Боек на длинной ручке пробил сталь легкого шлема без особого труда. Раздался короткий скрежет, а вслед за скрежетом - мягкий хруст вроде того, что издает сочный плод, раздираемый руками. Рядом с ним тотчас попытался проскочить второй, но Мертвый Майор, точно ждавший этого, коротким ударом снизу вверх всадил ему в живот лезвие своего топора. Гренадер всхлипнул и стал заваливаться, бессмысленно прижимая руки к ране. И умер еще прежде, чем коснулся земли.

Через его тело на «Висельников» уже перли его товарищи, и Дирк понял, что сейчас мертвецов просто сомнут числом. Можно быть самым сильным бойцом, но в подобной собачьей свалке, когда негде толком даже замахнуться, успеха не гарантирует даже сила мертвеца.

Дирк ударил ближайшего к нему француза стволом ружья, но тот ловко уклонился, и в свою очередь рубанул Дирка саперной лопаткой. Удар был хорош, если бы не рефлексы, отточенное не хуже топора лезвие вонзилось бы в щель сочленений доспеха. Французов становилось все больше, они перли, словно одержимые, и вскоре узкое пространство траншеи оказалось заполнено мундирами и кирасами. И бились гренадеры с яростью диких животных. Дирк едва успевал парировать сыплющиеся на него удары, но и остальные «Висельники» оказались не в лучшем положении – несмотря на тесноту, соотношение сил было не в их пользу. Французы, понадеявшись на свои силы и опыт, устремились в решительный штурм. И Дирк испытал что-то вроде уважения к этим безумцам, которые осмелились напасть на мертвецов. Слишком слабые и беззащитные, они, тем не менее, пытались отвоевать каждый шаг, пусть даже он доставался им ценой жизней их товарищей. Стоя плечом к плечу, французские гренадеры образовывали эффективное построение по три человека в ряд, и в первую же минуту сумели отшвырнуть «Висельников», выжав их с занимаемой позиции.

Француз с лопаткой нанес несколько молниеносных ударов, от которых панцирь Дирка глухо зазвенел. Не будь на мертвеце доспехов, бой был бы уже закончен – и не в его пользу. Прыткие дьяволы. Такие же штурмовики, как и они сами, безжалостные и стремительные, словно рой хищных насекомых. Траншеи тоже были для них родным домом, и гренадеры умели в них драться. Дирк отступил на шаг, изобразив ложное отступление, и когда француз шагнул вперед, намереваясь обрушить на него сверху свое оружие, резко протянул руку. Он ухватил противника пальцами за широкие поля его шлема и резко рванул вниз. В последнее мгновенье жизни гренадер увидел жало пики, торчащее из земли, там, где Дирк его оставил. Но это мгновенье было коротко – пика пробила его голову насквозь, высунув выщербленное жало из затылка и выбив кусок затылочной кости.

А потом началась сущая мясорубка, и Дирк, освободив пику от мертвого тела, оказался в самой ее гуще. Больше не было боя, не было обмена ударов и парирования, не было сторон и тактических схем. Только хруст костей, крики боли и звон железа.

Французы атаковали с яростью, которая оглушала, как бьющий в лицо шквальный ветер. Не считаясь с потерями, они перли на «Висельников», которые вынуждены были отступать под этим напором, и Дирку казалось, что еще секунда или две – и эта безумная сила разорвет вставшее у нее на пути препятствие и хлынет дальше.

- Держаться вместе! – выкрикнул Дирк, и его голос был едва слышен на фоне гремящего металла, - Отходим!

Приказ был лаконичен, но понятен. Единственный шанс выжить в этой ситуации заключался в том, чтобы любой ценой сохранить порядок, не позволив атакующим гренадерам вклиниться между «Висельниками». Прочная лобовая броня доспехов позволяла сдерживать нападение даже превосходящего противника, но стоит французам разрушить плотину, сдерживающую их в ущелье траншеи – и все пропало. Разделенные, отбитые друг от друга, «Висельники» не смогут продержаться и пяти минут. Плотный человеческий ком просто облепит их и раздавит.

Дирк отступал плечом к плечу с Жаренным Куртом, и это соседство было более чем эффективным – дубинка в руках опытного рубаки беззвучно падала раз за разом на чужие головы, а кинжал разил зарвавшихся французов от бедра, молниеносными змеиными выпадами. Окажись на месте атакующих обычные французские пехотинцы, уже умылись бы кровью и бросились назад, подвывая от страха и боли. Но гренадеры действовали слаженно, сочетая решительность с осторожностью, и уже через минуту ожесточенного боя Дирк понял, что резня сама собой не утихнет. Она будет длиться до тех пор, пока хоть кто-то останется на ногах. Никто не собирался отступать.

«Висельники» пятились, выстроившись по двое – Дирк и Жареный Курт отходили, контратакуя передних французов, Юльке и Мертвый Майор били из-за их плеч пиками и метали гранаты. Но французам ширина траншеи позволяла сохранять боевой порядок по четыре человека в ряд, и при всей своей ярости бились они, выказывая немалый опыт. Их тактика была проста, но, как и многие простые вещи, эффективна. Пока один гренадер сдерживал и блокировал удары «Висельника», уходя в глухую оборону, другой атаковал сам, пытаясь поднырнуть и поразить тонкие элементы доспеха. В первую же минуту боя Дирк получил несколько чувствительных ударов, которые хоть и не пробили его защиту, оказались достаточно неприятны. И если мертвецам пока удавалось осуществлять организованный отход, в любой момент ситуация из просто опасной могла превратиться в критическую. Тоттмейстер обещал помощь, но когда и в каком обличье она придет, Дирк не знал. Это означало, что надеяться надо лишь на себя и свои силы, сдерживая стремительное наступление.

Дирк сделал выпад пикой, метя под подбородок французу, но тот мгновенно прикрылся окованным топорищем, и лезвие бессильно проскрежетало по металлу. В тот же момент второй гренадер обрушил на мертвеца собственную булаву – примитивное оружие, чьим бойком служила большая ржавая шестерня, насаженная на рукоять. Дирк парировал удар, попытавшись отвести его в сторону стволом ружья, но заключенной в нем силы оказалось достаточно, чтобы смести преграду и обрушиться на его шлем. Сталь, которой и так за сегодня досталось немало, не выдержала. Даже у металла есть запас прочности. Как и у человеческого тела. Заклепки зазвенели, и Дирк на несколько секунд потерял контроль над своим телом – хоть булава и не пробила черепа, сильнейшее сотрясение вызвало кратковременную потерю ориентации.

К счастью, его прикрыл Жареный Курт, на которого навалились сразу четверо французов. Натиск гренадер едва не смял «Висельника». Как ни быстры и безжалостны были его удары, сыпавшиеся направо и налево, против опытного противника, превосходящего его числом, он не мог продержаться долго. Один из гренадер поднырнул под его рукой и, оказавшись в «мертвой зоне», ткнул мертвеца в правую подмышку коротким кинжалом. Граненое лезвие легко вошло в сочленение доспехов почти на всю длину. Когда оно вынырнуло из пробитого отверстия, крови на нем не было, лишь лохмотья кожи и похожая на старый сироп коричневатая жижа. Курт покачнулся, но устоял на ногах. У отчаянного гренадера осталась секунда, чтобы насладиться своим ударом, после этого у него осталась только боль – когда палица «Висельника» ударила его в низ кирасы, вбив расколотые пластины брони внутрь живота, превратившегося в одну большую открытую рану. Француз рухнул, но за ним встал следующий. Бурлящий человеческий поток отбросил не успевшего придти в себя Дирка назад, точно он был лишь крошкой, попавшей в гудящую от давления трубу.

И захлестнул Жареного Курта, лишившегося прикрытия.

Какое-то время тому удавалось защищаться, несмотря на бессильно повисшую руку, Дирк сквозь царящий в голове звон слышал рычание «Висельника», который отбивался от окружающих его французов с яростью раненного волка. Каждый его удар находил цель, но целей не становилось меньше. Толпа уже окружила его, отрезав со всех сторон, и он походил на валун, постепенно уходящий в воду с приливом. Серая сталь доспехов едва виднелась за стеной синих мундиров.

Дирк попытался придти Жаренному Курту на помощь. Искореженный шлем закрывал большую часть поля зрения, но даже стащить его не было времени. Дирк врубился в строй гренадер, пытаясь рассечь его, чтобы вызволить Жареного Курта, бьющегося в окружении. Но это было то же самое, что пытаться пробить обшивку танка деревянной щепкой. Слишком неравная сила противостояла ему, сила стихийная, нерассуждающая, но наделенная несокрушимостью исполинского утеса. Один из французов попытался повиснуть на нем, сковав руки, Дирк ударил того забралом своего смятого шлема в лицо, и смельчак рухнул вниз с раскроенным черепом, тут же исчезнув в водовороте других мундиров. Следующего Дирк пнул в колено, разворотив ему весь сустав и, когда тот взвыл от боли, рубанул его пикой, точно прутом, по шее. Этот удар мог бы переломить шейные позвонки быка, и стальной ворот кирасы не спас француза.

Но на его месте уже был следующий и Дирк, ощущая все возрастающее сопротивление живой стены, которую пытался сокрушить, понял всю тщетность своей попытки. Боевые порядки французов, поглотив Курта, неумолимо двигались вперед, и Дирк заметил, что не пытается разорвать их, уже сам пятится в тщетной попытке хотя бы немного замедлить человеческие цепи. Кто-то из гренадер, изловчившись, набросил на его шею цепь. Дирк, дернув головой, рванулся в сторону, и звенья разлетелись в стороны, точно обрывки гнилой веревки.

- Курт! – крикнул он, чувствуя, как ревущая река облитой сталью плоти с каждой секундой разделяет мертвецов все больше и больше.

Жареный Курт услышал свое имя и оглянулся. Но выражения его лица нельзя было разобрать за скалящимся черепом забрала. Хотя вряд ли различие между ними сейчас было сильно.

- Железо и тлен! – услышал Дирк его голос, - Чумной Легион!

Кто-то ударил Жареного Курта чеканом в спину, и несокрушимый воин покачнулся, словно ноги, подточенные годами некроза, враз сделались непослушными. «Висельник» ответил на удар, и еще один француз упал, оставляя на осклизлых досках влажное содержимое своего черепа. Но этот бой Жареный Курт уже проиграл. Он продолжал сражаться, каждым взмахом своего оружия укладывая противника или нанося страшные увечья, но это уже была механическая работа привыкшего к бою тела, так же механически вертится фреза в токарном станке, до тех пор, пока что-то питает ее своей энергией. Она не умеет рассуждать и вряд ли чувствует бесплодность своей работы. Даже за секунду до того, как лопнет, попытавшись проникнуть в чересчур прочную преграду.

Удар чекана скорее всего попал в позвоночник, потому что Курта перестали слушаться собственные ноги. Он оперся спиной о стену траншеи, схватившись рукой за стальной крюк, чтобы удержаться в вертикальном положении. Какой-то гренадер ловко скользнул под его ударом и всадил кинжал в сочленения брони на бедре. Если он ждал, что из раны польется кровь, то напрасно – действия Жареного Курта не были скованы болевым шоком или кровопотерей. Глаза ловкача широко распахнулись, обнажая водянистые белки, когда Курт выронил палицу и ударом латного кулака пробил во французской кирасе дыру. Но это была последняя жизнь, которую ему суждено было оборвать.

Литой молот на длинной рукояти, мелькнув в сером воздухе невесомой каплей, обрушился на оскаленный шлем-череп, и звон стали смешался с хрустом кости, донесшимся изнутри. Курт еще пытался что-то сделать, но его руки, прежде наделенные чудовищной силой, беспомощно обвисли, и тело стало крениться, как ствол старого дерева – сперва медленно и неохотно, но все стремительнее и неотвратимее. Еще несколько узких лезвий вонзились в уязвимые места, теперь уже не встречая никакого сопротивления.

Французы облепили «Висельника» со всех сторон, впились в него, как свора голодных псов с лязгающими от голода желтыми зубами. Жареный Курт упал и последнее, что видел Дирк – как сразу три или четыре боевых кайла с утробным хрустом врезались в сочленения его доспехов, разрывая их на части. Под перепачканной чужой кровью серой сталью показалось что-то тугое и скрученное, похожее на сырой ком белья, выцветшего на солнце.

Кто-то резко потянул Дирка за плечо, и сознание совершило короткий скачок, отрешившись от зрелища смерти Жареного Курта, вернулось в мир, полный сшибающейся стали, грохота и предсмертного воя. Это был Юльке – теперь он стоял рядом с ним и тянул назад, увлекая вместе с прочими назад по траншее. Единственный глаз в глазнице шлема горел злым желтоватым пламенем.

- Отходите, унтер! – голос гранатометчика был где-то рядом, и в то же время казался рожденным на другом свете, донесшимся через крошечную щель в мироздании, - Иначе все. Только вместе!

Дирк понимал его. Надо отходить. Сохраняя прежний порядок, прикрывая друг друга. Это единственный способ не поддаться сокрушающей волне, пытающейся разорвать их, растащить в разные стороны. Едва ли не мгновенная гибель Жареного Курта была тому свидетельством.

- Назад! – крикнул он, обращаясь к Юльке и Мертвому Майору, - Держать порядок!

Они не хуже него знали, что только слаженность и единство могут спасти их, но приказ имел под собой другую цель – показать «Висельникам», что их командир не сбит с толку и не напуган, что он руководит собственными действиями и помнит о своем отряде. Иногда это тоже немаловажно.

Разделавшись с Жаренным Куртом, французские гренадеры немного замедлили темп продвижения. Человеческая волна, звенящая металлом и шелестящая десятками голосов, все еще пыталась смять их. Теперь это был не дикий безоглядный натиск, которым океан крушит изъеденный камень мола, а скорее серия яростных, но уже осторожных ударов. Несмотря на смерть одного «Висельника», французы убедились, что имеют дело не с людьми, и страх их, хоть и скрываемый, висел в воздухе подобно кровавой взвеси. Дирк ощущал его, как хищник ощущает страх своей жертвы – не обонянием и не слухом, а невидимыми, но тончайшими рецепторами. Это ощущение пьянит, как бегущее в жилах вместо давно вылитой крови теплое густое вино. Парируя бесчисленное множество ударов, контратакуя, прикрывая Юльке и отступая, Дирк подумал, что если бы не численное преимущество на стороне французов, гренадеры уже сами стали бы отступать. Одно дело – сражаться против умелых, ловких и кажущихся неуязвимыми, но все же обычных бошей из плоти и крови. Такие могут быть сильны и опасны, но они смертны, а значит, уязвимы. Другое – скрестить оружие с адскими выродками, отвратительнее которых нет существ в мире, с обретшими форму демонами, которые вселились в гниющие тела. Тут есть отчего испугаться и прожженному ветерану. Но французов было слишком много, не меньше трех десятков, а страх такого количества людей, смешиваясь в воздухе, делает их еще более безрассудными и опасными.

«Самое опасное – это не профессионалы, самое опасное – это толпа, - сказал как-то пулеметчик Риттер из второго отделения, - Профессионал знает цену своей жизни и не торопится умирать. А толпа бездумна, слепа и не способна чувствовать боль. Собственный страх или ярость подстегивают ее и тащат вперед, не разбирая, что перед ней. И каждая капля крови не отрезвляет ее, напротив, делает еще более беспощадной, безжалостной и слепой. Нет, ребята, скорее я выйду с перочинным ножом против английского гвардейского полка, чем встречусь с ревущей толпой, пусть даже у меня будет целая пулеметная команда».

Риттеру во взводе верили. В восемнадцатом году, когда социалисты попытались предать армию и кайзера, он принимал участие в разгоне демонстраций в Берлине, и именно тогда заслужил славу хорошего пулеметчика. Хоть и не любил об этом вспоминать.

Французы боялись их, оживших мертвецов, страх был в их движениях, в их блестящих глазах, в запахе их пота. Но они все равно перли вперед, нажимая друг на друга. Теперь уже не было желающих приблизиться к ним с дубинкой или ножом, содержимое нескольких разбитых голов и выпотрошенных животов, украсившее путь отступления «Висельников», заставило гренадер сменить тактику. Теперь в первую шеренгу выдвинулись бойцы, вооруженные длинным древковым оружием, похожим одновременно на алебарду и на пожарный багор. Еще один бастард траншейной войны, чей крюк был способен сбивать пехотинцев с ног, вырывая из их тел огромные куски мяса, сшибать на скаку кавалеристов и ломать ноги коням. Острые крючья хищно заскрежетали по доспехам, отыскивая слабые места. Они пытались вырвать Дирка или Юльке из строя, на поживу стае. И Дирк понимал, что рано или поздно они добьются своего. Отступление не может длиться вечно.

Один из багров зацепил его за шею и, прежде чем Юльке успел придти на помощь, рванул «Висельника» вперед. Но его обладатель не рассчитал разницы в массе их тел и в силе. Дирк уперся локтем в податливую стену и резко перенес вес тела на заднюю ногу. Француз, пытавшийся вытащить его, вскрикнул и выпустил багор, но поздно – схваченная петлей темляка рука не дала ему влиться в наступающие порядки. Дирк легко переломил наконечник оружия от древка и с оттяжкой ударил гренадера оставшимся в его руке острым зазубренным крюком. Тот попытался уклониться, и какой-то момент даже казалось, что у него это получится. Но собственное проворство сыграло с французом злую шутку – крюк, который лишь полоснул бы его по корпусу, вошел своим острым жалом под подбородок. Француз затрепыхался, как мелкая рыбешка, которая не в силах выпустить из пасти рыболовный крючок – стальная заноза пронзила его рот снизу вверх, намертво пригвоздив одну челюсть к другой. Он утробно заверещал, не открывая рта, между губами заструилась кровь, темно-багряная, как на старинных гравюрах с их неестественным, насыщенными, цветами. Дирк швырнул раненного в толпу, и гренадер исчез в ней, как дождевая капля исчезает в глубокой луже. Его место уже было занято другим.

Сколько мертвецы смогут продержаться, пятясь и пытаясь сдержать эту неконтролируемую стихийную силу, способную смять их и раздавить? Минуту? Пять? Вряд ли больше. Трое «Висельников» против трех или четырех десятков свежих бойцов – неважная арифметика, будь ты хоть дважды мертвецом. Ты можешь обмануть одного противника, обойти второго, сломать третьего и смертельно ранить четвертого, но пятый все равно достанет тебя, а если и он не окажется достаточно поспешен, это сделает шестой.

Что-то тяжелое ударило его по голове и плечам, едва не сбив с ног. Дирк пошатнулся, ощущая короткое мгновение тошнотворной нестабильности в мире, когда верх не отличим от низа. Боевой молот? Нет, тогда удар был бы несравненно жестче. Потом он ощутил на плечах что-то шевелящееся, и понял, что это человек. Между лопаток зазвенели стальные пластины – чье-то лезвие искало в их стыках слабые места. Дирк ощутил запах чужого тела, кислый и неприятный. Прошли верхом. Несколько гренадер оказались достаточно смелы или достаточно безрассудны, чтоб выбраться из траншеи на поверхность, где еще лаяли орудия и хлопали мины, и броситься на «Висельников» сверху подобно диким рысям.

Шея одного из них хрустнула, как старая ветка, когда Юльке схватил гренадера уцелевшими пальцами за ворот и ударил, точно соломенным чучелом, о стену. Второго коротким и ловким тычком убил Мертвый Майор. Но еще двое болтались на Дирке, вцепившись в шлем и наплечники. Несмотря на то, что их совокупный вес не был ему непосилен, Дирк понимал, что эта ноша может стоить ему жизни. Ему удалось нащупать одного из хитрецов за правым плечом – он зажал в кулаке затрещавшую под кителем кольчугу и рванул француза вниз. Тот шлепнулся на землю, мягко, как подгнившее яблоко, но вновь вскочить не успел – стальной сапог врезался ему в ребра и отшвырнул в сторону с проломленной грудной клеткой. Его компаньон оказался более ловким. Худой и проворный, он цеплялся за броню «Висельника» невесомо, но прочно, как паук за паутину. И судя по раздающемуся звону металла, он не терял даром ни секунды. Если ему удастся отыскать достаточно слабое место в панцире, одним ударом он может положить конец существованию Дирка. Один верный удар по позвоночнику или в затылок – и он просто рухнет лицом вниз, а все чары тоттмейстера Бергера, держащие его на этом свете, в один момент потеряют свою силу.

Карета превратится в тыкву - пронеслась на задворках сознания мысль – а унтер-офицер Дирк Корф превратится в кусок стали с лежалым покойником внутри…

Дирк ощутил тонкий треск сочленений панциря, что-то кольнуло его повыше левой ключицы. Что-то металлическое, острое. Повернув голову, Дирк увидел засевший в доспехе топор на длинном топорище, снабженный кривым шипом на обухе. Этот шип и торчал сейчас в нем. Но этим ударом француз истощил свой запас удачи. Острие вошло слишком глубоко в доспех, чтобы вытащить его было в человеческих силах. Гренадер попытался упереться коленом в шею «Висельника» и высвободить свое оружие, но он позабыл про Юльке. Гранатометчик пришел Дирку на помощь, как только смог – увидев подмогу сверху, французы перли вперед с особым остервенением, безошибочно уловив момент слабости. Юльке и так делал невозможное, защищая их обоих от багров, топоров и кистеней. Он ухватил проворного француза, висевшего на Дирке, за ногу и дернул на себя. Тот закричал, когда стальные пальцы сомкнулись на голенище его сапога. Но боль в сломанной ноге была только предвестником той настоящей боли, которая настигла его, когда Дирк поймал его вторую ногу. «Висельники» рванули француза в разные стороны – и крик сменился истошным визгом, заглушившим треск рвущейся плоти, похожий на звук вспарываемого полотна. Части разорванного надвое тела трепыхались на земле, хотя разум, прежде бывший в нем, прекратил свое существование еще раньше, не вынеся пытки. Но это было хорошим примером для остальных французов - примитивный животный страх, щедро сдобренный горячей кровью, заставил их отступиться на несколько секунд. Еще одна небольшая передышка.

Может, последняя для «Висельников».

А ведь в его силах их задержать, подумал Дирк. Врубиться в плотный вражеский строй, в последний раз собрав щедрый урожай дляГоспожи, приказав Юльке и Мертвому Майору отступать. Вместе с Толем, заняв удобную позицию, они смогут оборонять траншею в течение нескольких часов. До тех пор, пока не подойдет подкрепление. Он даст своим людям несколько минут, которые их спасут. А сам останется здесь, как и Жареный Курт, его старый боевой товарищ.

«Давай, - шепнул чей-то голос, ледяной и влажный, как змеиный хвост, - Вот он, твой путь к избавлению. Достаточно сделать лишь шаг. Отличная возможность для того, кто тяготится своим существованием».

Но кроме этого голоса было еще что-то, столь же иллюзорное, но ощущаемое еще отчетливее, чем свербление в ране над ключицей. При мысли о том, что Госпожа может встретить его совсем скоро, внутренности отозвались жалобным ноем, в их глубине запульсировало что-то мягкое, истекающее страхом, жалкое и податливое. «Не сейчас! – кричало оно, упираясь в желудок и легкие многочисленными обжигающими щупальцами, - Только не так!». Дирк ощущал этот голос так же отчетливо, как прочие звуки боя. Голос человеческого естества, спрятанный глубоко внутри прочной стали и несвежих потрохов. Голос, который будешь слышать всегда, какие чары ни заставляли бы твое мертвое тело оставаться в мире живых. Голос, который будешь слышать, даже став одной ногой на пурпурные ковры в чертогах Госпожи. Голос самой жизни, неистребимый, яростный и жалкий, вечное напоминание и проклятие.

А потом он услышал крик. Кричал кто-то из французов, и этот звук, искаженный изломанными линиями траншей, долетел до «Висельников» едва слышимым, но отчетливым карканьем. И по тому, как он захлебнулся, точно легкие кричавшего внезапно заполнились жидкостью, Дирк понял, что кроме боли это человек успел испытать еще что-то, прежде чем умер.

Может, кто-то из «Висельников» метнул гранату? Но их ремни были давно пусты, даже Юльке израсходовал свой последний снаряд несколько минут назад. Шальное накрытие фугасом? Такое случается, и нередко, когда судьба направляет невидимую дугу артиллерийского выстрела, от которой кипит воздух, прямиком в траншею. Редко, но бывает. Как вытянуть пикового туза вслепую из колоды. Тогда участок траншеи превращается в сущий ад, в котором человеческие тела исчезают, обращаясь отдельными вещами и предметами, в которых редко можно найти сходство с чем-то человекоподобным. Осколки костей, похожие на загадочные сувениры из выщербленного и пожелтевшего камня. Ломти плоти, прикрытые бесформенным тряпьем. Клочья волос, прилипшие к доскам настила. Но если бы какому-то снаряду и удалось попасть прямым накрытием в траншею, Дирк бы это заметил. Такое сложно не заметить. Но он был уверен, что не слышал близкого разрыва. А такие вещи слышит даже покойник.

Потом закричали другие. И это уже было действительно странным. Дирк слышал крики французов, доносящиеся из глубины их порядков, откуда-то сзади. Жуткие, нехорошие крики. Он понял, что присутствовало в них кроме боли. Смертельный ужас, от которого их голосовые связки звенели, как рвущиеся струны. И безнадежность. Так может кричать человек, чью руку зажало в шестерни пышущего жаром станка. И которого постепенно затягивает внутрь.

Боевые порядки гренадер дрогнули. «Висельники» в залитой кровью серой броне стояли перед ними, отвратительное воплощение тоттмейстерского проклятья, но, словно этого было мало, какая-то новая опасность, воспользовавшись их безоглядностью, теперь угрожала им. И, судя по тому, что крики раздавались все ближе, опасность эта была отнюдь не иллюзорна. Французы заколебались. Только безумец стал бы оборачиваться к противнику спиной, но страшные выкрики умирающих, поднявшиеся над траншеей, были сильнее рассудка. Французы стали поворачиваться, готовясь встретить новую угрозу. Еще не видя ее, они уже были перепуганы, и Дирк вполне мог если не разделить их страх, то понять его. Сзади надвигалось что-то страшное. Что-то такое, по сравнению с чем даже изорванные колючей проволокой внутренности и оторванные осколками конечности могут показаться чем-то несущественным. Что-то не просто страшное, но способное вызывать смертельный ужас.

Воспользовавшись замешательством гренадер, «Висельники» контратаковали, и внезапность их удара позволила смести французский авангард, как отточенный серп сметает пук застоявшейся пшеницы. Дирк орудовал кинжалом, и почти каждый его удар достигал цели. Если раньше плотность рядов была на руку гренадерам, теперь, когда паника заставила их сбиваться ближе к середине, это стало той ошибкой, за которую многие из них расплатились собственными жизнями. Теперь им некуда было отступать.

Судя по непрекращающимся крикам, от которых кровь в тех, в ком она еще текла, становилась едкой как аммиак, сама Смерть пировала там, и стол ее пополнялся все новыми и новыми яствами. Дирк ударил очередного пуалю под лопатку, и, легко уклонившись от ответного удара слабеющего тела, быстрым невесомым движением перечеркнул его горло, обнажая бледные трубки трахеи и пищевода. Смятый ударом французской булавы шлем сильно сужал поле зрения, но даже снять его не оставалось времени. Когда противника не было видно, Дирк рубил вслепую, и, судя по тому, как узкое лезвие его ножа с хрустом преодолевало сопротивление, в этой безумной рубке зрение было не самым ценным качеством.

- Что там? – выдохнул Юльке, раскроивший голову своему противнику ударом кулака. Пластины гренадерского шлема и черепа, смешавшись, образовали подобие какой-то причудливой сломанной музыкальной шкатулки со сложным и непонятным содержимым.

Теперь, когда «Висельники» сами теснили французов, ожесточенно сопротивлявшихся, но отступавших, у них появилась возможность перекинуться парой слов.

- Отряд Тоттлебена? – предположил Дирк. Говорить было неудобно – смявший шлем удар деформировал стальную скорлупу так сильно, что даже открыть рот было сложным делом.

Какой-то пуалю, то ли вконец одуревший от ужаса, то ли охваченный приступом безудержной ярости, подскочил к нему с револьвером в руке и, вытянув руку, попытался выпустить пулю прямиком в глазницу. Дирк инстинктивно выставил перед лицом раскрытую ладонь. Две или три пули клюнули ее, разочарованно звякнув о сталь. Последняя срикошетила прямо в лицо французу и его легкая полумаска, способная защитить лишь от мелких осколков, хрустнула разбитым стеклом. Пуля вошла в глаз, отчего на лице француза возникло подобие кровоточащей язвы, извергающей из себя мелкие лохмотья плоти и потоки крови. Однако срикошетившая пуля не сохранила достаточной энергии чтобы пробить глазное дно, француз остался на ногах, оглушенный болевым шоком.

- Не Тоттлебен, - коротко выдохнул Юльке, обрывая жизнь бедолаги метким ударом своего «свинобоя». Голова негромко хлюпнула, когда литой боек вынырнул из нее, оставляя за собой едва видимую розовую капель, - Слишком сильно кричат.

- Штальзарги Кейзерлинга?

- Похоже.

А потом гадать стало бесполезно, потому что они приблизились к тому, что сокрушило штурмовой отряд французов, и увидели все собственными глазами.

Что-то двигалось сквозь боевые порядки гренадер. И, хоть это что-то определенно было большим, сперва Дирку не удавалось разглядеть его контуры – мешали смятые глазницы шлема и мельтешащие перед глазами мундиры и кирасы. Что-то большое, неповоротливое, натужно скрипящее. И очень смертоносное. Кроме криков теперь стали слышны и другие звуки. Еще более страшные. Дирк сперва принял их за гул. Легкий гул вроде шума артиллерии, бьющей где-то очень далеко. Это больше похоже на ровное гудение воздуха, чем на грохот канонады. Но чем ближе подходили «Висельники» к его источнику, прорубая себе дорогу в обезумевших французских порядках, тем громче становился этот беспокойный странный гул, и тем больше звуков вплеталось в него. Дирк стал различать шипение распоротой ткани, треск костей, звон металла и еще множество иных знакомых его уху нот. Каждую из них он слышал неоднократно, но здесь… Кто бы ни писал эту симфонию войны, он делал это непривычным образом, потому что звуки доносились не один за другим, как бывает, когда работает в рукопашной слаженная штурмовая команда, а все разом, будто безумный композитор вслепую бил пальцами по клавишам. И Дирк понял, что именно в этом сплетении звуков казалась ему пугающим, а французов заставило потерять последние крохи хладнокровия. Они были механическими, ровными, монотонными. Звуки многих смертей доносились одновременно, и можно было подумать, что там работает не человек, а какой-нибудь жуткий автоматический станок, принимающий в себя живые тела и производящий из них разрозненные бесформенные останки. Созданный в самом аду аппарат, бездумно и бесчувственно перемалывающий чьи-то жизни. Что-то большое и совершенно нечеловеческое.

Дирк увидел его внезапно. Наполненный французскими солдатами участок траншеи перед ними вдруг словно вскипел, и в этом клокочущем котле каждый человек был каплей, которую жар заставляет двигаться в безумном суматошном порыве. Что-то появилось среди гренадер, что-то, отчего они пытались убежать. Но не преуспели.

Высокий и тощий, как сушеная рыбина, француз, стоявший в десяти метрах от Дирка, вскинул карабин, целясь во что-то, находящееся вне пределов поля зрения «Висельников». Кажется, это был один из немногих солдат, сумевших сохранить самообладание в этом безумном побоище. Выстрел сухо треснул, ствол карабина подбросило, и еще мгновеньем спустя тот ударился цевьем о пол, потому что его владелец перестал существовать. Дирк видел, как это произошло. Только что пуалю стоял, уперев для надежности приклад в плечо, широко расставив ноги. И вот его уже нет, только в разные стороны летят клочья чего-то, что наверняка не являлось никогда человеческим телом, поскольку они не похожи на любую его часть. И, лишь когда они падают, становится видно, что они из себя представляют.

Дирк заворожено уставился на сапог с неровно отрезанным голенищем, едва не задевший другого пуалю. Обычный сапог французского образца, даже не потрепанный толком, высокий и удобный. Среди штурмовых команд умели ценить удобную обувь, и трофейные французские сапоги считались удачной находкой. В раструбе сапога можно было рассмотреть остатки ноги с торчащей наружу расщепленной костью. Какой бы природы ни была сила, превратившая французского солдата в набор мяса и костей вроде тех, что можно увидеть в лавке мясника, ей понадобилось на это меньше половины секунды. На земле перед собой Дирк разглядел несколько фаланг пальцев и обрывок серо-синего сукна, бывший прежде обшлагом рукава. Ему пришлось наступить на них подошвой тяжелого сапога, и неприятный треск заставил его поморщиться.

Штальзарг двигался вперед с особенной грациозностью тяжеловеса, свойственной грузовикам или танкам. Каждое его движение казалось скупым и медленным, но лишь в отрыве от прочих. Это впечатление было обманчиво, и французы уже имели возможность убедиться в этом. Штальзарг шел по траншее не спеша, и от его тяжелых шагов, перемещавших тело исполина, сотрясалось все вокруг. Он передвигался по траншее, не останавливаясь, как движется по предписанному ей пути деталь в недрах сложного механизма. И свою работу он выполнял с тем же холодным равнодушием. Две огромные лапы, каждая из которых заканчивалась несколькими загнутыми когтями вроде лезвий большого плуга, были в постоянной работе. Они поднимались и падали в ровном темпе, который не смог бы выдержать ни один человек. Слышен был только негромкий скрип стали, когда участки черной брони терлись друг о друга. Над покатыми плечами, возвышавшимися двумя резкими скатами, покачивалась голова – немного приплюснутая, лишенная шеи, вытянутая. Сходство с головой насекомого дополняли глазницы, затянутые прочной толстой проволокой. Если «Висельники» в своем облачении походили на архаичных рыцарей, штальзарг напоминал собой скорее слона в литой боевой броне. Он шествовал с прежней неспешностью, но это не мешало ему пожинать собственный урожай во славу Госпожи.

Штальзарг не делал попытки уклониться от сыплющихся на него ударов, да это было бы бесполезно. Он один занимал в ширину едва ли не весь проход, да и вряд ли это было возможно с его массой. Он просто не обращал внимания на сопротивление. Толстая броня, способная противостоять даже тяжелой пулеметной пуле, не боялась чеканов и багров. Штальзарг шествовал вперед, разрешая суетящимся у него под ногами людям атаковать его. Его не заботили подобные мелочи. Там, где он проходил, не оставалось ничего живого. Его страшный путь можно было проследить с самого начала – и даже Дирк испытал минутный позыв отвернуться, чтобы не видеть останков своих недавних противников. Впрочем, это даже нельзя было назвать останками.

Просто бесформенные груды мяса, разбросанные в ужасающем беспорядке. Ничего человеческого. Ни стонущих раненных, ни умирающих, ни пленных. Штальзарг работал монотонно и просто, как огромная мясорубка. Встречая сопротивление, он просто перемалывал его. И двигался дальше. Что-то жуткое было в этой манере нести смерть, равнодушно и планомерно.

Когти штальзарга рассекали металл, ткань, плоть и кости с одинаковой легкостью. Дирк видел, как быстрая тень скользнула по одному из французских гренадер, едва заметная, как тень быстро вспорхнувшей птицы, отброшенная на землю. Гренадер еще пытался отшатнуться, не понимая, что попытка эта совершенно тщетна. Тонкий пронзительный скрежет металла – и вот он уже застыл, забыв про бегство, и лицо его, только что выражавшее жуткий, съедающий внутренности, страх, озарено каким-то новым светом, бездвижно и почти спокойно. А потом он разваливается на части, как грубо сшитая из всякого хлама кукла, из которой вырвали нитки. Разлетаются в разные стороны руки, одна из которых все еще сжимает бесполезный топор. Бесшумно разваливается торс, открывая топорщащиеся внутри изорванные пелерины легких и ровные сколы костей. Его товарищ, пытавшийся придти к нему на помощь, отлетает к стене, и умирает еще прежде, чем успевает ее коснуться – когти легко вскрывают его живот и грудину, заставляя внутренности высыпаться, следуя за ним размытым алым шлейфом. Следующий умирает легко и быстро, его голова отделена от тела мимолетным движением стальной руки. Хорошая, быстрая смерть.

От полного штурмового взвода осталось едва ли полдесятка перепуганных французов, которые, позабыв про выучку, опыт и дисциплину, в последнем отчаянном порыве попытались проскользнуть мимо «Висельников». Даже встреча с ними казалась им милосерднее, чем то, что творил огромный неповоротливый штальзарг. И Дирк не мог их за это осудить. Мало кто способен встретить смерть в таком обличье и не дрогнуть.

Они закончили все быстро. Это уже не было боем, скорее ударом милосердия. Они просто избавили оставшихся французов от излишних мучений, отправив их в чертоги Госпожи. Легкая работа. Последний из отряда попытался выскочить из траншеи, навстречу ухающим артиллерийским разрывам и свисту мин. После того, что он увидел, смерть, принесенная раскаленным осколком стали, должна была выглядеть милосердной и быстрой. Но Дирк не имел права дарить ему подобную участь. Он схватил карабкающегося на крутую стену француза за щиколотку и резким рывком стянул вниз. Где «свинобой» Юльке с хрустом вошел ему в переносицу.

Дирк огляделся. Узкий ход сообщения выглядел отвратительно, так, что даже у многое повидавшего фронтовика скрутило бы желудок. Траншея была залита кровью, и тяжелый запах сродни тому, что бывает на скотобойне, липкий, отдающий железом и чем-то скисшим, парил в воздухе, перебивая даже запах сгоревшего пороха и естественную для здешних позиций гнильцу. Кровь собиралась глубокими черными лужами в земляных промоинах, между досок, и ее было так много, что можно было представить, будто заглядываешь в черную реку, на поверхности которой никогда не появится отражения луны или звезд. Остатки человеческих тел были разбросаны в хаотическом беспорядке. Наверно, случайный наблюдатель счел бы, что здесь долго пировали безумные хищники. Или же разорвался большой осколочный снаряд, превративший людей в месиво из мяса и сукна. В некоторых местах остатки тел образовывали настоящие холмы, которые были достаточно высоки, чтобы по ним можно было выбраться на поверхность.

Дирк ощутил тошноту, скользнувшую по его выпотрошенным внутренностям. Это выглядело еще более отвратительно и еще более безумно, чем любое поле боя из тех, где ему приходилось бывать. Даже война, существо с опаливающим дыханием и бритвенно-острыми когтями, мастер увечить и кромсать живое и дышащее, не оставляет после себя подобного. Окровавленные курганы, сложенные из останков человеческих тел, в глубине которых еще шевелилась, трепыхалась и скручивалась жизнь, агонизирующая в уже мертвой плоти, были не ликом войны, а чем-то большим, и чем-то куда более отвратительным. Чтобы не смотреть на это, Дирк стал возиться со шлемом, пытаясь сорвать его с головы.

Обычная усталость. Они в бою с самого рассвета, и день, кажется, тянется бесконечно долго. Тут кого угодно замутит.

Нет, понял он. Причина не в этом. Эта картина, писанная кровью на оборванной коже вместо холста, она была отвратительна не так, как бывает всякое поле боя, усыпанное отработанным материалом траншейной резни и тем, что оставляет после себя шрапнель. Она выглядела как… Он нашел ответ, и даже удивился тому, как легко это вышло. Она выглядела как будто результат пиршества некой силы, ненавидящей жизнь, алчной, жестокой и безумной. Которая дотянулась до чего-то живого и сокрушила его, сладострастно желая не столько уничтожить, сколько изувечить и изуродовать. Словно в насмешку над самой жизнью Госпожа Смерть явилась сюда, чтобы искромсать то, что сама она никогда создать не сможет, разорвать в клочья и оставить подобно демонстрации своего могущества…

- …порядке, господин унтер?

Гранатометчик глядел на него с беспокойством, и Дирк с опозданием понял, что все это время стоял на месте, беззвучно шевеля губами.

- Все хорошо, Юльке. Устал… немного.

Юльке кивнул, принимая этот ответ. Хотя не меньше его самого знал, что мертвецы не испытывают усталости. Как и многого другого, свойственного лишь слабым существам, которые дышат воздухом. Дирк стал возиться с помятыми застежками шлема, пытаясь скрыть неловкость момента. Проявлять слабость перед своими подчиненными не годится. Он, Дирк Корф, унтер-офицер «Веселых Висельников», и он будет идти вперед, даже если потребуется переходить вброд реки крови. Потому что он давно утратил все свойственные человеку слабости.

Дирк сорвал шлем, и тотчас пожалел об этом – запах крови стал густым до такой степени, словно царил в траншее вместо воздуха. В каком-то смысле так оно и было – несмотря на то, что бой кончился несколько минут назад, еще можно было различить едва видимый алый туман – кровяную взвесь, оседавшую мелкой багровой росой на землю и доски. Он машинально ощупал голову, желая убедиться в том, что удар, смявший шлем, не причинил ей серьезных повреждений. Иногда сотрясение оказывается столь сильно, что может лопнуть глаз или вылететь челюсть.

- Отлично выглядите, - сказал ему чей-то голос, низкий и тяжелый. Вряд ли он мог принадлежать человеку, ни одно горло не было бы способно пропустить через себя эти слова, полностью лишенные модуляций, но обладающие собственной, едва ощутимой, ритмикой, совершенно не похожей на привычную речь, - И в открытом гробу похоронить не стыдно.

Штальзарг наблюдал за ним и, хотя у него не было лица, Дирку показалось, что он смотрит на него с любопытством. И, как всегда, он почувствовал себя немного неуютно под взглядом невидимых глаз.

- Спасибо, Штерн. Твои комплименты, как и прежде, неотразимы. Жаль, я не могу ответить тебе тем же.

Штальзарг пошевелился. Его суставы были устроены иначе, чем у человека, шеи не было вовсе, а корпус походил на церковный колокол, только отлитый из черного металла. Но каким-то образом ему удалось изобразить что-то вроде пожатия плечами.

- Я и так знаю, как я выгляжу.

Он был весь перепачкан кровью, и черно-красная расцветка делала его еще более зловещим. Изогнутые когти неподвижно висели вдоль тела, они хорошо поработали и теперь выглядели безжизненными, словно штальзарг просто отключил их усилием мысли. Одним легким движением они могли выпотрошить взрослого быка или пробить танковую обшивку. Кровь на них уже начала засыхать и темнеть, становясь подобием ржавчины на металлическом теле. И Дирк подумал, что фельдфебель Брюннер из интендантского отряда нынче вечером будет долго ворчать, оттирая штальзарга.

- Настоящая каша, - пробормотал Юльке, озираясь.

- Мейстер отправил меня вам на помощь. Сказал, у вас имеются затруднения, - прогудел Штерн. Обстановка была для него естественна и привычна, - Затруднения устранены.

- И ты пришел вовремя, - согласился гранатометчик, - Господи, в последний раз я видел такое, когда в воронку с англичанами шлепнулся шестифунтовый осколочный снаряд…

- Мясо, - безразлично сказал штальзарг. Точно отзываясь на знакомое слово, встрепенулись кривые когти. Но это было рефлекторное движение, и они снова замерли, - Куриное мясо, коровье мясо, человечье мясо. Мясо всегда одинаковое.

- Никакой разницы? – спросил Дирк, покосившись на его монолитную тушу. К чувству юмора Штерна надо было привыкнуть. Тем более, что далеко не всегда было ясно, когда он шутит.

- Некоторое мясо более глупое.

Ольгер Штерн из отделения Кейзерлинга был по всем представлениям выдающимся штальзаргом. Закованный в стальной гроб еще во времена битвы при Капоретто[1] и выдержавший в нем два с половиной года, он мог считаться ветераном по меркам не только «Веселых Висельников», но и всего Чумного Легиона. Пулеметы, огнеметы, танки и артиллерия давно сократили среднюю продолжительность существования мертвеца на поле боя до полугода. Смертность среди штальзаргов, несмотря на их куда более значительную защищенность, была не ниже. Но убивали их чаще всего не снаряды или мины, а нечто, что Зигмунд Фрейд в своем труде “Tott und Tabu”[2] обозначил как «паралич духа». На деле это обозначало сумасшествие. Оно постепенно, изо дня в день, отвоевывало все больше территории у рассудка в своей собственной позиционной войне, скрытой под покровами мозга. Лишенный человеческого тела в привычном понимании рассудок был неспособен долгое время существовать в стальной скорлупе. Рано или поздно он погибал, оставляя пустую оболочку. Это была судьба всякого штальзарга, повлиять на которую не мог бы и самый искусный тоттмейстер.

Штальзаргов нельзя было назвать толковыми собеседниками. Их постоянная отстраненность, из-за которой они выглядели угрюмыми статуями, усугублявшаяся провалами в памяти, перманентная апатия и сенсорное голодание с первого дня существования в стальном гробу приводили к тому, что непобедимые воины утрачивали всякую склонность к общению. Даже отдача им приказа требовала от командира определенного умения – чаще всего штальзарги не помнили ни своих фамилий, ни воинских званий, отзываясь лишь на имя, а из приказов воспринимали лишь самые простые. Для которых и были созданы стараниями тоттмейстеров. Через пять или шесть месяцев существования в своей новой форме штальзарг обычно уже ничем не напоминал того человека, которым являлся, пока обладал собственным телом. Почти всегда это был безмолвный истукан, не ценящий общество даже себе подобных. В промежутках между выполнением своей работы штальзарги обращались в камень, замирая без движения подобно жутковатым статуям, и в такие моменты никто не мог сказать, текут ли хоть какие-то мысли под черной полированной сталью.

Ольгер Штерн был исключением. Спустя два с половиной года после заточения в крепость, которая в то же время являлась его темницей и склепом, он сумел сохранить ясный ум, хоть и немного странного, уже не вполне человеческого, свойства. Штерн никогда не был болтлив, но с некоторыми «Висельниками» поддерживал отношения, напоминающие почти приятельские. И унтер-офицер Дирк Корф входил в этот круг, хоть и сам не представлял, почему.

- Глупое мясо? – переспросил он, - Это интересно. А мы тогда какое мясо, Штерн?

Штальзарг немного помедлил с ответом.

- Мы – мертвое, но очень самоуверенное мясо, господин унтер.

Штерн улыбался, глядя на него, и Дирк поежился, вновь испытав это ощущение. Он никак не мог знать, что штальзарг улыбается, поскольку не видел его лица или даже глаз, да и сомневался, что от этого лица многое уцелело. Но ощущение было навязчивым. И почему-то неприятным.

Дирк вырвал французский топор, все еще торчавший в его шее и, подавив отвращение, подкатившее к горлу, стал этим топором разгребать один из сочащихся кровью холмов.

- Вы что-то ищете, господин унтер? – спросил Юльке.

- Жареного Курта. Хочу убедиться, что он… мертв, прежде чем мы уйдем.

- Он был мертв, сколько я его помню, - заметил штальзарг, - Разрешите мне.

Неуклюже подвинувшись ближе, он запустил свои изогнутые когти, каждый из которых был размером с кавалерийскую саблю, в груду мертвых тел. И даже Юльке, вздрогнув, отвернулся, когда штальзарг принялся ворошить в ней. Наконец металл звякнул по металлу. С ловкостью, которую сложно было заподозрить у обладателя столь большого и неповоротливого тела, Штерн вытащил тело «Висельника» в измятых и покрытых коркой свежей крови доспехах, которые когда-то были серыми.

Дирк выругался себе под нос, забыв, что на нем нет шлема, но ни Юльке, ни Мертвый майор не повернулись в его сторону. Оба наблюдали за тем, что осталось от их товарища. Если прежде у них могла оставаться надежда на то, что Жареный Курт серьезно не пострадал, оказавшись в гуще французских гренадер, то теперь она должна была растаять без следа, как облако шрапнели посреди ясного неба. Доспехи «Висельника» были искорежены, точно долгое время служили вместо наковальни неумелому, но излишне сильному кузнецу. В них зияли многочисленные дыры, которые, судя по их размеру и форме, были оставлены топорами и чеканами. Жареный Курт лишился одной руки и одной ноги – сочленения доспехов были разорваны, виднелись лишь торчавшие наружу обрывки сухожилий, похожие на подгнившие и посеревшие пеньковые веревки. Стальная броня, способная остановить даже пулю, оказалась бессильна против разъяренной толпы, и лишь продлила мучения «Висельника». Шлем был искорежен еще больше, чем собственный шлем Дирка. Какое-то время он держался, но несколько ударов боевого молота сокрушили его, как куриное яйцо.

- Шевелится, - вдруг сказал Мертвый Майор.

Дирк присмотрелся и увидел, что разбитый «Висельник» и в самом деле немного дергается. Едва заметно, но Мертвый Майор всегда был наблюдателен. У мертвых нет агонии, их тело не готовится к смерти, как у дышащего человека, поскольку уже мертво.

Это было плохо. Дирк заметил, что и Мертвый Майор и Юльке и Штерн молча смотрят на него, словно ожидая чего-то. Хуже того – он сам знал, что должен был сделать.

- Снимите шлем! – приказал он, не глядя ни на кого, - Может его тело еще способно послужить Германии и Чумному Легиону.

Сама мысль о том, что это изувеченное тело, разорванное на куски, должно кому-то послужить, вызвала у него приступ злости, но он знал инструкцию Ордена, как знал ее каждый мертвец Чумного Легиона. Может быть, когда-нибудь кто-то из знакомых ему ребят будет точно так же стоять над ним самим, и говорить те же слова. Может быть, это случится даже скорее, чем он надеется.

Мертвый Майор взялся обеими руками за изувеченный шлем Жареного Курта и, напрягшись, выворотил его из фиксирующих гнезд вместе с лопнувшими зажимами.

То, что увидел под ним Дирк, в полной мере соответствовало его ожиданиям. Самым худшим из них. Шлем принял на себя часть ударов, но даже сталь не всесильна, а Жаренному Курту досталось сегодня слишком много. Больше, чем могло выдержать и без того потрепанное в боях тело. Его голова лопнула, как перезревшая слива, и внутренняя поверхность шлема была покрыта неровными пластинами, похожими на старую древесную кору, прежде составлявшими череп. Вместе с ними вытекала густая черная жижа. Вероятно, остатки крови из сосудов мозга. Дирк видел обнаженный мозг Жареного Курта, подобие серовато-синего сдувшегося футбольного мяча, испещренное фиолетовыми прожилками. От обожженного лица почти ничего не осталось. Прежде оно представляло собой наслоение багровых и бледных рубцов, похожее на чудовищную маску из сырой плоти, теперь же сложно было отыскать даже его черты. Один глаз лопнул, превратившись в крохотную бледно-багровую медузу, второй неестественно повернулся в треснувшей глазнице. Дирк не был уверен, что Жареный Курт может их сейчас видеть. Челюсть была оторвана одним из чудовищных ударов, который, должно быть, уничтожил и нос, оставив на его месте глубокий треугольный провал. Это уже не было человеческим лицом, а его хозяин давно не был человеком.

Уцелевший глаз вдруг шевельнулся и уставился на них. Лишенный век, пронизанный посеревшими сосудами, он уже не мог ничего выражать. Но Дирк все равно резко отстранился, чтобы не видеть его.

- Тело свое отжило, - сказал он, словно самому себе, - Но мозг еще способен работать.

- Да, - подтвердил Юльке, - Мы обязаны после боя отнести его мейстеру Бергеру.

- От бедного Курта осталось так мало, что не сгодится и на штальзарга.

- Но, может, мейстер захочет видеть его своим новым кемпфером… - пробормотал Юльке.

- Мейстер может засунуть голову Курта в банку, - подал голос Штерн, - Старому «Морригану» давно нужна была компания. В одиночестве он скучает.

- Он не может скучать, стальной ты болван, - огрызнулся Юльке, - Он даже не знает, кто он такой. Это всего лишь мозг в рассоле, голосовые связки и электрический насос.

- О, если бы. Иногда я слышу его. Когда мейстера нет рядом, «Морриган» говорит. Не со мной, а со своими воспоминаниями. У него много воспоминаний, и когда он остается без дела, они возвращаются к нему снова и снова. Он что-то шепчет им, едва слышно, неразборчиво. Думаю, он очень одинок сейчас.

- Не думаю, что он одинок, - Дирк покачал головой, - У него, должно быть, полно работы сейчас.

- Это не та работа, что ему подходит. Он – мозг ребенка, выращенный в стеклянной пробирке. Он – мертвый мозг, который никогда не знал тела. Из такого может получиться только философ, а не счетная машинка.

Сложно было сказать, когда штальзарг шутил, а когда говорил всерьез. Возможно, он никогда и не был серьезен. Он был просто безумным осколком войны, одним из многих, завязших в теле самой истории.

- Дайте мне револьвер, Юльке.

Гранатометчик с готовностью протянул Дирку громоздкий двенадцатизарядный «Лефоше», поднятый с чьего-то тела. Дирк взял его, осторожно, как взведенную мину. Глаз Курта смотрел на него снизу, ничего не выражающий и равнодушный, как препарат анатомической кафедры, плавающий в растворе формальдегида. Дирк понимал, что несмотря на плачевное состояние «Висельника», на те жалкие останки, в которые обратилось его некогда могучее тело, Курт еще может послужить Чумному Легиону. Он был опытным и умелым бойцом, и его мозг, хоть и был поврежден, еще функционировал. Все, что может быть починено, должно вернуться в строй. Ему вспомнились отпечатанные на плохой серой бумаге листовки, которые он видел дома. Они болтались на стенах домов как нелепые театральные афиши, и среди трепыхающихся кайзерских «гусей»[3] пестрели лозунги – «Помни, победа куется не только на фронте! Не допускай расходования ресурсов. Все, что сломано, может быть отремонтировано». Все верно. Мертвецы Чумного Легиона были его собственностью. С которой он расставался крайне неохотно.

Дирк нажал на спусковой крючок трижды. «Лефоше» отозвался негромким сухим треском выстрелов, окутавшись грязно-серым облаком быстро тающего порохового дыма. Пули разметали остатки мозга, безнадежно разрушив его, теперь он походил на клочья бледно-синей набухшей губки. Глаз больше не двигался. Он все еще смотрел в лицо Дирку, но в глубине его что-то незримо изменилось. Теперь он видел что-то другое.

- Рядовой Курт Вернер погиб во время штурма, - сказал Дирк, глядя себе под ноги. Мысок правого сапога был заляпан кровью, бесформенное пятно уже начало темнеть, запекаясь, - Он был достойным солдатом и умер с честью, за нас и Германию. Да примет его Госпожа в своих чертогах со всеми полагающимися почестями.

«Висельники» молча кивнули, даже штальзарг шевельнул массивной, как валун, головой. Рефлекторное движение. В Чумном Легионе не было надгробных речей. И каждый из них знал, что когда наступит его черед, с ним обойдутся точно так же.

- Был ранен и отстал во время отступления, - подтвердил Мертвый Майор, - Убит противником в рукопашном бою. Большая потеря для «листьев».

Дирк не стал ему говорить, что ложь здесь бесполезна. Тоттмейстер Бергер мог проникнуть в мысли каждого из них легче, чем ложка проникает в мягкое фруктовое пюре. Вещь не может лгать своему хозяину.

- Двигаемся дальше, - сказал он будничным тоном, отбросив ненужный более револьвер, - У нас много работы, «Висельники». И мне кажется, что мы уже близко.

[1] Битва при Капоретто – сражение между австро-немецкими и итальянскими войсками октябрь 1917 — декабрь 1917.

[2] “Tott und Tabu” (нем.) – «Мертвецы и табу». Реально существовавший труд З.Фрейда назывался “Totem und Tabu” – «Тотем и табу».

[3] Изображение «кайзерштандарта» включало в себя геральдических орлов кайзера Вильгельма.