В тёмные времена чисты только мертвецы.

Фредерик Бегбедер

Позицию «Гочкисса» они обнаружили через несколько минут. Здесь, в мире кипящей земли и черно-серого неба, время текло иначе, и каждая минута заключала в себе бездну времени, поэтому Дирку показалось, что они идут бесконечно долго. Орудие обнаружил Жареный Курт, который доложил, что «Гочкисс» продолжает вести огонь, хоть и не понятно, по чему – все штурмовые взвода «Веселых висельников» давно укрылись в траншеях, а отряд Крамера, не получив условленного сигнала, должен был еще оставаться на позициях двести четырнадцатого полка. Жареный Курт предположил, что чертовы французы палят наугад, стараясь создать огневую завесу, препятствующую введению в прорыв дополнительных штурмовых частей. Это звучало логично, но Дирк подумал, что у пуалю сейчас должно было быть много других забот.

- Батарею надо подавить, - сказал он решительно, - По кому бы она ни палила. Это очевидно.

- Она рядом, - сказал Жареный Курт, - Я видел ее под боком, когда выбрался наверх. Оттого и задержался немного – наблюдал.

- Много людей?

- Этого не знаю, но десяток точно будет. Там три «Гочкисса», с учетом заряжающих и наводчиков… Наверно, дюжина. Может, больше.

Дюжина французов, которые наверняка догадываются об их скором визите. На пять «Висельников», которые уже успели достаточно разогреться для хорошего боя. И желали отомстить «Гочкиссу» за тех, кто не дошел до траншей. С точки зрения Дирка, это была хорошая арифметика.

Батарею они застали врасплох. Юльке метнул одну за другой сразу три гранаты, но в этот раз они не стали дожидаться, когда грохот за земляной стеной возвестит о начале штурма – сразу бросились вперед. Доспех был надежной защитой от осколков, лишь близкий разрыв мог повредить телу под ним. Но затея все равно выглядела рискованной. Орудийная батарея – это не пулеметное гнездо, это небольшая крепость со своим гарнизоном, которая способна в течение долгого времени удерживать оборону, с какой бы стороны ни приближалась опасность. А трех «Гочкиссов» было достаточно для того чтобы превратить в мертвое железо несколько танковых взводов. Но сейчас их литые стволы смотрели в сторону оберста Мердера, и ничем не могли помочь обороняющимся, когда «Висельники» ворвались внутрь.

Стоявшие в охранении погибли первыми. Они должны были оборонять подход к батарее, но не смогли спасти даже собственные жизни. Возможно, это будет главным источником мук для их душ в течение вечности. Ручной пулемет не помог им, как не помог и крик, который один из них успел издать перед смертью – прежде чем кистень в руках Жареного Курта с глухим чмоканьем коснулся его уха и, поворочавшись, натужно вышел оттуда, рассыпая за собой содержимое французского черепа. Второй мог продлить свою жизнь на несколько секунд, если бы догадался отскочить. Но вместо этого он прижался к пулемету, словно кусок холодного металла мог его защитить. Он даже не пытался стрелять, просто сросся с ним, схватившись, как утопающий за спасательный круг. Наверно, не единожды командиры внушали ему, что пулемет – это надежная штука, которая может тебя защитить от чего бы то ни было, даже от аэроплана. Но она совершенно бессильна, когда мертвец с оскаленными зубами, в серой стальной броне, вдруг вырастает перед тобой из-под земли. Удар палицы Дирка угодил ему по затылку, отчего с головы слетела каска, а сама голова безвольно закачалась на раздробленной шее.

Толль со своим огнеметом остался прикрывать тыл. На орудийной батарее должно было быть полно снарядов, и Дирк не хотел чтобы огненный язык лизнул снарядные ящики. Он видел, что иногда бывает из-за этого.

Дирк отшвырнул с дороги безвольно обнимающего пулемет мертвеца и шагнул внутрь импровизированного бастиона, из которого доносилось утробное уханье пушек. За его спиной следовали Жареный Курт и Майор.

И только внутри они поняли, куда попали.

Французов было много, не десять и не дюжина, как они предполагали. На батарее собралось не меньше взвода. И в короткое мгновенье, когда все они застыли, застигнутые врасплох взрывами и криком умирающего, Дирк подумал, что из этой драки «Висельники» могут и не выбраться. Мысль была сухая, рефлекторная, и он не обратил на нее внимания. У орудий стояла обслуга, кто-то наводил ствол, кто-то еще держал в руках снаряд, офицеры сжимали трубки полевых телефонов, слушая доклады артиллерийских наблюдателей – но все глаза теперь были устремлены на «Висельников». На фоне синего французского сукна серая сталь выглядела не просто контрастно, она казалась цветом другой планеты. На них смотрели все, и эта непонятная, гнетущая, тяжелая пауза, длившаяся немногим более секунды, словно запечатлела всех их на невидимом холсте мироздания, заставив Дирка запомнить каждое лицо и каждую фигуру.

На полу лежали несколько раненных, зацепленных осколками. У одного рукав превратился в кроваво-грязную тряпку, другой хныкал, как ребенок, весь лоб у него был покрыт царапинами и веко с одного глаза сорвано, обнажая мутный, как сваренное яйцо, белок. Кто-то застыл с винтовкой в руках, пытаясь переставшими гнуться пальцами вставить снаряженную обойму. Какой-то молодой парень с повязкой санитара вытащил штык-нож и сам с удивлением и ужасом уставился на лезвие – точно пытаясь соотнести его и замерших «Висельников». Пожилой унтер с тонкими седыми бакенбардами поправляет фуражку. Видно, что этот жест он делает автоматически, просто руки, не получившие приказа от парализованного удивлением и страхом мозга, выполнили то, что выполняли обычно. Дирк услышал негромкий металлически «дзынь» - это чья-то полупустая фляга выпала из руки и ударилась о снарядный ящик. Звук этот был очень тих, но в эту секунду короткий звон казался громче грохочущих вокруг снарядов.

Секунда полной пустоты в обжигающем хаосе боя.

Ее хватило Дирку, чтобы понять – отступление невозможно. Этот паралич не будет продолжаться вечно, и стоит только французам увидеть спины, это станет концом всей группы. Даже если кто-то и избежит пули в затылок, его забросают гранатами. Без малого тридцать человек – все готовы и с оружием в руках. Эти не будут колебаться.

Дирк понял, что должен сделать. И если бы мейстер сейчас был в его мозгу, он бы улыбнулся.

- Вперед! – взревел Дирк так, что от него отшатнулись те, кто стоял ближе всего, - «Висельники», за Смерть! Отправим их в ад!

Дальше не требовалось ничего говорить, потому что тело начало действовать. В этот раз его уже не вела воля тоттмейстера, в его пустых жилах текло нечто куда более приятное. И несоизмеримо более древнее. Яд самого Каина, отфильтрованный и концентрированный тысячами поколений. Ствол ружья приподнялся, точно живой, и уставился по направлению к самому большому скоплению французов. Странный паралич уже прошел, и Дирк видел холодный блеск металла, прятавшийся прежде в кобурах и ножнах. Револьверы, карабины, булавы, траншейные ножи, цепи, кастеты, пики, гранаты, ручные пулеметы, стилеты, зазубренные крюки, багры, даже какое-то подобие короткой алебарды – он слышал голос чужого оружия, скрипучий и шероховатый, как пальцы скелета, скользящие по гробовой доске. Но все, что отличало сейчас живого от мертвеца, заключалось в том, что Дирк успел на секунду раньше.

Сдвоенный выстрел ружья подбросил руку и расколол тишину на куски. Кусков этих было много, они разлетелись во все стороны, как осколки разбитого зеркала, и в каждом из них был свой звук. Удивленный вскрик. Звон револьверного ствола, задевшего пряжку ремня. Шумный выдох. Хруст костей. Хлопок выстрела. Яростный выкрик. Хлопанье – точно тряпку молотило на сильном ветру. Предсмертный хрип. Дирк услышал каждый из этих звуков и подумал, что это мгновенье тоже растянется надолго, но он ошибся, потому что вокруг него все стало происходить очень быстро.

Выстрел прорубил просеку в толпе. Французы стояли кучно, и каждая картечина нашла свою цель. Кто-то завизжал, вскидывая руки к кровоточащему лицу, кто-то молча рухнул, превратившись из человека в синем мундире в неподвижный мешок еще дымящегося тряпья. Но Дирк уже не смотрел на них. Отбросив бесполезное ружье, он перехватил правой рукой палицу и устремился в самую гущу, не оглядываясь по сторонам. Он знал, что Жареный Курт и Майор поддержат его, но времени, чтобы убедиться в этом, у него не было.

Не было его и у противника.

Первый француз шагнул к нему сам, поднимая «колотушку» и Дирк подумал, что этот парень вряд ли хоть раз бывал в рукопашном бою. В хорошем рукопашном бою, похожем на внутренности грохочущей мясорубки. Никто не поднимает оружие так высоко и не делает таких длинных шагов. Наверно, лягушатник решил, что траншейный бой – это что-то вроде фехтовального турнира. У француза было время осознать свою ошибку, но не очень много – пока левый кулак Дирка, вспорхнувший снизу вверх, летел ему в лицо. Хлесткий удар, хруст костей или зубов, обмякшее тело, падающее как набравший ночной влажности сноп пшеницы, тяжело и мягко. Дирк уже повернулся к следующему. Этот был ловчее, но тоже не мастер. Наверно, у него не было наставников вроде Жареного Курта, которые вновь и вновь повторяли, что побеждает тот, кто бьет первым. Поэтому он не победил, а вместо этого сдавленно ухнул, когда стальные грани импровизированной булавы раздробили ему скулу, заставив глаз выскочить из глазницы, а ухо – болтаться лоскутом сырого мяса.

Впервые за долгое время – настоящий бой. Звенящий танец Госпожи Смерти, выбирающей себе новых кавалеров.

Кто-то, подобравшись сбоку, ловко огрел его по шлему топором, Дирк даже крякнул от неожиданности. Удар был хорош, и если бы пришелся по забралу, а не по темени, превратил бы нос мертвеца в котлету с хрящиком по-тьонвилльски, а то и вышиб бы челюсть. В рукопашной даже сталь не может дать тебе полной защиты. В голове у Дирка зазвенело, как в толстостенном казане, куда повар не глядя швырнул пару дюжин грязных вилок. Перед глазами проскочило несколько серых искр. Хороший удар. Но у его хозяина уже не было возможности признать это. Дирк левой рукой схватил его за локоть, мешая занести топор для еще одного сокрушительного удара. И изо всех сил сжал пальцы, ощущая под ними мягкое сопротивление чего-то упругого. То же самое, что сжать в кулаке непропеченный, но хрустящий снаружи кекс. Француз с топором вытаращил глаза, точно удивляясь тому, как быстро боль нашла себе дорогу в его теле и вонзила ядовитые когти-крючья в мозг, а потом закричал, забыв про болтающийся топор. Дирк, не отпуская того, что прежде было его локтем, рванул француза на себя, одновременно поднимая под углом правое колено. Звук, родившийся при столкновении шипованного наколенника с грудью неудачливого бойца, подсказал, что французов делают не из стали. А из чего-то более мягкого.

Теперь он не мог бы разобрать, где остальные «Висельники», даже если бы попытался. Потому что вокруг него уже не было отдельных людей, а было лишь мельтешение человеческих тел, быстрое, как спицы вращающегося колеса. Бездонный водоворот, в глубине которого спрятаны бритвенно-острые камни. И вода его давно перестала быть прозрачной, окрасившись алым соком спелых человеческих тел.

Дирк двигался, и тело отзывалось удивительно быстро и послушно. Это было приятное ощущение. Обычно оно настигает людей, слившихся со своей работой воедино. Когда кажется, что руки и ноги управляются не головой, а двигаются по собственным, только им понятным, траекториям. И движения тела вдруг порождают сложный неритмичный танец, в котором можно скользить бесконечно, ловя чьи-то удары, парируя и отбивая.

В безумной свалке боя, когда даже Дирк уже не понимал, где находится, он вдруг увидел Жареного Курта, который оказался совсем недалеко. Непобедимого «Висельника» повалили на землю и сразу трое или четверо французов сидели на нем сверху, пытаясь пробить шею и соединения доспехов своими кинжалами, похожими на панцербрехеры[1] старых, давно забытых, времен. Мимолетный поцелуй Госпожи, коснувшийся виска, подарил Дирку длившуюся несколько мгновений иллюзию. Он вдруг увидел вместо осыпающихся земляных стен, подбитых досками и щитами, острые обломки замковой стены. Танец боя и смерти остался прежним, но теперь неуловимо изменился. На месте Жареного Курта он увидел поверженного наземь рыцаря в серых доспехах, который продолжал сражаться, залитый кровью своих врагов, и каждый его удар становился для кого-то последним. По нему ползали отвратительные уродцы в легких кольчугах, их кривые сарацинские ножи скрежетали по благородной стали, выискивая в ней слабину. Рано или поздно самый ловкий из них сумеет вогнать лезвие в глазницу шлема – и тогда серый рыцарь обречен. Он был сильнее всех их вместе взятых, но упав, сделался хорошей мишенью. Иллюзия быстро рассыпалась, он опять увидел осатаневших французов и грязные стены траншеи. Дирк, прорубаясь сквозь шевелящийся вокруг него и под ним живой заслон, подумал, что и тысячу лет назад могло происходить точно то, что происходит сейчас. Меняются декорации, но сцена всегда остается на месте. Впрочем, тысячу лет назад магильеры еще не состояли на службе у императора. А были лишь отвратительными ворожеями, скрывавшимися от людей в пещерах и штольнях. Дирк отложил эту мысль до тех времен, пока не вернет Жареному Курту должок.

Несколькими ударами расчистив пространство перед собой, он рубанул одного из французов по спине. И услышал, как тело того треснуло – точно панцирь вареного рака в никелированных щипцах. Француз переломился пополам, оказавшись вдруг в немыслимой позе, и пропустил тот миг, когда на его лицо упала тонкая узкая тень. Кинжал самого Курта вошел ему в глазницу и, упершись в кость, развалил голову на две неровные половины. Дирк получил несколько ударов в спину, напоминающих о том, что у него есть и свои противники, но решил, что помочь «Висельнику» сейчас важнее.

Француз, тыкавший кинжалом в шею Курта, попытался откатиться в сторону, но зацепился полой кителя за наплечник и встретил свою смерть негромким криком, даже не попытавшись отсрочить ее. Жесткий боек палицы снес ему плечо вместе с ключицей, а затем и весь бок, расшвыряв вокруг сломанными спичками осколки ребер. Вряд ли он прожил после этого хотя бы полминуты. Третьего Жареный Курт добил сам – ударил растопыренными пальцами в живот. Даже будь на французе литая кираса, она не спасла бы его от подобного удара. Француз, забыв про кинжал в кулаке, взвыл и отскочил, но лучше бы он этого не делал – из его живота растянулась влажная красная гирлянда, в которой виднелись белые, как мучные черви, кольца. Наверно, этот человек умер от страха. Лишь взглянув вниз, чтобы понять, что за нить удерживает его возле «Висельника», он свалился, как подкошенный. Жареный Курт, сбросив в себя еще нескольких быстрыми ударами ладоней, от которых у его противников трещали и лопались кости, вскочил на ноги, и кинжал в его руке влился негромкой, но отчетливой жужжащей нотой в хаотично гремящий оркестр боя.

Что было дальше Дирк уже не видел, потому что в этот момент земля под ногами вдруг встала дыбом, взметнулась вверх – и его швырнуло куда-то в сторону, а потом впечатало в стену с такой силой, что голова едва не оторвалась от туловища вместе со шлемом. Это было словно безумное землетрясение, в центре которого он оказался. На несколько секунд он выбыл из боя, совершенно дезориентированный – в голове мелькали желтые хвосты комет, и он боялся пошевелиться, опасаясь услышать хруст собственных костей, перемешавшихся внутри панциря. Это было похоже на удар паровоза и, различив сквозь желтые сполохи глубокую вмятину на литом нагруднике, Дирк подумал, что ничем другим это и не могло быть. Разве что выстрел пушки был способен отшвырнуть «Висельника» в полном доспехе так легко, словно это была вырезанная из дерева кукла. Но все три «Гочкисса» сейчас стояли неподвижно, их начищенные толстые жала, отливающие медью, смотрели в другую сторону. Сейчас они были похожи на металлических животных, всеми забытых и брошенных. Дирк попытался подняться и с удивлением обнаружил, что хотя бы некоторые кости уцелели. По крайней мере, он смог оторваться от земли, в которую его вмяло, как цукат в сдобное тесто. А потом он понял, кто его ударил.

Этот пуалю оказался не просто велик. Он был настолько огромен, что окажись рядом с ним Лемм, возвышавшийся на голову над любым «Висельником», и то показался бы коротышкой. Трудно было поверить, что природа могла соорудить нечто подобное, но Дирк видел зримое подтверждение – и сейчас оно готовилось превратить его в кровавую лепешку – вроде тех, что остаются от прихлопнутого комара на стене.

Француз был ростом со штальзарга, если не больше, его гипертрофированное тело казалось отекшим и непропорциональным из-за мышц, и в нем не было красоты атлета, напротив, оно могло принадлежать только цирковому уродцу. Слишком неестественное сложение, какого не бывает даже у великанов вроде Лемма. Как будто кто-то взял человека и закачал в его плоть десятки литров жидкости, отчего она взбухла настоящими бурдюками. Лицо его тоже было не вполне человеческим. Все его черты словно подверглись чудовищной нагрузке еще в утробе матери, хрящи и кости выглядели спрессованными, слипшимися друг с другом. Как вылепленное ребенком из мягкой глины лицо, которое от сырости подтаяло и слиплось в кашицу. Огромная неровная челюсть, выпирающая с одной стороны, под коричневатыми губами видны зубы, которые могли принадлежать лошади, но не человеку – треугольные, желтые, упирающиеся друг в друга. От носа в этом лице был лишь провал, как у старого сифилитика, провал с двумя раздувающимися в розовом мясе ноздрями, зато глаза удались лучше всего. Широко посаженные, один немного выше другого, они уперлись в Дирка, и казались наполнены чем-то белесоватым и неоднородным, вроде застоявшегося молока. И еще в них была злость. Много злости.

Первой мыслью Дирка, которая появилась в звенящей от соприкосновения со стеной голове, была – «Черт возьми, где они нашли мундир для этого пугала?». Он был уверен, что ни один французский интендант не держал в хозяйстве ничего подобного. Синее сукно вздувалось и трещало, под ним переливались и опадали бурдюки мышц. Вторая мысль, более осознанная – «Где он был до этого?». Дирк был уверен, что в расположении батареи не видел ничего подобного. Значит, отвратительный великан укрывался где-то в отгороженных от орудий позициях, явившись на шум схватки. Не удивительно – кто потерпит такого увальня в и без того тесном пространстве…

И только потом пришла третья, самая главная мысль – о том, что спустя секунду думать уже будет некому.

Дирк оттолкнулся ногами от стены, подняв фонтан земли и щепок, и откатился в сторону. Тяжелая броня не была создана для гимнастических упражнений, сталь обиженно зазвенела, вспахивая шипами настил пола. Но все-таки он успел – потому что рядом с ним в землю ударило что-то огромное, тяжелое и стальное. Земля под Дирком резко встрепенулась, отчего он подлетел на несколько сантиметров вверх. Как снаряд тяжелой гаубицы с дефектным взрывателем, который не взорвался, но пробил глубокую шахту. Но это был не снаряд, что-то другое. Вокруг Дирка внезапно обнаружилось много свободного места. Полминуты назад он был стиснут со всех сторон чужими спинами и плечами, теперь же оказался в центре своеобразного пустыря. Французы отступились, не желая мешать своему гигантскому сослуживцу. Никто не хотел угодить под удар, от которого после человека останется не больше следов, чем от раздавленного дождевого червя. Дирк нашел взглядом Жареного Курта – тот уже поднялся, но сейчас был сжат серо-синими мундирами со всех сторон, и даже его кинжал, вспарывающий их ткань легче, чем портновские ножницы неудачную заготовку, сейчас не мог помочь ему выбраться из этого месива человеческих тел. Мертвого Майора Дирк не видел, но, судя по звукам, доносившимся сзади, сейчас он тоже был занят.

Француз-великан поднял свое оружие для нового удара. И Дирк не удивился, увидев огромный молот. Этот молот был взят не из ближайшей кузницы – потому что человек, сколь силен бы он ни был, не может орудовать чем-то подобным. Эта штука должна была весить не меньше полутоны. Полтонны отлитой из стали смерти на длинном древке. Не лучшее оружие для боя в тесных траншеях, но поражающая сила, не оставляющая после соприкосновения ничего живого, должно быть, позволяла мириться с его недостатками.

Исполин глухо и недобро заворчал, поспешно изготавливая молот для нового удара. Дирк поднялся на одно колено, ноги ощутимо пошатывались. Если бы им управлял тоттмейстер, было бы легче. Но Бергер был занят, и обращаться к нему значило терять то время, которое осталось в его распоряжении. Последние его крупицы. Француз скрежетнул зубами от натуги – даже для такого невообразимого здоровяка усилие требовалось недюжинное – и над головой Дирка завис кусок стали размером с наковальню. Он понял, что возможности увернуться не будет. Слишком мало вокруг места, и слишком медленно восстанавливается после перенесенного удара тело. Будь он человеком из живой плоти, этот удар убил бы его, несмотря на доспехи, сотрясение контузило и разорвало бы все его внутренности, как у рыбы, оглушенной брошенной в реку гранатой. Дирк не был человеком из живой плоти, но даже его тело, питающееся силами тоттмейстера, было не всесильно.

Француз коротко выдохнул – и обрушил свое страшное оружие, тень от которого на мгновенье накрыла Дирка целиком. Небольшое солнечное затмение, которое не видел никто кроме него. Которое окажется последним из того, что он видел после смерти, но до полного прекращения существования.

Отскочить он не успеет, разум услужливо подсказал ему это. И Дирк сделал то, что еще был способен. Размахнулся палицей – счастье, что не выскочила из руки в падении – и встретил ею стремительно опускающееся древко, пытаясь отвести его от себя. Он не успел понять, получилось у него это или нет, потому что следующая секунда была наполнена грохотом, звоном, скрежетом и сумасшедшей тряской, в которой мозг был неспособен воспринимать собственное тело и его положение в пространстве. Казалось, тело Дирка разрубили на тысячи кусков, сложили их в большой сосуд и трясли изо всех сил. Он только понял главное – что каким-то образом еще жив, и это его удовлетворило.

Молот врезался в землю в нескольких сантиметрах от него. Не смести его траекторию удар палицы, доспехи лопнули бы, выжимая из щелей фарш, в который превратилось бы его тело. Дирк взглянул на палицу, которая помогла ему, и понял, что как оружие она ему уже больше не пригодится. Стальная рукоять толщиной в два пальца была изогнута под немыслимым углом, будто ее сунули под гидравлический пресс. «А ведь повезло, - мелькнула мысль, - Она могла просто разлететься на части».

Гигант на некоторое время потерял равновесие. Тяжеленный молот, отлетевший в сторону от намеченной точки, заставил его пошатнуться на неуклюжих непропорционально маленьких ногах. И дать Дирку несколько секунд для того чтобы вновь подняться.

Дирк бросил бесполезную изувеченную палицу и быстрым движением выхватил из поясных ножен траншейный нож. Он редко пользовался этим оружием, предпочитая держать противника на расстоянии, но сейчас это было все, что осталось в его арсенале. На худой конец он мог схватиться с этим дьявольским порождением и на кулаках, но в этом случае их силы были бы равны. А Дирк не любил предоставлять своим противникам преимущества.

Кинжал пел в воздухе, он двигался сам собой, и удерживающая его рука была лишь его продолжением, как парашют при осветительной ракете. Дирк даже не знал, куда он вонзится, оружие само выбирало себе цель, оставив сознанию решение более важных вопросов. Кинжал вошел в предплечье француза-великана, мягко, как в набитую подушку, лишь треснуло форменное серо-синее сукно. Рука была столь велика, что с другой ее стороны показался лишь самый кончик лезвия. Дирк нажал на рукоять, используя кинжал в качестве рычага – и треск сломанных лучевых костей подсказал ему, что великан не столь уж крепок, как можно было предположить.

Всего лишь плоть. А живая плоть всегда слаба.

Дирк вырвал кинжал, и вовремя – великан, бросив свой страшный молот, прижал к груди покалеченную руку, издав то ли рык, то ли глухой стон. Каким бы беспомощным ни был разум, заточенный в этой горе мышц, он был способен ощущать боль. А боли сейчас было много.

Увидев, что их Голиаф ранен и временно вышел из битвы, сразу трое французов устремились к Дирку со всех сторон. Теперь они не опасались гигантского молота и могли действовать в привычной им манере. И по тому, как они взялись за дело, Дирк понял, что это не вчерашние новобранцы. Слишком быстро и слаженно действуют. Они обступили его почти ровным треугольником, зажав между собой, и стоило ему развернуться к кому-то из них, как тот отскакивал, позволяя товарищам атаковать в спину. Хорошая тактика, и Дирк быстро оценил ее преимущества, получив несколько чувствительных ударов между лопатками и в поясницу. Он привык сражаться в траншеях, самая широкая из которых не превышала двух метров, и в подобных условиях, когда стороны чаще всего оказывались лицом друг к другу, бой в окружении был редкостью. Даже если штурмовую группу прижали с двух сторон – а такое иногда случалось – рядом всегда был товарищ, которому можно было доверить спину. Но у Мертвого Майора и Жареного Курта сейчас были свои заботы.

То, что эти противники не были новичками, было понятно и по их оружию. Никаких бесполезных штыков или саперных лопаток, у каждого было по боевому кайлу – подобию горняцких кирок с плоским острым клювом на одной стороне. Среди «Висельников» это оружие не получило серьезного распространения, в плотном порядке удобнее орудовать более компактным и управляемым инструментом. Наверно, Жареный Курт только посмеялся бы, увидев подобное, и подобрал бы для него какое-нибудь обидное слово. Но Дирку сейчас было не до смеха – ему удавалось подставлять под удары лезвий прочные наплечники, но первый же хороший удар в спину разворотит ему позвоночник.

Мерзкое ощущение – ощущать себя беспомощным, даже с оружием в руках. Тактика французов была отточена, наверно не в одном десятке схваток. Как наглые вороны, клюющие кота, они набрасывались с разных сторон, но всегда были слишком осторожны, чтобы увлечься и пропустить контр-атаку. Стоило Дирку устремиться к одному, как он тут же начинал вилять, переходя в гибкую подвижную оборону и отбиваясь прочным древком, усиленным стальными полосами. Траншейный кинжал – оружие ближнего боя, он не давал Дирку возможности размозжить наглецу голову, сметя защиту. Дирк был уверен в том, что быстрый натиск поможет ему подобраться достаточно близко и всадить лезвие в грудь французу – вокруг них билось множество людей, никто не сможет пятиться бесконечно. Но так же он был уверен и в том, что стоит ему увлечься одним противником, как двое других моментально обрушат ему на затылок и спину свои боевые кирки.

Раненный гигант все еще баюкал свою окровавленную руку, но в его неразборчивом бормотании слышалось еще что-то кроме боли. Скоро он оправится, может, не в достаточной степени, чтобы вновь схватить молот, но все же. Значит, действовать предстояло быстро.

Дирк атаковал одного из французов градом беспорядочных быстрых ударов. Тот привычно отступил, парируя большую часть кайлом, и двое его компаньонов ощутимо напряглись, выгадывая момент, когда спина Дирка будет представлять собой идеальную мишень. Жареный Курт учил «Висельников», что траншейный бой – это драка насмерть в подворотне, в которой нет ни стратегии, ни единого плана, рассчитанного на длительность более трех секунд. Только вихрь ударов, каждый из которых должен оказаться быстрее и сильнее ударов противника. Только стремительная атака, заканчивающаяся после того, как враг мертв. Но если бы Дирк всегда придерживался этих правил, вряд ли тоттмейстер Бергер сделал бы его командиром взвода.

Нанося удары правой рукой, левую он прижал к животу, поверх ремня. Вполне естественная поза человека, который защищает собственный живот. Наверно, об этом подумали и французы. Один из них скользнул ему за спину, держась в трех шагах позади и занося оружие для удара. Верное дело – так должно быть думал он сейчас на своем французском языке, глядя на беззащитную спину Дирка. А может, он думал о чем-то другом. Но наверняка он удивился, когда левая рука Дирка вдруг оторвалась от ремня и выстрелила в его сторону. Может быть, он даже увидел свою смерть, несущуюся к нему, и в его голове пронеслось какое-нибудь французское слово, символизирующее приход Госпожи.

Дирк метнул гранату почти не целясь, левой рукой и из неудобного положения, от живота. Такой бросок не может получиться хорошим – не попадешь и в амбар с десяти шагов. Но его цель находилась куда ближе.

Стальной цилиндр ударил француза в лицо, и вложенной в этот бросок силы оказалось достаточно чтобы сломить слабое сопротивление лицевых костей черепа. Его лицо превратилось в одну открытую рану, из которой торчала деревянная рукоять с так и не снятым предохранительным колпачком.

«Так вот что имеют в виду инструкторы ландвера, когда говорят новобранцам о том, что даже незаряженная граната раз в год способна убить», - подумал Дирк.

Следующий пуалю умер так быстро, что, наверно, к Святому Петру он попадет одновременно со своим приятелем. Он подобрался к Дирку слишком быстро, и слишком поздно понял, что человек в тяжелых доспехах тоже способен быстро двигаться. Быстрее обычного человека. Дирк подставил руку под опускающийся стальной клюв кайла. Этого француз не ожидал. Ни один сумасшедший не станет парировать подобный удар, пусть даже рукой в стальной перчатке – плоское лезвие в лучшем случае пробьет руку насквозь, а то и вовсе оторвет кисть. Правду говорят, эти гунны все безумны… Но Дирк не собирался встречать рукой удар острия. Одним быстрым движением он перехватил рукоять в самой верхней ее части, схватившись пальцами за рога боевой кирки и, отскочив в сторону, продолжил ее движение, начатое чужими руками. Дав ему часть собственной силы. Наверно, так себя ощущает дровосек, вложивший весь вес в удар колуном по бревну, который внезапно заметил, что никакого бревна нет, и топор по дуге приближается к его ногам. Удар вышел хороший. Лезвие вошло французу в пах по самую рукоять. Он широко открыл рот, словно большое количество воздуха могло погасить ту боль, которая резанула его изнутри. Дирк избавил его от лишних страданий, быстро чиркнув лезвием по шее. Француз уставился на багровый ручей, безнадежно испачкавший его форму. И рухнул быстрее, чем Дирк успел сделать следующий шаг.

Третий, забыв про хладнокровие, бросился бежать. Вступать в бой один на один с мертвецом он не желал, и вряд ли это было трусостью. Наверно, он мог даже уцелеть. В суматохе боя скрыться с обреченной батареи не составляло труда. «Веселые Висельники» перерезали едва ли половину всех сообщений между очагами сопротивления. Он мог забиться в какое-нибудь убежище и сдаться отряду Крамера, когда тот будет заканчивать уборку. И может после этого даже остаться в живых – если штурмовики Крамера к тому моменту достаточно насмотрятся на искромсанные тела. Конечно, лагерь для интернированных вряд ли отличается в лучшую сторону от жизни в окопах, но… Однако этот парень, должно быть, приглянулся Госпоже. Для бегства он выбрал неудачный путь – мимо орудующего топором Мертвого Майора. Бегущую на него фигуру в синем мундире тот принял за атакующего. И перерубил пополам одним коротким взмахом руки.

Звероподобный француз, чья рука была похожа на вывороченный корень с отростками обнаженных костей, еще не оправился окончательно от раны. И не удивительно – обычного человека подобная боль скорее всего лишила бы чувств. Но не подобное существо. Он разглядывал Дирка с высоты своего почти трехметрового роста, и за белесыми глазами легко угадывалась мысль, завладевшая его примитивным мозгом. Стоит ли еще раз нападать на эту странную серую букашку, которая умеет причинять такие неприятные ощущения?

- Давай, - сказал ему Дирк, прочистив горло, - Иди сюда, жабье отродье.

Похожее на тролля существо в синем мундире ощерилось, обнажая желтые неровные зубы. Вряд ли оно понимало немецкий, или вообще было способно понимать речь другого человека, но смысл оно уловило безошибочно. Что ж, два человека всегда могут понять друг друга. Даже если ни один из них не является человеком в полном смысле этого слова.

Во втором раунде Дирк не собирался отдавать инициативу своему противнику. Даже без молота этот великан представлял собой опасность, и опасность смертельную. Дирк бросился на него, держа кинжал обратным хватом, острием вниз. Опущенное предплечье мешало противнику видеть лезвие и угадывать, куда именно оно направлено. Не последнее дело, если ты собираешься вспороть противнику живот, как туго натянутую поверхность полкового барабана.

Дирк знал, что успеет. Великан был слишком медлителен, как и всякое существо, наделенное подобной силой. Даже если он сумеет разгадать маневр «Висельника», раненная рука помешает ему вовремя отреагировать. Но будет поздно, потому что сталь рассечет его необъятное брюхо, выпуская наружу внутренности. Каким бы он ни был сильным, это убьет его.

Но плану не суждено было осуществиться. Кто-то вдруг выдернул из-под Дирка землю и он ощутил себя пулей, покидающей дульный срез – вокруг в вихре закрутились куски неба, людей и траншеи. Он пытался как-то извернуться, чтобы смягчить падение, но это сложно сделать, когда не понимаешь собственного положения в пространстве. Ему оставалось только сгруппироваться, чтоб встретить удар без лишних повреждений вроде сломанных конечностей.

Удар пришелся в плечо, и Дирк успел этому обрадоваться – приземлись он на голову, пожалуй даже толстый шлем не спас бы его от переломанных позвонков. Но радость была кратковременна. Заключенной в сбивший его удар силы было достаточно, чтобы пронести его еще несколько метров по земле, задевая тела мертвых и еще живых французов. Рядом кто-то закричал от боли – должно быть, тело «Висельника» в стальном доспехе, использованное в качестве снаряда, чувствительно задело его, а то и переломало половину костей. Но для злорадства времени уже не оставалось. Последние метры Дирк проехал на животе. Когда он смог остановиться и поднять голову, оказалось, что в шлеме полно земли. Не удивительно, учитывая что он пропахал половину траншеи забралом. Земля была в глазах, в носу, скрипела на зубах. Дирк ударил себя латной перчаткой по шлему, чтобы хоть частично избавиться от нее. Когда ты живой человек и твои слезные железы работают, как у живого человека, пыль в глазах неприятна, но и только. Но в противном случае она может ослепить тебя на несколько минут. Дирк понимал, что в течение нескольких секунд он будет абсолютно беззащитен. И, судя по тому, с какой скоростью орудовал гигант, этих нескольких секунд должно хватить ему.

- Юльке! – крикнул Дирк, стараясь перекричать крики, звон, треск и глухие звуки ударов рукопашной, окружившие его сплошным кольцом, - Залп! Залп!

Он надеялся на то, что Юльке остался на своем месте. Гранатометчик мог поспешить на шум боя, чтобы помочь своим. Вполне объяснимое желание и для живого человека, и для мертвеца. Мало кто способен оставаться на месте, позволяя приказу сдерживать себя, и в то же время слыша, как твои сослуживцы гибнут в страшной сече, лишенные помощи и поддержки. Но одной из главных черт всякого гранатометчика была хладнокровность. Иногда она требовалась более, чем самый выверенный глазомер. И Дирк хотел верить в то, что Юльке не оставил своего места.

- Залп! Залп!

Дирк перевернулся на бок, когда вновь ощутил противодействие чудовищной силы. Но в этот раз она не собиралась отшвыривать его. Она стремительно подняла его в воздух, и краткая секунда полета обернулась скользким приступом тошноты, обвившим желудок. Дирк попытался вырваться, но с тем же успехом можно было спорить с законом притяжения. Он ощутил едкий запах чужого тела, неприятный, как подтухшая капуста. Француз и в самом деле не терял времени. Он схватил Дирка здоровой рукой поперек туловища, пригвоздив обе руки к торсу, и теперь прижал его к своему огромному животу. Дирку показалось, что он слышит гудение стальных мышечных волокон, когда рука гиганта напряглась, чтобы раздавить его. У этого чудовища была сила гидравлического пресса, нагрудник тревожно заскрипел. Подобный скрип обычно слышат подводники, находясь на большой глубине – это исполинская тяжесть воды сдавливает их тонкую стальную скорлупу. Теперь это слышал и Дирк. В любой ситуации он старался трезво оценивать свои шансы, и сейчас понимал, что времени у него осталось совсем немного. Если хватка не ослабнет, литой нагрудник просто сомнется, раздавленный этой страшной силой, с которой невозможно совладать. А вместе с ним окажется раздавленным и его тело.

На выручку Дирку пришел Мертвый Майор. В него самого вцепилось несколько французов, болтавшихся на нем словно псы на медвежьей туше. Мертвый Майор, не обращая на них внимания, бросился на помощь командиру. Топор в его руках был погнут, точно побывал на наковальне, но «Висельник» держал его крепко, и уже заносил над головой, чтобы одним ударом отправить отвратительное чудовище в те места, из которых оно появилось. Как и Дирк, он был обманут кажущейся неповоротливостью противника. Дирк крикнул ему, предупреждая, но поздно – великан, быстро повернувшись, встретил Мертвого Майора ударом локтя. Звук этого удара походил на тот, что случается, когда орудийный снаряд соприкасается с танковой броней. Утробный стальной звон, столь низкий, что у всякого, оказавшегося поблизости, начинают ныть и вибрировать корни зубов. Этот удар отправил Мертвого Майора в воздух, приподняв над землей на добрых полтора метра. Французам, которые висели на нем, пытаясь проткнуть ножами, пришлось еще хуже – когда Мертвый Майор врезался в стену, оставив в ней приличных размеров вмятину, некоторые из них лопнули кровавыми медузами.

На помощь Жареного Курта рассчитывать не приходилось, французы зажали его в углу, беспрерывно атакуя. Они действовали слаженно и в полном соответствии с общепринятой тактикой – штурмовую группу надо разбить на части и уничтожать их одну за другой, начиная с самой опасной ее составляющей. Дирк попытался выбраться из смертельных объятий французского великана, но это было равносильно попытке разорвать свое туловище пополам. В его противнике была заключена сила, превосходящая даже его собственную. Сила, невозможная для обычного смертного. Прижатый к его огромной груди, Дирк слышал мерные удары сердца в ней. Кто бы ни наградил этого выродка чудовищной силой, это была не Госпожа, в этом он не сомневался.

Сталь доспехов заскрипела и поддалась, прогибаясь внутрь. Ей оставалось совсем немного. После чего она сомнется, раздавив тело, заключенное в сером доспехе. И он даже не почувствует боли, когда его кости и внутренности превратятся в подобие однородных мясных консервов.

Дирк резко откинул голову назад, надеясь стальным затылком шлема размозжить противнику лицо, но тот был слишком хитер или слишком опытен, чтобы попасться на подобный прием. Зато Дирк увидел скользнувшие в небе короткие серые тени. Их было много, пять или шесть, и они неслись над землей бесшумно, параллельным курсом, как странной формы птичий косяк. Дирк еще не понял, что это, а тело уже отреагировало, быстро опустив голову вниз. В некоторых вещах тело разбиралось куда лучше медлительного разума.

Небо над ними разорвалось несколькими резкими хлопками, которые на короткий миг заставили все прочие звуки отступить. А потом пролилось вниз страшным стальным дождем.

Дирк слышал, как закричали французы, прижавшие к стене Жареного Курта. И видел, как форменное синее сукно их мундиров на плечах и спинах обращается рваной бахромой, сквозь которую можно рассмотреть развороченные мышцы и обнаженные кости. Смерть хлестнула сверху, и под ударом ее лап вскипела земля в траншее – словно по ней, как по устью пересохшей реки, вдруг устремился сметающий все на своем пути поток. Деревянные щиты трещали и рвались на части. Маскировочные сети превращались в лоскуты, парящие в небе подобно морским скатам. «Гочкиссы» тревожно зазвенели на своих позициях, задетые невидимыми когтями. Плоть поддавалась им куда легче.

Дирк тоже ощутил прикосновение стального дождя, его доспехи загудели, отражая десятки одновременных попаданий. Как кастрюля, в которую бросили горсть фасоли. Хорошо, что он успел опустить голову, иначе несколько осколков могли попасть в глазницы шлема. Осколков было много, Юльке метнул не меньше полудюжины гранат, рассчитав время запала таким образом, чтобы те взорвались в воздухе, накрывая все находящиеся на позиции лавиной осколков. Все живое, что не успело скрыться, оказалось на пути у этой лавины, и теперь агонизировало. Граната не предназначена для того чтобы убить человека. В этом механизме заложена другая цель. Сотни высвобожденных взрывом осколков ищут незащищенную человеческую плоть и рвут ее десятками глубоких порезов, превращая в лохмотья одежду и то, что укрывается под ней. Их силы недостаточно, чтобы пробить каску, но они находят уязвимые места, которых так много в человеческом теле, и превращают его в кричащую от боли куклу, истекающую кровью и неспособную взять в руки оружие. Такой человек перестает быть солдатом.

Дирк почувствовал, что сила, пытавшаяся превратить его в лепешку, слабеет и, воспользовавшись этим, освободил одну руку. Он ударил локтем назад, вслепую, туда, где должен был находиться живот великана. И по тому, как вооруженный шипом локоть ушел в слой чего-то плотного, но податливого, понял, что попал.

Великан заревел от боли, и этот рев, проникая в уши, грозил разорвать голову на черепки. Он выпустил Дирка, «Висельник» упал на землю, быстро разворачиваясь для следующего удара. Гранаты Юльке не пощадили чудовище, сняв с его головы половину скальпа, теперь висящую кроваво-красной тряпкой на лице. Там, где прежде был лоб, виднелась покатая обнаженная кость, и Дирк машинально отметил, что даже строение черепа у этого великана не похоже на человеческое. Один глаз исчез, вместо него остался хлюпающий серый провал, внутри которого можно было различить остатки роговицы. Могло показаться, что глаз попросту лопнул и втянулся сам в себя. Левую щеку срезало осколками, лицо великана было искажено уродливой ухмылкой вроде тех, которые обычно рисуют на огородных пугалах.

Любой человек на его месте уже впал бы в спасительный шок, обратившись бесчувственным телом. Но запас жизненных сил этого француза, который явно не принадлежал к обычным людям, казался безграничен. Наверно, он был способен биться, даже лишившись рук и ног.

Но этот бой ему не выиграть. Потому что любое живое создание, сколь сильно оно ни было, не в силах сопротивляться слугам Госпожи. Жизнь слаба, и эту слабость она вдыхает во все свои творения. Жизнь боится боли и ран, ее хрупкая красота совершенства легко разрушима и непостоянна. Если бы мертвые существа были способны к эволюции, на всей планете не осталось бы ни единого дышащего организма.

Кроме силы и выносливости Госпожа дает своим слугам кое-что еще.

Дирк попытался нащупать кинжал и понял, что того больше нет. Он потерял свое последнее оружие. Вокруг него валялись французские мертвецы, искалеченные «Висельниками», и их арсенал был к его услугам. Дирк подхватил было длинный узкий кинжал, чья рукоять, должно быть, еще хранила тепло чужой руки, но передумал. Таким жалом не взять огромную тушу, разве что если разделать, подобно мяснику, каждый ее сустав. Слишком много жизненных сил. Чертовски, необъяснимо много.

Француз издал очередной страшный рык, звучащий еще менее человечески из-за разорванного рта, и тяжелой быстрой поступью вновь устремился на лежащего Дирка. Все прочее его сейчас не интересовало. В том месте, куда угодил локоть «Висельника», немного повыше широчайшей портупеи, в синем мундире образовалось отверстие, достаточно большое, чтобы просунуть туда руку. Но эта рана тоже не беспокоила гиганта, он двигался почти так же легко, как и прежде. Он был слеплен из жесткого теста, не из того, которое обыкновенно отпускается на простых людей. Если даже это не смогло его остановить, лишь немного замедлить, жизненная сила гипертрофированного тела и подавно была неимоверной. Дирк отбросил кинжал – здесь этот инструмент едва ли принесет пользу. Другая его рука нащупала револьвер, чей шнурок еще тянулся к мертвому офицеру, точно пуповина, связывающая их. Тоже не годится, легкие пистолетные пули не в силах причинить серьезный урон подобному человекоподобному чудовищу.

Глядя, как оно неумолимо приближается, переставляя свои непропорциональные ноги-колонны, Дирк понял, что времени у него совсем мало. Ему нужно оружие – любое оружие. Он слепо зашарил вокруг себя ладонями, пытаясь найти хоть что-то соответствующее. Дважды переходившие из рук в руки траншеи и раньше не содержались в образцовом порядке, теперь же пол был завален обломками, мусором и человеческими телами. Куски ограждений, мотки колючей проволоки, посуда, снаряженные обоймы, каски, газетные листы, катушки проводов, растрепанные карты, походные рюкзаки, лопатки, фляги, обрывки камуфляжных сеток – все это смешалось в бессмысленное нагромождение, в котором невозможно было различить ни единой отдельной вещи. Зыбкое и бесполезное месиво, которое всегда воцаряется там, где порядок уступает место хаосу боя. Ударившись о боковину какого-то ящика, Дирк собирался было оттолкнуть его, мысленно считая оставшиеся до столкновения с гигантом секунды. Но, случайно коснувшись его содержимого, передумал. Новый инструмент, который удобно лег ему в руку, был массивен и непривычен, но настоящий солдат способен управиться с любым инструментом. Даже самым непривычным.

Дирк даже не попытался уклониться от встречи с ревущим от ярости гигантом. Вместо этого он выступил вперед и позволил этой первобытной сокрушающей силе врезаться в него. Это было похоже на попытку остановить несущийся на всех парах трехтонный грузовик. Дирк услышал, как хрустнули под сталью его собственные кости, и понадеялся, что они остались целы. «Висельник» и гигант врезались в стену вместе, слившись воедино, точно гротескное и отвратительное подобие Богемских Сестер[2]. На несколько секунд Дирк перестал видеть противника – поднятые им облака из земли и пыли накрыли траншею, заполнив ее непрозрачным коричневым туманом. Но сейчас ему не требовалось зрение. После очередного сильнейшего удара мир еще трясся, как в беззвучном землетрясении, и собственные движения казались слабыми и неуверенными, но Дирк не стал ждать. Оттолкнувшись ногой от разрушенной стены, он резко подтянулся, мгновенно оказавшись прижатым вровень с французом. Теперь их головы были на одном уровне, и даже в кипящей горячке боя Дирк ощутил секундный приступ тошноты, когда забрало его шлема оказалось прижато к чужому разорванному лицу, из ощеренного рта которого свисали липкие канаты алой слюны и осколки огромных зубов.

Дирк поднял правую руку с зажатым в ней оружием и резко опустил ее на грудь гиганта. Под латным кулаком хрустнуло, когда продолговатый предмет вошел сквозь податливую мягкую кожу и жировую прослойку в тело французского Голиафа. Тот заворчал, видимо боль сумела проскочить в его отгороженное от могучего тела едва брезжащее сознание, и отчасти задеть его. Гигант уставился на странную стальную занозу, засевшую немногим ниже ключицы. Ее идеально ровное тело имело цилиндрическую форму, а в торце располагался небольшой бронзовый глазок. Должно быть, гигант решил, что это очередная разновидность человеческого оружия, слишком маленького и слабого, чтобы навредить ему. А может, он ничего не решил, потому что его сознание было слишком слабо для того чтобы делать выводы и анализировать окружающие события. Поэтому он, забыв про висящего на нем Дирка, просто потянулся здоровой рукой, чтобы вытащить из своего тела этот неприятный предмет, который причинял ему боль. Не подозревая, что на свете существуют вещи вроде трехфунтового пушечного снаряда.

Дирк сжал пальцы в кулак, коротко размахнулся, и ударил прямо в аккуратную окружность капсюля. Сперва ничего не происходило. Ему показалось, что прошло уже несколько секунд, а порох в металлической гильзе даже не думает воспламеняться. Возможно, отсыревший снаряд или…

Сотрясение оказалось столь сильно, что сознание Дирка отключилось на какое-то время. Даже мертвецы могут падать без чувств. Почти четыреста грамм бездымного пороха, превратившиеся в голодный огонь внутри металлической гильзы в полуметре от него, породили достаточно мощную взрывную волну для того чтобы мертвый мозг тряхануло в черепной коробке, заставив окружающий мир пропасть в черно-алой вспышке. Дирк ощутил, что его тело куда-то медленно падает, точно засасываемое черной воронкой, чей жадный рот распахнулся посреди усеянной мертвецами батареи. Французский вояка подевался неизвестно куда, по крайней мере Дирк больше не чувствовал его чудовищной хватки, и не ощущал запаха чужого пота. Солнце погасло, весь мир стал черным, и съежился, словно обожженный. Он начал дробиться на части, и все эти части, разлетаясь в воздухе жирным пеплом, стали беззвучно таять. Дирк почувствовал, что и сам тает, и это ощущение было последним, прежде чем черная волна поднялась и накрыла его с головой, а в ушах прогремел чей-то хриплый нечеловеческий кашель.

«Госпожа, - подумал Дирк, и в краткую секунду перехода от существования к несуществованию ему удалось вплести длинную витиеватую мысль, - Ты призываешь меня? Неужели я уже достаточно послужил тоттмейстерам? Ты вновь открываешь передо мной свой чертог?».

Но когда он вновь открыл глаза, мир все еще был прежним. Грохочущим в рваных спазмах пушечной канонады, затянутый серым дымом и заляпанный остывающей кровью. Дирк лежал в хлюпающей грязи, среди мертвых людей, кажущихся наспех одетыми и брошенными в груду манекенами, обломков и мусора. Небо, висящее над ним, было мутным, укрытым стелющимся туманом, и Дирк понял, что это ветер несет над траншеей остатки пороховых цветов и поднятой земли. Потом он услышал и гул орудий – быстрое злое чавканье скорострельных пушек, утробные хлопки гаубиц, звон полевых пушек. Бой еще не закончился. Он снова в самом пекле – и Госпожа отказалась принимать его раньше времени.

Дирк поискал глазами огромного француза, и долго не мог найти его. Трехфунтовый снаряд «Гочкисса» обладает немалой силой, но разорвать в клочья столь большое тело было бы не под силу даже ему. Потом Дирк нашел его, и понял, почему сразу не опознал – несокрушимый великан довольно сильно изменился. Теперь он походил на огромную рыбину, которую кто-то наполовину разделал, выпотрошив нутро, но сделал это грубо и неряшливо. Его плечи и голова исчезли, и только киселеподобная алая слякоть на стенах траншеи указывала на их существование в прошлом. То, что осталось от француза, лежало, раскинув ноги в разные стороны, останки его внутренностей мокрыми кулями были разбросаны вокруг. Но Дирку все равно показалось, что стоит ему сделать шаг, как свежеосвежеванная туша поднимется и вновь устремится в атаку. Правая рука гудела, точно по ней несколько часов кряду били кузнечным молотом, но ее не оторвало взрывом снаряда, и Дирк был этим вполне доволен. Но успокоится он только тогда, когда снимет доспехи и убедится, что его тело не приобрело за этот бесконечно долгий день новых отметин.

Отсутствие боли и пониженная чувствительность распадающихся нервных волокон подчас играли с солдатами Чумного Легиона недобрую шутку. Дирк вспомнил Хельмута, белобрысого пулеметчика из Ландсберга, который когда-то служил в четвертом отделении Мерца. Ловкий и умелый солдат, вынесший из трех лет резни на Восточном фронте достаточно опыта, чтобы считаться одним из лучших солдат во всей роте, он был надежным подспорьем во взводе. Никто среди «Веселых Висельников» не сомневался, что Хельмуту суждено умереть от старости, когда тоттмейстер Бергер сочтет его полностью выполнившим свой долг и упокоит в земле со всеми почестями, положенным мертвецу. Его не брала пуля, против него был бессилен французский штык. В бою он действовал так хладнокровно и спокойно, точно не кромсал топором французских солдат, а лишь вертел барабаны и кольца угломеров, наводя орудие. Вспарывая животы и дробя черепа, он был спокоен, как рыбак, созерцающий дневной улов. Полнейшее самообладание, бывшее некогда одной из основных черт кайзеровских солдат, в полной мере воплотилось в Хельмуте. В роте, смеясь, поговаривали про него, что если сам Господь Бог снизойдет на землю посреди артиллерийских разрывов и предложит Хельмуту чин ангела-привратника, тот лишь пожмет плечами и спросит, много ли платят жалованья.

Но и ему однажды изменила удача. Отбивая контратаку французов в прошлом году, тоттмейстер Бергер был вынужден ввести свою роту в бой, не располагая последними картами местности. Кто-то в штабе не посчитал нужным снабжать мертвецов подобными вещами. И не было ничего удивительного в том, что отделение Мерца, преследуя отступающего противника и кромсая его огнем, оказалось на германском же минном поле, прикрывающем фланг. На том, которое должно было спасти укрепленный район от французов. Из всего отделения не повезло только Хельмуту. Земля под «Висельником» вспучилась и лопнула пузырем, как застоявшийся нарыв, засыпав остальных комьями грязи. Им повезло, что в качестве мины обороняющиеся использовали снаряд малого калибра, снабженный взрывателем нажимного действия. Догадайся кто из саперов положить тяжелый фугас, от всего четвертого отделения остались бы только осколки железа да кости. Отброшенный на несколько метров взрывом Хельмут поднялся на своих ногах, взрывной волной его крепко контузило, но мощности импровизированной мины не хватило, чтобы разворотить прочный стальной доспех. Не веря самому себе, он зашатался, как пьяный. Уцелеть во взрыве, который должен был разодрать его на части – тут было, отчего изменить привычному хладнокровию. Сбежавшиеся «Висельники» поздравили его, как поздравляют мертвеца, избежавшего второй смерти. Позже они же говорили, что Хельмут впервые за все время в Чумном Легионе в тот день выглядел почти как человек.

До тех пор, пока вечером не попытался снять тяжелый доспех, в который был облачен. Говорят, зрелище было еще отвратительнее того, что видят студенты-медики в анатомическом театре. Взрывная волна мины не смогла одолеть сталь, но то, что было под сталью, оказалось не столь прочным. Слухи говорили, что от всего тела у него остался лишь изломанный скелет с обрывками сухожилий. Все остальное, все мягкие ткани и внутренние органы, под воздействием ужасной силы изменились необратимо. «Это было как пирог, господин унтер, - сказал потом один солдат из очевидцев, - Меня бы вырвало, если б у меня был желудок. Он снимал доспехи, а тело вытекало из них, как сырая начинка из непропеченного пирога».

Хладнокровие не изменило Хельмуту и в последний день его службы в Чумном Легионе. Убедившись, что от его тела осталось меньше, чем обычно кладут в могилу, он лишь криво усмехнулся, а потом со своим прежним спокойствием попросил всех «Висельников», находившихся в казарме, выйти на минуту. И все вышли, хоть и понимали, что это означает. Обратно они вернулись только после того, как услышали негромкий одиночный хлопок «вальтера». Хельмут лежал посреди казармы с пистолетом в руке, и глядел в потолок – такой же спокойный, каким был всю жизнь. Записки он не оставил. Мертвецы не пишут прощальных писем.

Дирк несколько раз сжал и разжал пальцы правой руки. Они слушались, и это оставляло надежду, что тело под доспехом цело. В любом случае, убедиться в этом он сможет нескоро. Только потом он обратил внимание на то, что шум рукопашной стих. Он больше не слышал звона металла, криков, выстрелов и прочих звуков, которые обычно сопровождают траншейную резню. Возможно, бой уже закончился, пока он лежал. Дирк попытался встать и обнаружил, что на нем лежит мертвый француз в рваном мундире. В этом не было ничего странного – все пространство батареи было завалено мертвецами в серо-синей форме, во многих местах тела образовывали настоящие курганы, из которых торчали обнаженные, запачканные землей руки, поникшие головы с пустыми лицами или бесформенные части тела, своим видом уже не напоминающие людей. Дирк скосил глаза, чтобы увидеть орудия и облегченно вздохнул – все три «Гочкисса» лишились замков и панорам, а стволы выглядели неестественно вздувшимися. Значит, хотя бы эту задачу штурмовая группа выполнила. Но черт подери, сколько же тут покойников!..

Дирк спихнул с себя мертвеца, какого-то дородного капрала со сплющенным виском, из-за которого один глаз казался удивленным и насмешливым, и почти сразу ощутил движение возле себя. Он попытался схватить лежащий рядом чей-то нож, но в следующее мгновение с облегчением вздохнул,нависшее над ним лицо принадлежало Жареному Курту и выражало озабоченность – в той мере, в какой были способны опаленные адским пламенем мимические мышцы.

- Слава Богу, - сказал «Висельник», протягивая ему руку чтобы помочь подняться, - Вовремя вы нашлись, господин унтер. Мы уже стали бояться, не случилось ли с вами чего.

- И верно, случилось. Кажется, я немного простыл, пока лежал на мокрой земле. Я уже почти забыл, какова на вкус грязь Фландрии.

У Дирка не было настроения шутить, но после хорошей контузии поработать языком не лишнее. Если он заплетается или запаздывает, дело может быть плохо. Таких из Чумного Легиона комиссуют – Бергеру не нужны трясущиеся сломанные куклы, не способные выполнять его приказы. Но собственный голос показался ему живым и естественным, и ухмылка Жареного Курта лишь подтвердила это.

- Видел, как вы уложили эту свинью, - сказал он одобрительно, кивая в сторону выпотрошенной туши, - Ну и работенка была, никому не пожелаешь. Уж извините, что на помощь не пришли, нам самим в тот момент жарковато было.

Курт не лгал, напротив, то, что он обозначил как «жарковато» для любого другого бойца «Веселых Висельников» могло обозначать самую страшную в жизни сечу. Доспехи подчиненного служили лучшим доказательством – усеянные зарубками, вмятинами, и отверстиями, они выглядели как человеческий макет, который в течение долгого времени подвергался истязаниям на полигоне в качестве мишени. Даже на лице у Жареного Курта красовалась отметина, глубокий порез под правым глазом, оставленный, видимо, лезвием кинжала, которое успело войти в глазницу шлема.

- Все в порядке, - сказал Дирк, поднимаясь с его помощью, - Мне не нужна была помощь. Хотя, справедливости ради, это самый здоровенный лягушатник из всех, что мне приходилось видеть в своей жизни. Осталось от него не многое, но гляньте хотя бы на его ноги!

- Этим вечером в аду будет знатная суматоха, бесам придется найти сковородку подходящего размера, а это будет непросто!

- Жуткий тип, - сказал одноглазый Юльке, с отвращением разглядывая оторванную кисть, окажись в которой его голова, она показалась бы не крупнее грецкого ореха, - И совершенно нечеловеческое строение, вот что интересно. Хотел бы я знать, какая сила его изуродовала.

- Жизнь.

Голос был сухой и хриплый, его обладатель редко пользовался им, и голосовые связки успели частично атрофироваться.

- В каком смысле?

- Жизнь, - повторил Мертвый Майор недовольно.

Примостившись на груде мешков, он вытирал лезвие топора куском какой-то тряпки. Шлем он тоже снял, но лицо его было не эмоциональнее стального забрала – сухое, под стать голосу, обтянутое тонкой коричневой кожей с мелкой насечкой из морщин и застаревших шрамов. Дирку не вовремя подумалось, что лицо у Мертвого Майора похоже на предмет, который на долгое время положили в шкаф. Ненужный предмет, годами покрывающийся пылью и извлекаемый лишь изредка. Живыми на этом лице казались лишь глаза. Насмешливые, ясные, они обладали свойством оглушать собеседника, сбивать с мысли, путаться, - Юльке спросил, какая сила изуродовала этого парня. Его изуродовала жизнь, унтер. Эта дама сама не прочь поразвлечься иной раз… Это Нойерменш.

- Не похоже на французское имя, - машинально заметил Дирк.

- Оно немецкое, - отозвался «Висельник», даже не глядя на него, - И принадлежит оно не человеку. Это название программы. «План «Нойер-Менш[3]», не слышали? Я думал, что вы образованный человек, унтер.

Мертвый Майор после смерти перестал соблюдать субординацию. К командиру обращался просто, как к своему личному денщику, и с таким выражением, что Дирку всякий раз безотчетно самому хотелось козырнуть. Но с этим приходилось мириться. Мертвый Майор был слишком ценным имуществом его взвода, чтобы списать его. Кроме того – это тоже приходилось учитывать – он никогда не говорил просто так.

- Не слышал.

- Не удивительно. Даже среди стариков вроде меня оно давно уже не на слуху. Но это, конечно, он. Слишком велико сходство.

Мертвый Майор никогда не любил болтать, иногда Дирку казалось, что всякого случайного собеседника он использует лишь как звуковой фон для собственных мыслей.

- Что значит «Нойер-Менш»? – требовательно спросил Дирк, - Если тут обнаружатся его братья, я хочу сообщить об этом мейстеру. Это может стать серьезной проблемой.

- О, сомневаюсь.

- Почему?

- Это штучный продукт. Природа никогда не могла бы произвести что-либо столь противоестественное.

- Магильеры, - утвердительно произнес Дирк. Намек Мертвого Майора был более чем прозрачен. Да и интуиция подсказывала ему, что подобное не могло обойтись без вмешательства посторонних сил. Даже у уродливых плодов, которые ему когда-то приходилось видеть в университете, не было столь явно выраженных и отвратительных черт.

- Так точно. Лебенсмейстеры, если быть точным. Служители жизни, разорви их шрапнелью… У нас эта программа, «Ноейр-Менш», была учреждена в девяностых годах. Предыдущий кайзер, Фридрих Третий, дал разрешение на ее запуск. И сам закрыл через тринадцать лет. Лягушатники, значит, додумались до этого только сейчас. Они всегда медленно соображали.

Лебенсмейстеры… Дирк уже забыл, когда в последний раз видел кого-нибудь из их братии. Служители Ордена Лебенсмейстеров прежде были частыми гостями на передовой, особенно там, где не хватало фельдшеров. Вечно сосредоточенные, с лицами столь пустыми, что казались светящимися, лебенсмейстеры безраздельно властвовали в брезентовых палатках походных лазаретов. Смрадное царство гноя, гангренозных язв и вскрытых солдатских животов было их собственным полем боя. Едва заметными движениями рук они останавливали кровотечения, пережимали крупные вены, собирали расколотые кости, отнимали конечности и отправляли в спасительное забытье тех, кому не хватило морфия. Ангелы в белоснежных окровавленных хитонах. Лебенсмейстеров в окопах ценили на вес золота, особенно в периоды больших наступлений, но любовью они никогда не пользовались. Может, потому, что даже жизни они спасали с бесстрастностью хирургических инструментов, сохраняя свое извечное равнодушие на лице. Казалось, их совершенно не волнует, будет жить человек или нет. Они просто выполняли свою работу, механически изучая пациентов бесстрастными объективами серых глаз.

- Паршивцы эти лебенсмейстеры, - одноглазый Юльке, поспешно набивавший подсумки французскими гранатами, скривился, - Не любят они нашего брата мертвеца. Жизнелюбы, чтоб их… Глаза оловянные, аж холодом веет. Мне однажды, еще при жизни, один такой порывался брюхо зашить. Я в него чуть сапогом не запустил. «Проваливай, цапля тифозная! – так и крикнул – Я честный солдат и заслужил человеческого фельдшера!»

- Спокойнее, Юльке, - оборвал его Дирк, - Что это за программа, майор? Что за «Нойерменш»?

- Еще одно наивысшее благо, - ухмылка Мертвого Майора выглядела перекошенной открывшейся раной, - Которым господа магильеры собирались облагодетельствовать Германию. Программа по выведению нового человека, конечно. Улучшенного, обновленного. Лебенсмейстеры уверяли, что в силах исправить просчеты Господа Бога. Создать новый сияющий храм человеческого тела – так они говорили в свое время – прорастить семя новой человеческой ветви, в которой будет сочетаться мудрость природы и познания имперских магильеров.

- Слышал, что были попытки, - сказал Дирк, принимая от Жареного Курта свой кинжал и вкладывая его в ножны, - Но не знал, что были и результаты.

- Потому что результаты оказались не теми, которыми захотелось бы хвастать. Именно поэтому программа была тихо закрыта, а лебенсмейстеры до сих пор бледнеют при упоминании о «Нойер-Менше». На какое-то время у них, полагаю, отбило охоту лезть со своими чарами дальше запретной линии.

- Значит, улучшенные люди? Новая порода?

- Да. Невероятно сильные, рослые, неутомимые, наделенные железным здоровьем, способные жить по двести лет, обладающие способностями лучших атлетов. Мысли лебенсмейстеров, которые они вынашивали не один десяток лет, в свое время были популярны при дворе. В ту пору многие увлекались ницшеанством, а Орден обещал создать настоящего «сверх-человека», который может дать основу новой Германии, впустить свежую силу в застоявшуюся кровь. Неудивительно, что старый болван кайзер сдался и санкционировал программу. Искушение властью – вот то оружие, которое уничтожит нас когда-нибудь, унтер, а вовсе не какие-нибудь лучи смерти или новый газ. Против него у нас нет ни защиты, ни иммунитета…

- Как появились эти выродки? – спросил Дирк нетерпеливо. Философствовать ему хотелось в последнюю очередь.

- Лебенсмейстеры воздействовали своими силами на плод в утробе матери. Изменяли его свойства. Дети рождались и впрямь очень здоровыми, невероятно быстро растущими, крепкими, как юные боги, но всю программу закрыли прежде, чем самому старшему из «новых людей» исполнилось четырнадцать.

- Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, отчего. Кажется, новая ветвь, привитая к старому человеческому древу, дала кислые плоды.

Мертвый Майор удовлетворенно кивнул, рассматривая свой топор.

- Именно так. Уродства новых Гаргантюа, явные и скрытые, были столь многочисленны и страшны, что программу пришлось остановить. Лебенсмейстеры поняли, что заигрались. От их усилий вышли лишь сырые комки плоти, пусть наделенные невероятной силой и живучестью, но столь отвратительные и, в придачу, столь безмозглые, что даже наибольших оптимистов скрючило, когда они увидели эти образчики обновленной германской расы.

- Их можно было бы направлять на фронт.

- Едва ли. Они не способны к выполнению даже простейших приказов. Примитивные животные, лишенные инстинкта самосохранения. Даже цепная собака куда умнее. От них не было бы толку на поле боя.

- Судя по мундиру, в который был одет этот парень, французы так не считают.

- Но даже у них достаточно мозгов чтобы понимать – некоторые игрушки не случайно стоят на самой высокой полке. Думаю, перед нами один из несчастных образцов аналогичной программы, скорее всего один из последних в своем роде.

- Это обнадеживает. Я бы не хотел столкнуться со взводом подобных громил.

- Шанс ничтожен. Куда больше я бы опасался фойрмейстеров, если, конечно, разведка Мердера не отличается склонностью к фантазиям.

- Я тоже, - сказал Дирк.

Он с трудом нашел свое ружье, погребенное под французскими телами, и перезарядил его. Палицу отыскать не удалось, но он подыскал ей замену в виде прочного стального прута длиной в пару локтей, заточенного с одной стороны, имеющего противовес и поперечину. Предыдущему хозяину импровизированная пика послужила не лучшим образом, но сейчас это не имело значения. Дирк был уверен, что быстро привыкнет к новому оружию.

За время передышки «Висельники» не сидели на месте. Толль проверял давление азота и огнесмеси в своих резервуарах, регулируя сложную систему подвески. Юльке, успевший запастись трофейными гранатами, второпях минировал «на бечевку» проход. Жареный Курт проворно поправлял иззубренную кромку своего кинжала о снарядный ящик. Каждый «Висельник» знал, что лишняя минута в чужих траншеях – это смертельная опасность, и использовал ее с максимальной эффективностью. Им не требовалась еда или отдых, и это позволяло экономить время, главный ресурс штурмовых отрядов.

Сверившись со схемой, Дирк счел возможным сообщить своему отряду хорошие новости:

- Мы практически добрались до конечной точки. Метров через пятьдесят должны найти один из главных путей сообщения, уходящий вглубь обороны. И перекрыть его в глубину не меньше чем на двести метров.

- Сложновато будет без подмоги, господин унтер, - сказал Юльке, надевая шлем, скрывший его непослушные вихры и провал вместо глаза, - Мы не знаем, где Клейн и его уцелевшие пулеметы. Если они завязли на другом фланге…

Юльке не закончил, но и без того Дирк понимал, что имеет в виду гранатометчик. Удержать две сотни метров, и не второстепенной траншеи, а одной из главных магистралей внутри французских укреплений, имея пять мертвецов – задача практически безрассудная. Французы, сколь ни были бы они напуганы и разобщены, никогда не бросят на произвол подобный проход, имеющий сейчас важность стратегического. Без пулеметов им не удержать его. «Висельники», ждущие приказов Дирка, понимали это не хуже него самого.

- Трижды не умирают, - сказал он, надеясь, что голос звучит достаточно беззаботно, - И потом, нам не придется торчать там долго. Мы дождемся штальзаргов Кейзерлинга, эта линия под их ответственностью. Оставим их там, а сами пойдем дальше. Нас еще ждет штаб.

Дирку хотелось бы знать, куда подевались штальзарги, и способны ли они еще выполнять боевую задачу. Но делиться сомнениями с подчиненными – верный способ снизить боевой дух в штурмовой команде.

- Железо и тлен! – возвестил он, потрясая оружием.

И почувствовал, как становится легче в груди, когда «Висельники» ответили ему дружным ревом.

[1] (нем. Panzerbrecher) – средневековый граненый кинжал, предназначенный для пробивания доспехов.

[2] Сиамские сестры-близнецы Роза и Жозефа Блажек из Богемии (1878—1922).

[3] Neuer Mensch (нем.) – «Новый человек»