Максимальным чувством юмора обладают умершие:

они смеются надо всем.

Станислав Ежи Лец

Наблюдать за работой огнемета вблизи Дирку приходилось сотни раз. Но всякий раз он удивлялся тому, как эта грубая и уродливая машина, обвившая человека кожаными лямками и ремнями, как удав, способна производить такой разрушительный эффект.

Толль обычно предпочитал средний пехотный огнемет модели «Клейф», точнее его сдвоенную версию, известную как «Двойной Клейф». Она позволяла переносить сразу два бака для огнесмеси и гарантировала до полуминуты постоянного горения, чего было вполне достаточно. Излишняя масса Толля не пугала, семьдесят с лишком килограмм не были для «Висельника» тяжелой ношей, хоть и сковывали отчасти его движения. В хозяйстве у Толля был и тяжелый «Гроф», обладающий нравом безумного дракона, но сегодня он предпочел «Двойной Клейф». Столитровый бак тяжелого огнемета – хорошая штука, но только если тебе не приходится бежать с ним по узким траншеям. Помня о том, что отразившаяся рикошетом пуля или шальной осколок гранаты может превратить самого огнеметчика в столб рычащего и ревущего пламени, которое невозможно сбить.

Как только раздался сдвоенный взрыв гранат, Толль высунулся из-за укрытия. Пусковое устройство для огнесмеси, которое он держал в руках, не выглядело грозным, скорее – игрушечным подобием винтовки с коротким шлангом. Так могла бы выглядеть винтовка, если бы ее собирал слепой, никогда не видевший оружия. Но Дирк знал, на что способна эта штука, называемая огнеметным брандспойтом.

Сперва раздалось шипение, негромкое, но отчетливое. Оно длилось совсем недолго, может быть треть секунды, которой хватило Дирку, чтобы представить баллон азота под сильнейшим давлением, и открывающийся в нутро адской машины клапан. Шипение вдруг сменилось резким коротким свистом, за которым последовал гулкий влажный хлопок. Нечто подобное можно услышать, если хлопнуть мокрыми ладонями. Пусковое устройство выплюнуло из себя что-то невидимое, едва заметно дернувшись от внезапного усилия. А потом из него развернулся ревущий и гудящий огненный язык, ударивший вперед, туда, где должен был быть пулеметный расчет. Этот язык стегнул по земле с еще одним хлопком, и Дирк против воли отшатнулся, ощутив его невероятный жар. Помимо пламени огнемет изрыгал облака густейшего черного дыма, которые вырывались из сопла, перемешавшись с тугой струей всепожирающего огня.

Огнемет выдохнул лишь раз, но и без того Дирку показалось, что он сжег весь пригодный для дыхания воздух на сотню метров в округе, оставив в атмосфере лишь едкий керосиновый чад. Гул пламени сменился негромким шипением остывающего металла. В воздухе еще плыло марево, сквозь которое окружающее преломлялось, как в неисправном перископе. Толль быстро отодвинулся в сторону, пропуская вперед Дирка и Жареного Курта. Теперь и его работа здесь была закончена.

Когда они ворвались на пулеметную позицию, земля все еще горела. Там, где ее лизнул «Двойной Клейф», шипели длинные огненные лужи, чадящие черным дымом. Траншея в этом месте расширялась, образуя неровную окружность – для удобства работы пулеметчиков. Она была разделена перегородкой на две части, в каждой из которых располагался хорошо замаскированный и защищенный пулемет с обслугой. Первое, что ощутил Дирк – запах паленого мяса. Сладковатый аромат человеческой плоти, тающей в оранжевом огне, и треск лопающегося от жара сукна. Французы не успели даже закричать, когда Толль превратил пулеметную позицию в смрадное кострище. Один лежал неподалеку от входа. Приняв в себя основной удар огненного языка, он обратился потрескивающим неподвижным костром, в котором можно было рассмотреть что-то вроде объемного куля, набитого тряпьем. Сходство с человеком он уже утратил. Второй корчился у стены. Пламя трепетало на нем, словно он облачился в яркие, развеваемые ветром, одежды, обтекало его – и тонкая человеческая фигура дрожала внутри него, как тающий свечной фитиль. Несчастный даже не кричал, должно быть огонь уже отыскал и жадно сожрал его голосовые связки. Но он еще пытался двигаться, и Дирк подумал, что Госпожа была излишне жестока к нему. Что ж, в конце концов каждый получает лишь то, что заслужил. Если в этом мире кто-то и справедлив по-настоящему, так это сама Смерть.

- Alerte! Pour la bataille[1]! – надсадно заорал кто-то.

Пулеметы уже не стреляли. Теперь они слепо смотрели стволами в небо. У пулеметчиков и обслуги появились более важные дела. Человек восемь или десять, понял Дирк, шагали им навстречу. Несмотря на разрывы гранат и догорающих солдат, которым не повезло оказаться слишком близко к Толлю, его появление не вызвало паники. Как ни страшен был закованный в панцирь мертвец с лишенным кожи черепом вместо лица, ворвавшийся к ним, французы сумели сохранить самообладание или его зачатки. Эта позиция еще не успела познать на себе гнев «Веселых Висельников», еще не была охвачена паническим ужасом перед штурмующими. Ему предстояло это исправить.

Французы действовали на редкость организовано, что было скорее заслугой вбитых на передовой рефлексов, чем личной храбрости. Обученный солдат в подобной ситуации не рассуждает, как не рассуждает рука, которую разум инстинктивно отдергивает от огня, ощутив боль. Или как лейкоциты в крови бросаются в атаку на незваных пришельцев.

Дирк не успел сделать и шага, как сразу две или три пистолетные пули лопнули у него на нагруднике, отдавшись в ушах неприятным звоном. Французы были готовы к вторжению и держали оружие наготове. Почти тотчас несколько пехотинцев, бросив бесполезные в траншеях винтовки, бросились на него, стремительно и проворно, точно стая псов, спешащая обойти со всех сторон более крупную и неповоротливую добычу. В руках у них мелькнули пехотные ножи, а один, самый крупный и широкоплечий, уже замахнулся топором. Топор был переточен из плотницкого на манер древней франциски[2]. Эти ребята понимали толк в рукопашной.

Дирк даже не успел выстрелить – французские дьяволы подскочили слишком быстро. Один, не теряя времени, ткнул его длинным лезвием в бок, видимо рассчитывая найти острием уязвимое место в панцире. Дирк, не глядя, ударил его локтем в лицо, но француз и тут оказался проворен. Не попытайся он увернуться, этот удар раздавил бы его голову, а так стальной локоть лишь полоснул его, скользнув по каске. Француз взвизгнул, падая на спину и прижимая руку к голове. Удар, едва не лишивший его жизни, наполовину лишил его скальпа – и уха в придачу. Пытаясь увернуться от града следующих ударов, Дирк вслепую ударил распростертое тело ногой. И по тому, как хрустнуло под каблуком, понял, что попал в цель.

Но теперь на нем повисли сразу четверо. Здоровяк с топором обрушил на него свое оружие и Дирк, пятящийся под напором со всех сторон, смог лишь защититься наплечником. Удар был хорош, и силы, вложенной в него, было достаточно, чтобы развалить обычного человека на две зеркальные половинки. Броня тревожно загудела, и Дирк мимоходом подумал, что на правом наплечнике уже появилась глубокая борозда, не угрожавшая его телу, но достаточно серьезная, чтобы непоправимо испортить эмблему «Веселых Висельников».

Один из французов проскочил под его рукой, пока Дирк парировал палицей следующий удар топором, и попытался всадить ему в пах свой кинжал. Возможно, ему бы это даже удалось, если бы он внезапно не споткнулся обо что-то, находившееся за пределами видимости Дирка. Зато он хорошо увидел, как голова француза лопнула с сухим треском, как перезревший орех. Конечно же, это был Жареный Курт, которому не терпелось вмешаться в схватку. Он немного отстал от Дирка, чтобы не стеснять его движений и дать возможность в случае серьезного отпора нырнуть обратно, и теперь спешил наверстать упущенное. Кто-то из французов разрядил в него ружье, и земля вокруг «Висельника» вскипела. Жареный Курт издал рык, от которого могло сжаться сердце у самого бесстрашного человека. В этом звуке была звериная жажда крови, и ничего более. Никаких угроз, проклятий или обещаний. Существо, издавшее этот рык, предвещало, что все находящиеся здесь и слышащие его, скоро будут мертвы. Владелец ружья стал судорожно перезаряжать его, негнущимися пальцами вытягивая из гнезд патронташа патроны. Смелый парень. Но вряд ли его смелость выручит его сегодня, когда он столкнулся лицом к лицу с Чумным Легионом, воинством самой Смерти. Еще трое или четверо открыли по «Висельнику» огонь из пистолетов. Жареный Курт устремился на них, с яростным ревом раскручивая кистень. Возле Дирка он не задержался, рассудив, что унтер вполне справится сам.

Даже вторжение столь жуткого чудовища, как Жареный Курт, не лишило их остатков мужества. Напротив, лишь подстегнуло в их бесполезной атаке. Верзила с топором еще раз обрушил лезвие на Дирка, стараясь снести ему голову под корень. Какой-то рыжий француз, с головы которого скатилась каска, пытался обойти Дирка, сжимая импровизированную пику с перекрестьем, выточенную из арматурного прута. Третий молотил его саперной лопаткой, мешая сосредоточиться и разобраться с другими противниками. Дирк почувствовал, что сейчас и сам зарычит, как зверь. Проклятые пуалю облепили его, как голодные насекомые, совершенно не понимая того, что живое тело никогда не сможет одолеть мертвое. Если так, уже очень скоро Госпожа самолично преподаст им урок.

А он, Дирк, будет лишь орудием в ее руках.

Отпихнув боком француза с лопаткой, Дирк резко выбросил вперед палицу, пытаясь перешибить древко вновь нависшего над ним топора. Это ему не удалось, но вышло даже лучше – укрепленный стальными полосами боек палицы врезался в пальцы верзилы и, судя по негромкому хрусту, раздробил их в мелкие осколки. Француз взвыл, широко разинув рот, в котором не доставало нескольких зубов. Дирк мог согласиться с тем, что это было неприятно. Прежде чем тому пришло в голову подумать об обороне, Дирк ткнул ружьем прямо в распахнутый рот, как копьем. Обрезанный ствол вышиб оставшиеся зубы и глубоко вошел в податливую мякоть за ними, лишь немного не достав до шейных позвонков. Впрочем, и с распоротым горлом без помощи лебенсмейстера долго не живут. Из носа верзилы хлынула кровь, но теперь он не мог выразить боль, которая завладела его телом, голосом. Он уставился на Дирка глазами, которые вдруг стали почти прозрачными – то ли из-за текущих из них ручьем слез, то ли из-за охватившего его ужаса. В отличие от Карла Варги из четвертого отделения, Дирк не наслаждался мучениями своих врагов. Он качнул рукой, заставляя забывшего про топор бойца замереть напротив того, что спешно заряжал ружье за его спиной. И нажал спусковой крючок.

Вряд ли француз успел почувствовать хоть что-то. Пороховые газы, вырвавшиеся из дула, разорвали его голову, как надутый бумажный пакет. Благодаря повышенной скорости восприятия Дирк успел заметить, как надуваются его щеки, а глаза, в которых мгновенье назад не было ничего кроме боли и страха, округляются, как от безмерного удивления. Потом щеки лопнули, исторгнув в стороны содержимое ротовой полости и глотки двумя кипящими фонтанами. А потом лопнула и голова – в оглушительном треске выстрела. Сноп крупной картечи прошел сквозь нее, уничтожив толстые кости, которые не смогли разрушить рвущиеся наружу пороховые газы.

Нечто похожее Дирк видел, когда много лет назад – на самом деле прошло лишь три или четыре года - они с другими резервистами смеха ради засовывали в пустую бочку взрывпакет и разбегались в разные стороны. Бочка лопалась точно бомба, и ее осколки разлетались в разные стороны. Нечто подобное произошло и с головой француза. Она попросту исчезла, оставив лишь обезглавленное тело с дергающимся кадыком и алую взвесь в воздухе.

Солдат, перезаряжавший ружье, который стоял позади него, выронил свое оружие и теперь молча разевал рот, как угодившая на кухонный стол рыба. Он находился слишком близко и принял на себя основной заряд картечи – после того, как тот прошел сквозь голову его приятеля-пуалю. В последний момент он успел инстинктивно вскинуть ружье к животу, защищаясь им, но совершенно тщетно – стальное крошево вскрыло его грудь широкими рваными дырами, в проемах которых виднелись осколки ребер. Жареный Курт отсалютовал Дирку палицей, благодаря за помощь.

Гибель товарища, который только что сражался с тобой плечом к плечу, у живого человека может вызвать одну реакцию из двух возможных. Или страх вопьется ледяными зубами ему в кишки, принудив бросить оружие и бежать без оглядки. Или же наделит его безоглядной яростью, заставляя слепо броситься на врага, не обращая внимания на раны. Так действует раненный зверь, зажатый в угол. И даже последний трус под влиянием этой жарко вспыхнувшей ярости способен броситься грудью на опасность, точно величайший храбрец. Эта черта всех живых существ, и во всех она проявляется одинаково.

Французы не стали бежать. Напротив, они набросились на Дирка с утроенной злостью. Рыжий был проворен, словно сам дьявол. Небольшого роста, едва достающий «Висельнику» до плеча, он вился вокруг него, тыкая своей пикой в поисках слабых мест панциря. И Дирк понимал, что рано или поздно он найдет то, что ищет. Даже лучшая крупповская сталь имеет уязвимые места. Второй, с лопаткой, молотил его по рукам и груди, не обращая внимания на то, что штык уже почти откололся от древка.

Улучив момент, Дирк резко развернулся, цепляя плечом вояку с лопаткой и отталкивая его, лишая равновесия. Тот не впервые сражался в рукопашной, это чувствовалось сразу, но удар стального тела, масса которого в несколько раз превышала его собственную, заставил француза отлететь к стенке. Этого было достаточно. Палица Дирка описала короткую петлю и врезалась ему в живот тупым торцом. Удар вышел не очень элегантный, но в него было вложено достаточно сил, чтобы перестать считать француза за противника. И в самом деле, тот мгновенно выбыл из боя, обхватив себя руками поперек живота, внутри которого внутренние органы смешались в однородную кашу.

Этого рыжий с пикой уже не выдержал. Заорав что-то пронзительное, он подскочил к Дирку и, ухватившись за крестовину двумя руками, попытался вогнать пику в шов панциря одним сильным ударом. Возможно, у него могло что-то получиться. При всей своей прочности доспехи в ближнем бою были уязвимы для холодного оружия, особенно стыки броневых пластин и суставы. Француз был достаточно опытен и проворен, чтобы вогнать свою пику под ребра Дирку. Но позволив эмоциям взять верх, он потерял свое главное преимущество. А через секунду после этого потерял и собственную жизнь.

Дирк отбил поспешный удар стволом ружья и, когда француз вместо того, чтобы отскочить на безопасное расстояние, попытался ударить вновь, встретил его подбородок быстрым, без замаха, апперкотом. Рыжая голова мотнулась вверх, запрокидываясь едва ли не за спину. Тело еще несколько секунд стояло на пошатывающихся ногах, но теперь в нем не было ни ярости, ни нетерпения, только слепая агония гибнущего механизма. Так двигатель автомобиля, пробитый осколками в нескольких местах, скрежещет своими деталями, медленно и неохотно замирая. До последних секунд он пытается работать, качать топливо и греметь поршнями, не из упорства – сталь лишена сознания – а просто потому, что это единственное, для чего он создан и что умеет делать.

Так и человеческое тело умирает неохотно, медленно. Оно дрожит в мягкой хватке Госпожи Смерти, еще не понимая, что все закончено. Француз шлепнулся на землю, упруго и гулко, точно плотно набитая подушка. И Дирк, сразу же забыв про него, развернулся, готовый помочь Жаренному Курту.

Вряд ли его помощь здесь требовалась. Жареный Курт превосходно справлялся и сам. След из изувеченных мертвых тел на земле указывал его путь, и этот путь еще не был закончен. Кистень в руках Жареного Курта свистел как кнут, и его хлесткие удары можно было заметить только в крайних точках их траекторий – там, где они соприкасались с костями и плотью. Четверо французов уже лежали на земле, и каждое тело было неестественно искривлено, как в предсмертной судороге. На глазах Дирка один из французских офицеров, кажется, сержант, опустошив барабан револьвера, тонко вскрикнул и выхватил кортик. С подобным успехом он мог броситься и на танк. Жареный Курт ткнул его концом палицы, заставляя потерять равновесие, сбивая с линии атаки, а потом вдруг наклонился всем корпусом, впечатав забрало собственного шлема прямо в лицо споткнувшегося француза. Два черепа столкнулись в страшном ударе, и стальной оказался прочнее. Офицер беззвучно рухнул наземь, выронив свой бесполезный кортик. Его лицо своими чертами теперь походило на портрет, выполненный кистью Хуана Гриса[3]. Но в палитре испанца вряд ли было столько оттенков красного цвета. Зато оскал шлема Жаренного Дирка, украсившись алым, обрел жутковатое сходство с обнаженными лицевыми костями черепа. Дирк отстраненно подумал о том, что сейчас и сам, должно быть, залит чужой кровью. Иначе в рукопашной и не бывает.

Французов осталось лишь трое – один судорожно заряжал револьвер, в спешке роняя патроны, двое других прикрывали его с ножами в руках. О нападении они уже не помышляли. Судя по их искаженным лицам, страх почти парализовал их, не оставив места для мыслей и чувств. Сейчас они видели только подбирающегося к ним Жареного Курта, но были бессильны даже поднять оружие. Эта схватка должна была кончиться через несколько секунд. Но сколько подобных им еще предстоит сегодня?

Дирк собирался оставить всех трех Жаренному Курту, но потом решил, что уклоняться от боя недостойно командира взвода. Даже когда бой уже давно похож на резню. Если его подчиненные пачкаются в крови и грязи, нечего блюсти чистоту.

Француз, стоявший правее, даже облегчил его задачу. Он не стал уклоняться от удара, напротив, выставил вперед тонкое лезвие, точно пытаясь парировать им тяжелую палицу с граненым бойком. Это была самая глупая мысль в его жизни. И самая последняя. Потому что палица, даже не ощутив этого препятствия, врезалась ему в шею, заставив голову повиснуть на перебитом позвоночнике. Это была быстрая смерть, прекращение существования без лишней боли.

Жареный Курт уже добрался до второго противника. Видя, что опасности уже нет, он не спешил и, казалось, наслаждался поединком, несмотря на то, что у его оппонента не было и тени шанса. Быстрым движением он хлестнул француза по руке, отчего та переломилась посредине и выпустила нож. Это движение было лишним, Жареному Курту не составляло труда проломить противнику голову первым же ударом. Но это бесполезное сопротивление было частью игры, а все игры заканчивались для его врагов одинаково. Француз, не обращая внимания на боль в сломанной руке, а скорее всего еще не чувствуя ее, попытался перехватить палицу другой рукой. Но редкий живой человек был способен состязаться с мертвым мастером рукопашного боя в скорости и реакции. Он схватил лишь воздух. Палица, описавшая короткий полукруг, уже неслась обратно. Она врезалась в бедро француза и тот, резко и шумно выдохнув, как обычно делают, входя в холодную воду, повалился на землю. Любой другой на его месте сейчас уже выл бы от боли, но этот – крепкая кость – еще пытался дотянуться до брошенного ножа. Третьим ударом Жареный Курт прекратил эти тщетные попытки.

Офицер уже успел зарядить дрожащими пальцами револьвер, но теперь, увидев приближающихся мертвецов, почему-то утратил желание стрелять. Он прижался спиной к стене, сжав оружие двумя руками, и взгляд у него был по-настоящему сумасшедший. Дирк собирался было шагнуть к нему и одним ударом положить конец его страху. Это лучше, чем оставлять его на забаву Жаренному Курту. Но не успел. Француз внезапно вскрикнул, и ствол револьвера уткнулся ему в подбородок. Звук выстрела хлопнул совсем негромко, как пробка из бутылки с легким игристым вином. Но вместо золотистой жидкости доски и землю украсила темно-красная.

- Отчаянный, - усмехнулся Жареный Курт, глядя на тело, - Не думал, что духу хватит.

Дирк хотел было сказать, что смелость тут ни при чем. Просто у француза не выдержали нервы, и тело механически попыталось любой ценой прекратить царящий ужас, эвакуировать разум из мира, который обернулся ночным кошмаром. Но вместо этого сказал другое:

- Они дрались достаточно смело.

- Недостаточно чтобы сохранить жизнь. Их можно было душить голыми руками, как новорожденных цыплят.

- Это обычная пехота. Набравшаяся немного опыта, но и только. Вряд ли им когда-то прежде приходилось сталкиваться с Чумным Легионом, разве что слышали страшные истории о нем.

Дирк переломил ружье, скользкое от покрывшей его крови, выкинул из ствола стреляную гильзу и перезарядил оружие. Теперь оно вновь было готово к работе.

- Думаете, дальше будет сложнее?

- Да, - сказал Дирк, - Будет. Они не ждали нашего удара, и не были к нему готовы. Но они быстро разберутся, что к чему. Полагаю, скоро мы столкнемся с куда более серьезным сопротивлением.

- Гренадеры? – осведомился Жареный Курт. С унтером он держался вежливо, но с особенным достоинством, обычным для ветерана взвода. Такие, как он, не козыряют и не стоят по стойке «смирно», как свежие мертвецы, влившиеся в Чумной Легион.

- Скорее всего. И не мальчишки в форме, а куда более серьезные противники. Из рассказов фон Мердера я понял, что здесь их не меньше батальона. И вооружены самым наилучшим образом – тяжелые кирасы, огнеметы, ручные пулеметы…

- Даже если им удастся задержать нас на одном направлении, мы обойдем их и ударим в спину, - уверенно сказал мертвец, - У нас достаточно штурмовых групп, чтобы наделать в их обороне больше дырок, чем в хорошем сыре.

Дирк покачал головой.

- Я не думаю, что они будут сидеть и ждать, когда мы придем. Наверняка у них есть опыт контр-штурмовых действий. Полагаю, они разобьются на небольшие группы и попытаются поджечь нам хвосты. Это было бы наиболее эффективным решением. Будут подкарауливать нас и отсекать друг от друга.

- И да помогут им лягушачьи боги, - пробормотал Жареный Курт, стряхивая с палицы кровь и серые комья чьего-то мозга.

- Группа, вперед!

Юльке и Толль вышли из-за укрытия и заняли свои прежние позиции в авангарде. Они были готовы придти на помощь в любой момент, но в мимолетней резне вроде той, что «Висельники» учинили на пулеметных позициях, их участие не требовалось, все это время они страховали отряд с тыла.

Мертвый Майор показался позже всех. Его боевой топор лишился половины древка, а лезвие было обильно заляпано красным. Мертвый Майор был молчалив даже по меркам «Веселых Висельников», за которыми давно установилась слава самых флегматичных мертвецов в Чумном Легионе. Его голос можно было услышать реже всех прочих. Он говорил лишь в тех случаях, когда это было действительно необходимо.

- Что сзади? – спросил его Дирк.

- Лягушатники, - безразлично ответил Мертвый Майор, - Пробрались через верх.

Значит, среагировали даже быстрее, чем ему думалось. Наверно, довольно отчаянные парни, если рискнули вылезти из траншей и преодолеть несколько десятков метров по поверхности, где артиллерия двести четырнадцатого полка продолжает сыпать осколками. Но недостаточно удачливые, если им пришлось встретиться с Мертвым Майором.

- Сколько их было?

- Пятеро. Один ушел.

На подробный рассказ можно было не рассчитывать, но сейчас Дирку и не требовались подробности. Французы перешли к активным действиям – вот все, что ему надо было знать.

- Дальше идем осторожнее, - приказал он, оглядывая своих мертвецов, - Уменьшить дистанцию до трех метров. Быть готовыми к нападению с тыла или сверху. Кажется, мы разбудили пчел, господа. Гранаты держать наготове. И не заденьте друг друга. Замыкающий – особое внимание.

Мертвый Майор кивнул. Для французов, которые осмелятся ударить в тыл их штурмовой группе, этот кивок был равнозначен движению ножа гильотины.

Мертвый Майор и в самом деле был майором – прежде, чем вступить в Чумной Легион. Для того, чтобы в этом убедиться, не требовалось изучать его офицерскую книжку. У него была особая осанка, особая манера двигаться. В его присутствии даже унтер-офицеры и лейтенанты роты машинально вытягивались по стойке. Он мог одним взглядом заткнуть рот любому болтуну или же коротким движением головы заставить человека вмерзнуть в свои сапоги. Особенная офицерская порода, к девятнадцатому году почти пропавшая из штабов. Мертвый Майор был воякой старой закалки. Поговаривали, что он громил лягушатников еще под Седаном и, несмотря на несоответствие в возрасте, этому мог поверить любой, заглянувший ему в глаза. Они не выражали гнева или ярости, и взгляд их не делался обжигающим во время схватки. Во взгляде Мертвого Майора было лишь низкое грозовое небо, затянутое черными тучами. Или пороховыми клубами.

В Чумной Легион он попал по странной прихоти судьбы. Старшие офицеры тоже погибают на фронте, но куда реже прочих. Мертвый Майор, который тогда еще не был мертвым, имел все шансы если не дожить до конца войны, то хотя бы не разделить участь своих подопечных. Даже угоди он к французам, его ждал концентрационный лагерь и вполне сносные условия существования. Статус старшего офицера гарантировал если не все удобства, то хотя бы минимум из них. Но он не попал в плен.

В семнадцатом году его батальон был окружен у какой-то бельгийской деревушки с нелепым, как у всех бельгийских деревень, названием. Французы ударили так стремительно, что опрокинули соседние части и, прежде чем в штабе полка кто-то осознал, что произошло, все уже было кончено. Батальон Мертвого Майора взяли в клещи и даже самому последнему дураку, в жизни не видевшему штабных карт, стало ясно, что сопротивление будет недолгим. Есть ситуации, которые, как безнадежное положение на шахматной доске, очевидны и не имеют нескольких вариантов развития. Батальон Мертвого Майора оказался в огневом котле, содержимое которого уже начало закипать под ударами тяжелых осадных гаубиц. Условия были просты, как в тактической задачке в офицерском училище. Перед тем, как кольцо сомкнулось, ощетинившись французскими штыками, им удалось связаться со штабом дивизии. Там все понимали, но помочь им ничем не могли. Разрозненным, чудом избежавшим окружения и гибели частям надо было отойти на перегруппировку, чтобы вновь образовать единую линию фронта. Это значило – никакой помощи, никаких резервов. «Занимайте позицию сколько сможете, - приказали из штаба дивизии, - И да пребудет с вами Бог и Германия». Помощи Господа Бога Мертвый Майор предпочел бы пару ударных батальонов, но выбирать было не из чего.

По расчетам штаба дивизии батальон должен был продержаться до четырех часов. По расчетам самого Майора – не более шести. Но они продержались все восемнадцать. Французы не могли наступать, оставив у себя в тылу огрызающийся огнем котел, им требовалось задавить батальон, и они не жалели для этого сил. Несколько сотен орудий засыпали укрепления снарядами, размалывая в каменную крошку укрытия и блиндажи, а с неба зло ревущие пропеллерами «Фарманы» сбрасывали смерть, отлитую в металлические капли. Воздух выгорел над позициями, вместо него был иприт и дым сгоревшего пороха. Через три часа боя от батальона осталось две роты. Через десять – два взвода. Но каждый раз, когда синие мундиры устремлялись в наступление по перепаханному полю, из полуразрушенных траншей поднимались солдаты Майора с пулеметами – и пехотные цепи, захлебнувшись собственной кровью, откатывались обратно. Восемнадцать часов они держали укрепления под бесконечным огнем артиллерии и ударами, которые сыпались со всех сторон. Батальон таял на глазах, но, как упрямая заноза, оставался на своем месте. С ними были Бог и Германия.

Последние из выживших начали медленно сходить с ума – человеческий рассудок не в силах выдержать почти сутки грохочущего ада. И безнадежности, которой в воздухе было разлито еще больше, чем иприта из французских газометов. Когда от батальона осталось двадцать человек, уцелевшие офицеры предложили Майору бежать. Оставаться не было никакой необходимости – батальон выполнил не только то, что мог, но и в тысячу раз более того. Выполнил то, что было за пределом человеческих возможностей. Они выиграли время, столь необходимое разрозненной и потерявшей боеспособность дивизии, хотя сами и не знали об этом. Как не знали и того, что через несколько часов литые копья германского контр-удара пронзят французский фронт, как кусок мягкого подгнившего мяса – и отбросят далеко назад. Но они – Майор и его люди – этого не знали.

Французы прислали парламентера. Он предлагал условия капитуляции, более чем достойные для их положения. Сохранение жизни всем солдатам, офицерам – сохранение знамен, документов и личного оружия. Французы понимали, что обескровленный батальон, от которого осталась дюжина человек, не продержится и получаса, и это предложение не имело особенного практического смысла. Важен был лишь факт сдачи. Майор, которому до получения приставки «Мертвый» оставались считанные минуты, в ответ вышиб парламентеру из «маузера» мозги. Он хорошо понимал значение фактов.

«Мы сделали все, что смогли, - якобы сказал он, откладывая карты и застегивая мундир на начищенные пуговицы. Выстрелы уже грохотали около самого штаба, - Если вестовой принесет мне орден, передайте, что я занял оборону в пятом круге[4] и жду дальнейших распоряжений». Дирк сомневался, что Мертвый Майор говорил что-то подобное. Во-первых, он и при жизни был молчалив, а во-вторых – из его батальона не выжил ни один человек, который смог бы донести эти последние слова. Но последние минуты жизни Мертвого Майора были ему известны со слов тоттмейстера. Майор снял со стены карабин, повесил на пояс несколько гранат и вышел из штаба – туда, где слышались выстрелы и крики на французском языке. И успел убить четверых, прежде чем выпущенная из винтовки Лебеля пуля заставила его рухнуть ничком, разорвав его печень и селезенку.

Когда спустя несколько часов французы были вышвырнуты с захваченных позиций и обращены в бегство, тело Майора нашли в окопе и опознали. Его ждали заслуженные почести – посмертная награда, мраморный обелиск на военном кладбище с надписью «Пал на поле битвы, защищая Германию», и все, что полагается в таких случаях. Но его судьба сложилась иначе. Когда кто-то проверял личное дело покойного, в нем обнаружили прошение, составленное им по всей форме за несколько месяцев до смерти. В соответствии с установленным порядком, решением кайзера и циркуляром Ордена Тоттмейстеров, он разрешал использовать свое тело после смерти для нужд армии и империи. То есть передавал его в пользование Чумного Легиона.

Должно быть, он представлял себе службу в Чумном Легионе немного иначе, предполагая, что его разум будет упокоен, душа вручена Господу, с которым они вместе рука об руку защищали укрепления под гибельным огнем, а бездушное тело продолжит нести смерть ненавистным французам. Если так, он должен был быть очень удивлен и расстроен, обнаружив себя в полном сознании – но с переставшим биться сердцем – в составе роты «Веселые Висельники». Но пути назад с этого момента у него не было. Если жизнь принадлежала только ему, то мертвое тело находилось в полной собственности тоттмейстера Бергера. Судьба, предавшая его в лучших помыслах, запасла еще один позор для него – он, заслуженный майор, отдавший империи тридцать лет беспорочной службы, проливавший кровь на всех фронтах и погибший как герой с оружием в руках, был лишен всех чинов и званий. Устав Чумного Легиона был прост и непререкаем. Среди мертвецов нет аристократов и черни, нет достойных и недостойных. Смерть всех их уровняла в правах.

Поначалу Мертвый Майор не стал ценным приобретением для роты. Взвод Ланга, к которому он был приписан, стал глухо роптать – новоприбывший «Висельник» к сослуживцам относился высокомерно и грубо, а старших офицеров в чине унтер-офицера отказывался воспринимать как свое начальство. Он умер майором, и полагал, что остался им и после смерти. Приказы Бергера ему пришлось выполнять, ведь его тело находилось в полной власти тоттмейстера, но прочим офицерам было тяжело. Когда Дирк, чей взвод тогда испытывал сильнейшую нехватку опытных солдат, попросил перевести непокорного мертвеца к «листьям», Ланг лишь с облегчением вздохнул. Дирку неожиданно удалось сладить с Мертвым Майором, хоть он и сам не очень понимал, как именно. Он не выказывал старому вояке особенного уважения, не обращался к нему «господин майор» и не пытался утешить его самолюбие. В Чумном Легионе есть правила, которые возникли триста лет назад, и которых надо придерживаться, раз уж тебе не повезло дважды – умереть, и оказаться здесь.

Но постепенно они стали понимать друг друга. Дирк при случае обращался за помощью к Мертвому Майору, разбирая сложную тактическую схему. И тот, соскучившись по штабной работе, охотно ему помогал. Со своей стороны он, хоть и не вслух, признал унтер-офицера Корфа за командира, пусть и не спешил этого демонстрировать. Они никогда не заговаривали о субординации и подчинении, но в то же время между ними установилась связь, благодаря которой Мертвый Майор действительно стал частью третьего отделения. И весьма ценной частью. У Мертвого Майора было много достоинств, и умение разбираться в тактике было не последним из них.

- Я прикрою тыл, - просто сказал он.

Они продолжили движение. Казалось, что траншея будет тянуться бесконечно, как пересохшее русло длиннейшей реки, до тех пор, пока не впадет в какое-нибудь море. Дирку уже представлялся шанс оценить объем работ, проделанных императорскими штейнмейстерами, но все равно он не мог избавиться от чувства сродни благоговению, когда представлял, сколько тысяч тонн камня было извлечено из недр земли магильерскими силами. Наверно, этими же усилиями можно было построить город размером с Мец. Или высечь гигантский памятник, высотой в половину километра. Но штейнмейстеры получили приказ и выполнили его – со своим обычным старанием.

Несколько раз они натыкались на французов, но серьезного сопротивления не встречали – схватки были скоротечны и редко длились более нескольких секунд. Тех, кто выжил после гранат Юльке или огненного дыхания Толля, мимоходом добивали. Для этого не требовалось много времени. Куда больше хлопот приносили укрытия. Траншея была испещрена «лисьими» норами и убежищами всех возможных видов. Самыми простыми по своему устройству были индивидуальные ниши – слепые горизонтальные норы до пары метров в глубину, снабженные пригнанным по размеру входа щитом с ручками. В такой норе человек среднего телосложения мог сидеть лишь скорчившись, как горбун, но затекшие ноги и трещащая спина – не такие уж и страшные вещи. По крайней мере, для того, кто хоть раз в жизни видел, как снаряд влетает в переполненную людьми траншею. Эти ниши занимались личным составом при артобстреле и не были предназначены для длительного времяпрепровождения.

Некоторые из них были заняты, в чем Дирк быстро убедился. Разбираться с ними было просто – впереди идущие выламывали щиты ударами тяжелых стальных сапог. Дальше в ход шли пики. Отворачиваясь от очередного мертвеца, сжавшегося в земляной норе, Дирк думал о том, неужели эти люди сознательно предпочли подобную погибель смерти с оружием в руках. Это казалось ему странным, непонятным. Но он напоминал себе о том, что его образ мыслей давно уже не совпадает с тем, что считается нормальным у живых людей. Смерть, его старая знакомая и Госпожа, для них была наполнена невыносимым ужасом, и именно ужас гнал их прочь от опасности, заставлял прятаться в тесные щели, как вспугнутых в чулане крыс.

Стандартные укрытия, именовавшиеся в «Наставлении по саперной службе» громоздким сочетанием «Unterschlupfe im Schuetzengrabe[5]», доставляли куда больше хлопот, и требовали повышенного внимания. Их входы располагались, как и у индивидуальных ячеек, в передней стене траншеи, но за ними находились не узкие норы, а хорошо обустроенные убежища на два-три человека. Отличная вещь – например, для пулеметного расчета, застигнутого внезапным арт-ударом. Или для засады, если хочешь встретить огнем в упор ничего не подозревающую штурмовую группу. Их крышки изготовлялись не из досок, а из хорошей стали, и иногда даже имели отверстия-бойницы.

Первая подобная находка едва не стоила головы гранатометчику Юльке. Он уже собирался дернуть за кольцо гранаты, зачищая следующий виток траншеи, когда на его спине пониже лопатки со звоном разлетелось в стороны несколько желтоватых искр. Он вскрикнул – больше от неожиданности, чем от страха или боли. Дирк увидел небольшое черное отверстие в серой броне и понял, что пуля пробила доспех. Если бы она пришлась в затылок шлема, Юльке прекратил бы свое существование еще прежде, чем понял, что произошло. Гранатометчик быстро упал на землю, укрываясь от огня, хлестнувшего из ниоткуда. Над его головой стена траншеи лопнула несколькими пузырями, оставившими после себя аккуратные маленькие дырки, похожие на отверстия вроде тех, что оставляют в почве дождевые черви. Только это были очень большие черви, каждый по восемь миллиметров в диаметре.

Одним прыжком Дирк подскочил к замаскированному щиту и ударил в его центр стальным кулаком. Пальцы прошли сквозь препятствие, почти не встретив сопротивления. Внутри убежища кто-то закричал. Дирк рванул щит на себя, и тот легко отделился, оставив полосы металла на петлях. Изнутри ударило запахом сгоревшего пороха, Дирк различил в темноте бледные человеческие лица, искаженные страхом, тяжелое, еще дымящееся, тело пулемета, сжатые в руках гранаты…

- Толль! – крикнул он, отскакивая в сторону. Его спасла только внезапность. По тому месту, где он только что стоял, изнутри ударил свинец. Много свинца. Эти ребята хорошо подготовились к засаде. И, даже потеряв преимущество неожиданности, могли размолоть в порошок любую встреченную штурмовую группу. Пулемет на близкой дистанции не оставлял шанса даже в тяжелом доспехе «Веселых Висельников». Но спрятавшись в тесной раковине убежища, охотники сами загнали себя в смертельную ловушку.

Толлю не требовалось напоминания. Он быстро развернулся, устремляя уродливый срез брандспойта с подрагивающим язычком пламени на дыру в стене. И с шипением выплюнул внутрь нее ослепительное огненное копье, от которого едва ли не всю траншею заволокло черным дымом. Дирк отошел лишь на пару метров. Даже сквозь шлем он ощутил лицом обжигающий ветер, глаза резануло, как бывает, если наклониться над дымным костром. Убежище превратилось в один трещащий и гудящий костер, в глубине которого можно было расслышать чей-то захлебывающийся крик.

Дирк уже хотел отойти в сторону, когда из этой дыры в сам ад вдруг выскочило существо, уже не похожее на человека. Охваченное жидким огнем, образовавшим его новую кожу, дико верещащее, распространяющее вокруг себя смрадный запах жженого мяса, оно устремилось на Дирка, размахивая руками, с которых капало пламя, оставляя на земле крохотные чадящие островки. Сложно было понять, было ли это последней отчаянной атакой или лишь рефлексом, заставившим мучительно гибнущее тело слепо действовать, ища спасения за пределами гудящей доменной печи. Дирк не собирался в этом разбираться. Удар палицы пробил огненному существу висок – и оно, издав резко оборвавшийся вой, рухнуло мешком наземь. Дирк отошел от него подальше.

- Плохо работаем, - сказал он, обращаясь ко всем сразу, - Если бы у них хватило мозгов пропустить всю группу и ударить нам в спину, в роте сейчас было бы на пять вакансий больше.

Одноглазый Юльке с мрачным видом ковырял пальцем в дырке, оставшейся на его спине. Отверстие не было сквозным, энергии пули не хватило для того чтобы пробить доспех насквозь. Но и без этого можно было представить, что сотворила тяжелая пулеметная пуля с заключенным внутри телом, дав пару рикошетов. Пожалуй, Юльке еще повезло в том, что пуля не задела позвоночника. Иначе его путь закончился бы прямо здесь.

- Придется тебе навестить Брюннера, - сказал ему Дирк, - Думаю, он заштопает тебя как надо.

- Я сам виноват, господин унтер, - отозвался гранатометчик, - Мне стоило быть осмотрительнее.

Он понимал свою ошибку и Дирк не собирался пенять ему за это. Не сейчас, по крайней мере. Для лишенного регенерационных сил мертвеца даже царапина становится украшением на весь срок оставшегося существования в этом теле. Французская пуля станет для Юльке вечным напоминанием о собственной неосторожности.

Дальше они двигались внимательнее. И это помогло им избежать неприятностей. Находя очередное укрытие, Юльке или Толль подавали знак. После этого все происходило быстро. Кто-то срывал с креплений крышку, а другой бросал внутрь гранату. Привычная техника, отработанная за долгие месяцы траншейной войны. Скрежет металла, стук гранаты, прыгающей по настилу, чей-то удивленный или испуганный выкрик – и отверстие за твоей спиной выбрасывает облако земли и дыма вперемешку с лоскутами ткани и мелкими обломками. Это было не сложнее, чем глушить рыбу в реке.

Для того, чтобы добраться до нужной точки, у их группы ушло около сорока минут по подсчетам Дирка. Больше, чем он планировал и в два раза больше, чем следовало по плану. Но штурм с самого начала пошел не так, как задумывался. Вместо слаженного и распланированного движения штурмовых групп «Веселые Висельники» раздробились на не связанные между собой отряды, которые блуждали вслепую, и при случае не были способны поддержать друг друга. Скверное развитие событий, но для французской обороны, также дезориентированной и разбитой на части, это вряд ли стало бы приятной новостью.

- Похлебка, - сказал Мертвый Майор негромко, когда группа остановилась на кратковременную передышку с тем, чтоб оценить ситуацию и выбрать направление движения, - Белая похлебка, вот что это.

Мертвым мышцам не нужен отдых, но Дирк по опыту знал, что длительное продвижение сквозь оборону без передышки плохо сказывается на внимательности и концентрации. Отдых нужен не телу, но разуму.

- Что? – не понял Дирк. Мертвый Майор так редко открывал рот, если его не спрашивали, что подобное событие всегда становилось предметом обсуждений в отделении Тоттлебена.

На время передышки Майор снял шлем, хоть это и строго запрещалось тоттмейстером Бергером. Глядя на него, Дирк подумал о том, что некоторые люди умеют стареть красиво. Лицо у них не отекает, губы не отвисают, и кожа не делается дряблой, лишь покрывается мелкими морщинами. И седина в волосах кажется не грязным снегом, а налетом тусклого серебра. Мертвый Майор определенно относился к тем, кто умеет стареть красиво. Даже сейчас, сидя в укрытой дымом траншее с окровавленным топором в руках, он выглядел импозантно и сохранял полный собственного достоинства вид, точно восседал в своем офицерском клубе с чашкой кофе и номером «Фёлькишер беобахтер». Все-таки настоящий офицер в любой обстановке выглядит офицером.

- Белая похлебка, - сказал он, улыбнувшись в короткие усы, тоже отмеченные сединой, - Ее неплохо умеют варить в Баварии. Много мяса в густом молочном соусе. Все вперемешку. Невозможно увидеть, что ешь.

Дирк улыбнулся. Он понял, о чем говорит Мертвый Майор.

- Вы имеете в виду, что у нас тут тоже все перемешано и не разберешь, что где?

- Именно так.

Сравнение было верным. Сейчас они были в самой настоящей похлебке, все составляющие которой перемешались до полной невозможности их разобрать. Германские отряды рассекли оборону на отдельные участки, но и сами были разобщены. А их постоянное передвижение мешало французам организовать продуктивные контр-действия. Для траншейной войны это состояние, названное Майором «похлебкой» не было чем-то необычным. Для штурмовых частей действия в разрозненном порядке, без привязки к ориентирам и местонахождению противников и союзников, были не в новинку. Поэтому еще со времен возникновения саперных батальонов в них набирали людей особенного склада, и основополагающими качествами для штурмовика были не выдающаяся физическая подготовка или меткий глаз, а способность действовать предельно быстро и решительно в постоянно меняющейся обстановке траншейного боя. Здесь не существовало четко очерченных позиций, направлений атаки, ориентиров и целей. Здесь бой вспыхивал непредсказуемо, в любой точке, отступление молниеносно превращалось в контр-удар, а отсутствие единой линии фронта превращало весь штурм в грызню заточенных в одном ящике крыс.

- Похлебка, - подтвердил Дирк, проверяя оставшиеся гранаты, - Хорошо сказано. И нам надо спешить, если не хотим чтобы нас кто-то отправил в пасть. Вперед, «Висельники». Привал закончен.

- Куда лететь… - проворчал недовольный Юльке. Он рассовывал по своей амуниции трофейные французские гранаты и не успел закончить, - Отдохнуть бы минуту.

- Отдыхать будем в чертогах Госпожи. Но пока еще не заслужили. Вперед, рядовой Юльке!

И они снова устремились вперед по изломанным линиям траншеи, огибая углы и перегородки. В некоторых местах траншея сужалась, превращаясь из двухметрового земляного ущелья в тонкий лаз, сквозь который мог протиснуться лишь один человек, и то боком. Эти необычные переходыбыли вызваны не странной фантазией штейнмейстеров, а их богатым фортификационным опытом. В подобных местах удобно устраивать оборону, останавливая прорвавшегося вглубь укрепленного района противника. Узкий проход заставляет атакующих двигаться по одному и один-единственный пулемет в силах сдержать наступление целого взвода. Но, к их счастью, большая часть подобных рубежей была брошена – находившиеся здесь отряды, попав под молниеносный удар, предпочли отойти для перегруппировки, французские же гренадеры использовали, подобно им самим, тактику внезапных ударов, предпочитая не сидеть на одном месте.

Но несколько раз им пришлось надолго остановиться. В одном из длинных прямых отрезков траншеи кто-то из французов догадался установить пулемет, соорудив импровизированное гнездо из мешков с землей и колючей проволоки. Проклятый «Льюис» бил почти в упор, превращая десятиметровый земляной коридор в финишную прямую самой смерти. Здесь не было укрытий, и всякий, осмелившийся пересечь невидимую линию, становился превосходной мишенью. Над злосчастным пулеметом были установлены противоосколочные щиты, и гранаты, которые Юльке точным броском отправил пулеметчику-пуалю, разорвались в воздухе, отскочив от рифленого металла. Дирк, высунувшись из-за угла, дважды нажал на спусковой крючок своего ружья, надеясь, что несколько осколков картечи могут проникнуть в амбразуру и ранить стрелка или даже, при особой удаче, вывести из строя пулемет. Но этого не случилось – и дьявольская машина оживала, стоило кому-то из «Висельников» сунуться за угол. От ее голоса, как от рыка пробудившегося дракона, вибрировала вся траншея.

- Хорошо засел, - признал Жареный Курт, потирая несколько свежих глубоких борозд на предплечье. Если бы не его выдающаяся реакция, руки у него уже могло бы и не быть.

- Подождем, пока у него закончатся патроны? – предложил Юльке. Но без уверенности в голосе. Даже он, не самый сообразительный мертвец в роте, понимал, что если у кого-то хватило мозгов выстроить подобное сооружение, запершее траншею словно неприступный форт, вряд ли он забыл про запас патронов.

- Нет, - решительно сказал Дирк, - У него может там быть пара ящиков. Если остановимся, это будет значить, что он выполнил свою задачу. Обход?

- Маловероятно, - подал голос Мертвый Майор, - Если я верно помню карту, ближайший ход сообщения мы прошли двадцать минут назад.

- Надо брать его здесь, - сказал Дирк, - Я не знаю, что творится в остальных местах обороны, но мы до сих пор не выполнили свою боевую задачу. Тратить время непозволительно.

- Тогда через верх, - негромко произнес Жареный Курт.

- Верх…

Это было разумное предложение, но не очень приятное. Несмотря на то, что они подавили огневые точки первой линии и частично рассекли оборону на изолированные участки, большая часть этих участков еще была способна к автономному сопротивлению – как некоторые отсеки тонущего корабля в течении долгого времени сохраняют воздух и плавучесть. И сейчас они были заняты делом – Дирк слышал, что над их головами идет стрельба, не очень плотная, но ощутимая. Это вели огонь пулеметы и орудия других линий, сокрытых в глубине укрепленного района. Многоэшелонированная оборона – вот как это называется. Можно захватить одну траншею, или пять, или даже двадцать – и все равно останутся очаги, продолжающие стрельбу.

Подняться наверх – рискованное дело. Сейчас это понимали все в штурмовой группе, даже Толль, который предпочитал сосредотачиваться на своем огнемете, не вникая в тактические схемы. То же самое, что сунуться на стрельбище, нарисовав у себя на груди красный круг.

Дирк обвел глазами свой небольшой отряд. Все четверо молча ждали его приказа. И даже если этот приказ будет самоубийством, они его выполнят. «Веселые Висельники» не останавливаются в достижении своей цели. Дирк ощутил момент слабости, мимолетный, но неприятный. Как будто все кости его тела под действием некроза вдруг истончились, стали хрупкими и способными сломаться от малейшего шага. Это было недостойно унтер-офицера «Висельников», но есть вещи, с которыми тяжело бороться.

- Хорошо, - сказал он. Облегчение от принятого решения помогло ему взять мысли под контроль, - Поднимемся наверх. Тут должно быть метров двадцать, будем надеяться, что проскочим. Пойдем только мы с Куртом. Остальные ждут здесь.

Мертвый Майор кивнул, выражая согласие. Но считал ли он это наилучшим вариантом? Свои мысли старый вояка всегда хранил при себе.

- Жареный Курт?

- Я готов, господин унтер. Но мне кажется, будет лучше, если я пойду один.

- Смело.

- Я привлеку меньше внимания. Двое – это уже толпа, господин унтер. И вдвое больше шансов поймать пулеметную очередь.

- Тебе может понадобиться помощь там, - Дирк махнул рукой по направлению к «Льюису».

- Не думаю. Там несколько человек. Я сверну им шеи за пару секунд. Место узкое, вдвоем мы будем больше мешать друг другу.

Дирку пришлось согласиться с этим. Жареный Курт был прав – это та ситуация, когда один мертвец может быть полезней дюжины.

- Действуйте! – сказал Дирк, - Как только мы услышим стрельбу, бросимся на пулемет. И я надеюсь, что к тому моменту он уже будет молчать. Иначе вам придется подыскать себе другого командира взвода.

Жареный Курт ухмыльнулся, это чувствовалось даже за глухим шлемом.

- Будет сделано, господин унтер!

Из траншеи он выскользнул легко, словно и не был облачен в тяжелый доспех. Схватился рукой за выпирающий из стены крюк, оттолкнулся ногами – и почти бесшумно исчез за бруствером. Лишь мелькнули подошвы стальных сапог. Дирк ожидал оглушающего треска пулеметов и того отвратительного звона, с которым они пробивают толстую сталь. Но мелодия боя не изменилась, и каждый голос в ней исполнял свою партию без отступлений. Значит, Курту удалось незамеченным покинуть траншею.

- Ждем, - сказал он оставшимся мертвецам, - Ему может понадобиться несколько минут чтобы подобраться к ним вплотную. Мы с Мертвым Майором идем первыми, Толль стоит здесь и прикрывает тыл, а Юльке…

В этот раз тоттмейстер Бергер не воспользовался мертвым французом для вызова, хотя тел вокруг хватало в избытке. Дирк ощутил короткое головокружение и от неожиданности схватился за стену, чтобы не упасть. Мейстер обычно заботился о том чтобы не вызвать у своих подопечных мертвецов неприятных ощущений. Но только не тогда, когда бывал рассержен или раздражен. А сейчас, кажется, был именно такой случай. Он еще ничего не сказал, но само ощущение его голоса, заключенного в крошечную пылевую бурю в дальнем уголке сознания Дирка, подсказывало, что голос этот не скажет ничего хорошего.

«Унтер Корф! Где ваша группа?»

Человек, говорящий таким голосом, не ждет ответа, он ждет оправданий.

- Немного задержались, мейстер, - ответил Дирк, морщась, как от мигрени. И это действительно было похоже на мигрень, - У нас тут пулемет. Вынужденная остановка.

«Остановка? Вы смеетесь, унтер-офицер Корф? – поинтересовался Бергер, и голос его показался ледяным. Точно кто-то взял обжигающе-холодный кусок колотого льда и втиснул его в череп Дирка. В этот момент смеяться Дирку не хотелось. Он чувствовал злость тоттмейстера Бергера – что-то пошло не так, они теряют время, и сопротивление до сих пор не подавлено. Это не только срыв операции и потеря репутации «Веселых Висельников». Это означает, что потеряет лицо сам тоттмейстер Бергер. И у оберста фон Мердера будет законный повод усмехнуться, подводя результат. Жареный Курт – вот кто на самом деле потерял лицо, подумал Дирк, ожидая вспышки гнева мейстера.

- Я отправил одного из своих людей уничтожить расчет, - сказал он, ощущая, что его язык произносит слова быстрее, чем ему того хотелось, с непозволительной поспешностью для человека, который держит ситуацию под контролем. Не более, чем иллюзия – его рот сейчас был закрыт, и с Бергером общалось лишь его сознание, покорное воле мейстера.

Как моряки предчувствуют шторм, лишь ощутив лицом прикосновение резкого холодного ветра, так Дирк предчувствовал, что скажет тоттмейстер Бергер. И это ему уже не нравилось. Если спокойный, как замерзшее море, тоттмейстер выходит из себя – тут жди беды.

«Клейн потерял половину отделения. Крейцера уже теснят. А вы не можете подавить чертов пулемет?»

Тоттмейстер Бергер мог видеть глазами любого из своих подопечных и, конечно, если бы взглянул на «чертов пулемет», признал бы остановку оправданной. Есть укрепления, которые можно взять единственно с наскока, быстрым и безрассудным ударом. А есть те укрепления, которые сшибают излишне горячие головы на лету. Француз, окопавшийся с «Льюисом», был опытным пулеметчиком. Но сейчас Бергера не интересовали детали. Он был в том состоянии, когда всякая мелочь, идущая вразрез с тщательно выверенным планом, кажется не случайностью, а злонамеренной ошибкой. Такое иногда случается с самыми выдержанными людьми. Даже с тоттмейстерами.

- У него очень удачная позиция, мейстер, - сказал Дирк, понимая, что никакие его слова уже не изменят принятого Бергером решения. Принятого, но еще не озвученного, - Дайте нам три минуты и…

«Со смертью не торгуются, унтер, - сказал Бергер холодно, - Если вы не способны выполнить свою боевую задачу, я сам поведу вас в атаку».

«Ты же с самого начала собирался это сделать, - подумал Дирк, ощущая тяжелую волну отчаянья, поднявшуюся в его мыслях при этих словах, - Тебе не нужны были мои слова, ты, старый хитрый смертоед…»

Он ощутил, как цепенеет тело. Говорят, что-то похожее испытывают контуженные. Руки и ноги немеют, отнимаются, становятся неподвластными мозгу кусками плоти. Где-то рядом испуганно вскрикнул Толль. Он не слышал слов Бергера, и это было для него неожиданностью. Но огнеметчик хорошо понимал, что это означает. Как и остальные.

- Дьявол, - выдохнул Мертвый Майор, скрипнув зубами, - Этот безумец, кажется, решил бросить нас на пулемет!

- Да, скорее всего именно так, - сказал Дирк.

Ощущение того, что он оказался заперт в чужом теле, которое не подчиняется ему, было неприятно до такой степени, что желудок пытался съежиться, как старая тряпка. В этом не было боли, но было нечто не в пример худшее. В первую секунду онемели только пальцы на руках. Словно он опустил их в ледяную воду и держал некоторое время. Потом по позвоночнику скользнула сухая колючая искра, оставляющая за собой легкое покалывание. Она добралась до затылка, на мгновенье затихла, а потом хлопнула – так, точно у него в голове лопнула рождественская хлопушка, осветив своды черепа мертвенным синеватым светом. Когда Дирк смог открыть глаза, тело ему уже не принадлежало. Еще одно мгновение головокружения – когда ему показалось, что он не сможет сохранить равновесия на чужих негнущихся ногах. Но он не упал – новый хозяин тела умел обращаться с ним не хуже, чем сам Дирк. «Не новый, - подумал он, глядя за тем, как его собственная рука деловито погладила боек палицы, - Единственный и полноправный».

Остальные «Висельники» тоже двигались. Их движения выглядели скованными, как у людей, проведших в забытье много времени, и не помнящих массы и габаритов своего тела. Но построились они за несколько секунд. Дирк не видел лиц мертвецов, но и без того знал, что их лица сейчас искажены и бледны еще больше обычного.

«Все в порядке, - хотел было сказать он, чтобы ободрить их. Пусть слышат голос своего командира вместо шепота страха, - Мы быстро справимся с этим». Но не смог открыть и рта. Тоттмейстер Бергер не желал, чтобы его марионетки болтали во время боя. А сейчас они принадлежали ему как никогда ранее. Дирк опять представил своего мейстера в глубине «Морригана», в крохотном кабинете, окруженного со всех сторон танковой сталью. Говорят, первые смертоеды, еще прежде, чем императору угодно было позвать их на службу и учредить Орден Тоттмейстеров, прятались в катакомбах – в узких маленьких кельях, где проводили почти все время в жутких ритуалах и совершенствовании дьявольских умений. Если так, импровизированный кабинет Бергера в танке был весьма похож на подобную келью. И сам он, прикрывший глаза, как всегда во время работы, должен был быть похож на истово молящегося.

А еще Дирк успел подумать о том, что хорошо бы было, если б Жареный Курт, видимо сохранивший способность управлять своим телом, нашел пулеметчика до того, как узкий тоннель превратится в склад закаленной стали и несвежей плоти.

Потом думать стало некогда.

Они начали без подготовки, но она им и не требовалась. Бергер управлял своими мертвецами с той же легкостью, с какой уличный кукольник вертит своими неказистыми фигурками, каждая из которых болтается на его пальце. По иронии судьбы первыми выпало идти им с Майором – как планировал он сам. Но, может, у Бергера нашлось немного времени, чтобы прочесть его мысли, и он согласился с мнением своего унтера.

Они выскочили из-за угла так внезапно, что француз не сразу сообразил, что происходит. Вряд ли он ожидал, что атакующие, сколь безумны бы они ни были, бросятся все разом прямиком на пулемет. Но палец наверняка держал на спусковом крючке. Потому что стрелять он начал еще прежде, чем тело Дирка, врезавшись наплечником в стену траншеи, компенсируя инерцию прыжка, бросилось на баррикаду.

Дирк увидел толстый, как водопроводная труба, ствол «Льюиса», увидел, как тот шевельнулся – едва-едва – ловя его в прицел. Видел ли это же мейстер Бергер? И, что важнее, считал ли это важным? После этого штурма у него будет вдоволь мертвецов на любой, самый взыскательный, вкус. Большая часть из них французы, а значит, годны лишь для бездумных пест-кемпферов, чей разум придется стереть, но хватит ему и германского мяса, когда лейтенант Крамер поведет своих штурмовиков в атаку.

Француз начал стрелять прежде, чем сдвоенный зуб пулеметного прицела коснулся серой фигуры, но в тесном пространстве сузившейся траншеи промахнуться было тяжело, будь ты даже самым косым стрелком французской армии. Первые пули ударили в полуметре от ног Дирка, подняв с пола пыль и мелкую древесную крошку. Но это не могло его остановить, как не мог остановить конец света. Тело Дирка, внутри которого съежилось его беспомощное сознание, устремилось вперед, на бьющий в упор пулемет. Он не мог даже закрыть глаз, чтобы не видеть толстого дула, извергающего желто-синие, как из газовой горелки, рваные лепестки огня. Он бежал прямо на него.

Смерть притупляет страх, как и все прочие чувства, это неизбежная дань, которую ты платишь Госпоже Смерти, своего рода первый взнос перед основным платежом. Чувства не исчезают, но делаются более притупленными – точно кто-то набрасывает на них глухую темную шаль. Кто-то, кого не хочется лишний раз называть. Мертвецы не ощущают страха. Поэтому они лучшие солдаты – страх парализует волю и тело, заставляет принимать неверные решения, искажает восприятие, путает мысли. Мертвецам он незнаком. Человек, прошедший через саму смерть, забывает умение бояться. Его плоть принадлежит двум мирам сразу – и хоть раз заглянувший в тот, второй, укрытый вечной тьмой, вряд ли когда-нибудь в жизни испугается чего бы то ни было.

Но есть вещи, которые вызовут у тебя страх, будь ты хоть трехсотлетним мертвецом. И бьющий в лицо пулемет определенно относится к этим вещам. Дирк бежал, чувствуя, как страх запускает в его мертвое тело свои твердые и хрустящие пальцы. Чтобы разорвать его на части, чтобы ухватить клочья обескровленных внутренностей и вырвать их. Чтобы устроить настоящее пиршество. Страх шептал ему в ухо, и этот шепот был отчетливей голоса тоттмейстера. Страх подсказывал ему, что сейчас пулемет нащупает его своей уродливой тупой мордой, и ударит, разрывая его тело. Лопнут кости грудной клетки, открыв ее содержимое, как консервную банку. Позвоночник разлетится несколькими рваными кусками, подобно звеньям пулеметной ленты, и шлепнется позади него. Все то, что когда-то было частью его тела – желудок, легкие, печень, селезенка – замрет серыми клочьями на колючей проволоке. Как новогодняя гирлянда из самого ада. Он успеет все это почувствовать, но все равно не остановится. Остановился бы, если бы не тоттмейстер Бергер. Кого интересуют повреждения твоих старых кукол? Несколько пуль ударят в пах и ноги. Страх подсказывал ему, что сперва он услышит звон пробитых доспехов, и лишь потом ощутит запах паленой кости вроде того, что ощущаешь, когда сидишь в кресле дантиста. И еще почувствует, как скрежещут, упираясь изнутри в сталь, осколки его коленей и голени.

«А потом ты упадешь, - сказал ему страх, дыша в затылок гнилостной пастью, - Потому что у тебя больше не будет ног, и сам ты будешь выпотрошен, как курица вроде тех, что ты прежде покупал на птичьем рынке на Клаус-штрассе. Ты рухнешь на колени, врежешься головой в стену и замрешь одним большим неподвижным стальным комом, похожий на подбитый танк, весь запачканный землей и той серой слизью, что будет выделяться из твоих разорванных внутренностей. И если тебе повезет, следующие пули попадут в шлем. Их ты уже не увидишь. Не успеет среагировать глаз. Но, может, еще почувствуешь, как содержимое твоей головы несвежей кашей вылетает из затылка и украшает грязную стену, и вместе с ним вылетают твои мысли».

Но тоттмейстер Бергер, которому сейчас подчинялось его тело, не знал страха. Говорят, тоттмейстеры вообще не способны бояться.

Под ногами раздался звон, точно он на бегу наступил на что-то, брошенное посреди траншеи. Дирк едва не споткнулся, с опозданием сообразив, что это пули задели доспех. Он смотрел только вперед, на окутывающийся огнем ствол пулемета, за которым виднелся кусок французской каски и зыбкий полумесяц чужого лица. Даже если бы он захотел, опустить взгляд не получилось бы. Может, пули раздробили колено, превратив сустав в кашу из костей и сухожилий. Может, лишь задели ноги, пройдя по касательной. Сейчас это не имело никакого значения. И само сознание Дирка не имело значения, отделенное от окружающего мира непрошибаемой преградой.

Дирк ощущал себя так, словно сумасшедший забег по траншее длился добрую половину часа. Он бежал, но пулемет в дальнем конце ущелья не становился ближе. Может, он уже мертв? Может, это и есть ад, и бесконечно бьющий в лицо пулемет – это пытка, которую он вынужден будет терпеть? Или все это вовсе морок, насылаемый на его разум забавляющимся тоттмейстером?

Сейчас у него не было собственного тела, а была лишь оболочка, в которую оказался заключен его мозг, и эта оболочка была не отзывчивее деревянного гроба. Нечто похожее он ощущал, когда сидел в тесном «Мариенвагене», который немилосердно трусило на разбитой снарядами дороге. Ощущение того, что ты – крошечная разумная частица, окруженная со всех сторон бездушным грохочущим железом. И сейчас вокруг него происходило нечто подобное.

Каким-то невероятным движением телу Дирку удалось пригнуться как раз в тот момент, когда едва видимый пулеметчик рванул на себя ствол, заставляя «Льюис» задрать тупую морду. Невидимая молния ударила по тому месту, где он только что находился, и затрещала, распарывая все, что попадалось ей на пути. Потом обогнала Дирка, пытаясь поспеть за ним, но она двигалась слишком высоко. Слишком медленно. На берме стояли нехитрые солдатские пожитки, возможно принадлежащие уже мертвым людям, и пулемет со злым скрежетом разметал их во все стороны. Перед Дирком пролетела самодельная, выточенная из гильзы, кружка, смятая пулей. Кожаные лохмотья рюкзака, развевающиеся в воздухе диковинной птицей. Чья-то деревянная расческа, совершенно целая, хоть и потемневшая от грязи. Бинокль, прямо в воздухе исторгший из себя мелкую стеклянную крошку, с лопнувшими глазами-линзами. На голову и спину ему сыпалась труха – земля, деревянные щепки и обломки вещей. Похожее испытываешь, продираясь сквозь плотный кустарник в мелкий дождь.

Дирк добежал до баррикады и, не теряя времени, врезался в нее всем телом. Набитые мешки полетели в разные стороны, колючая проволока зазвенела, опутав руки. На несколько мгновений он потерял ориентацию в пространстве – весь мир теперь состоял из ветхой ткани, рвущейся под пальцами. Кажется, рядом кто-то испуганно вскрикнул. И Дирк ощутил рядом с собой шевеление. Его тело действовало само по себе, и даже быстрее, чем прежде. Несколькими резкими движениями оно отшвырнуло образовавшиеся завалы. Мешки разлетелись легко, точно набитые мягкой ватой. И Дирк вдруг заметил, что его правая рука сжимает что-то мягкое и трещащее под пальцами. Это было горло человека во французской форме, оно хрустело как яблочный кочан, и глаза у человека были совершенно сумасшедшие, вылезающие из орбит. Сперва лопнула его гортань, издав звук, схожий с тем, что можно услышать, когда ломается подгнившее древко лопаты. Затем лопнули шейные позвонки, и человек мгновенно обмяк.

Но то, что сейчас управляло телом Дирка, не довольствовалось только одной жизнью. Второй номер, молодой француз с искривленным носом, проворно ткнул Дирка штыком в подмышку, но это не помогло ему выиграть ни одной лишней секунды жизни. Удар стального кулака снес ему половину лица, разворотив податливые кости черепа. Третьего убил Мертвый Майор – его топор свистнул лишь единожды, но этого хватило, чтобы расколоть противника как сухое старое полено, от темени до самого низа.

Осталось еще двое. Эти, верно, подносили патроны к пулемету и теперь, увидев остатки баррикады и своих сослуживцев, не сговариваясь бросили оружие и устремились наутек. Рука Дирка сама собой поднялась, и зажатое в ней ружье так легко поймало в окружность прицела спины бегущих, как стрелка компаса ловит верное направление – сама собой и без малейших усилий. Расстояние быстро увеличивалось, но даже на такой дистанции картечь разорвет их, как медвежьи когти. Но выстрела не последовало. Потому что над траншеей появилось что-то большое, закрывшее неяркий утренний свет солнца. И обрушилось на бегущих, смяв их. Два раза быстро ударила палица – и Жареный Курт, убедившись, что проблема решена, козырнул командиру.

И Дирк почувствовал, что может ответить ему – та сила, которая тащила вперед его тело и управляла им, исчезла, оставив только гудящую от напряжения голову и немного подрагивающие пальцы. Первые секунды этого ощущения были неприятны. Собственное тело казалось пустым внутри, гулким и холодным, как оставленный на зиму открытым дом, выстуженный изнутри. Кожа Дирка давно утратила способность ощущать холод, но сейчас ему захотелось найти костерок и придвинутся к нему поближе чтобы согреться в этой ледяной скорлупе.

- Пожалуй, что неплохо. Может, в следующий раз вы получите свой талер.

- Ах ты черт… - пробормотал за его спиной Толль, - Ах ты…

«Все, - сказал голос тоттмейстера Бергера, в котором Дирку почудилось удовлетворение, - Дальше действуйте сами. И действуйте так быстро, как сможете. Если бы мне были нужны безмозглые куски мяса с оружием в руках, я бы отправил туда кемпферов. Но вы солдаты, так действуйте как солдаты!».

- Да, мейстер.

- Продолжать штурм. Если через час штаб не будет уничтожен, мне придется сделать вывод о том, что вы зря занимаете должность командира моего взвода. Подумайте об этом, унтер-офицер Корф.

И Бергер исчез. Точнее, исчез его голос из головы Дирка, но он все равно ощутил облегчение – как будто отпала необходимость смотреть тоттмейстеру в глаза.

- Ненавижу, когда он так делает, - сказал Юльке, - Это как… Ощущаешь себя перчаткой, которую кто-то натянул на руку. На очень грязную руку, если вы меня понимаете.

Говорить подобное в присутствии унтера было опрометчиво, но Дирк сделал вид, что не услышал. Среди солдат Чумного Легиона проявление неуважения к Ордену Тоттмейстеров считалось одним из серьезных нарушений. И для некоторых оно становилось последним. Но Дирк понимал, что сейчас ощущает гранатометчик. Потому что, и сам чувствовал нечто подобное.

- Порядок? – спросил он у Мертвого Майора.

Ему почему-то казалось, что старый вояка должен был быть рассержен больше всех прочих. Его гордость вряд ли могла спокойно принять тот факт, что тоттмейстер не задумываясь использовал их как болванчиков, своих управляемых кукол.

Но Майор был на удивление спокоен.

- Конечно, - сказал он, разглядывая глубокие вмятины на своем доспехе.

- Мейстер отлично сработал, - сказал Дирк. И хотя это была констатация факта, он уловил в своем голосе убеждающую интонацию, которую сам в него не закладывал, - Если бы мы попробовали провернуть что-то подобное без его помощи, как минимум трое валялось бы сейчас с лопнувшими головами.

Юльке вряд ли был с ним согласен, но, взглянув в глаза Дирка, он вспомнил о разумной осторожности, и ничего не сказал.

- Это потому что самим страшно. Мертвый или живой, а головы лишаться неохота. Я так думаю, господин унтер, - сказал огнеметчик, - А когда мейстер ведет, страха нет.

Дирк хотел было похвалить его, чтобы развеять немного атмосферу, которую они сейчас ощущали, все, кроме Жареного Курта. Но Мертвый Майор успел до него.

- Это нормально, рядовой Толль, - сказал он, поправляя на себе ремни с гранатами, - И объяснимо.

- Что именно? – с интересом спросил Дирк.

- То, что он не боится, - ответил «Висельник», - Когда бежишь в атаку, боишься за себя, а не за свои сапоги. Чего бояться за вещи?

- А мы…

- А мы его собственность, унтер Корф. Мы - его вещи.

[1] (фр.) – «Внимание! К бою!»

[2] Франциска – боевой топор германских племен на длинном топорище.

[3] Хуан Грис – испанский художник-авангардист.

[4] По «Божественной комедии» Данте в пятом кругу Ада располагались охваченные гневом души грешников

[5] (нем.) – «Укрытие в пехотном окопе»