Береги в себе то, чего не можешь сказать словами.

Например, уважение к мертвым.

Что должно остаться — останется, что уйдёт — то уйдёт.

Харуки Мураками

В последний раз что-то подобное он ощущал, когда протискивался сквозь густой хвойный подлесок, разводя руками тугие и упругие ветви, ощетинившиеся невообразимым количеством иголок. Ему приходилось продираться между ними, почти ничего не видя в густой зелени и вдыхая тяжелый смолистый запах. Он шел напролом, встречая сопротивление множества ветвей, тонул в пряно пахнущих иголках и не видел ничего вокруг. Невозможно выбирать направление, когда угодил в настоящую хвойную чащу. Все вокруг состоит из однообразной зелени, которая хватает тебя за сукно мундира и пытается остановить, и тысячи рук держат тебя со всех сторон, потрескивая от напряжения. В такой тесноте невозможно высвободить руку, чтобы достать тесак и проложить себе путь, да и не поможет он – упругая хвоя со звоном отбрасывает лезвие. Можно только пригнуть голову, чтобы в лицо не лезли иглы, ссутулиться и переть напролом, как лось. Уповая лишь на то, что эта чаща закончится быстрее, чем у тебя выйдут последние силы.

Когда Дирк нырнул в переплетение колючей проволоки, испуганно и хрипло зазвеневшей под его телом, он на мгновение ощутил что-то похожее. Словно снова протискивался сквозь хвойную чащу, опутанный тугими колючими ветвями. Только тут пахло не смолой. И ветви были металлические. Они скрипели и лопались под ним, не в силах сопротивляться весу его доспехов. Но все же немного замедлили его. И несколько мгновений его жизни прошли в этом странном ощущении затянувшегося падения, сопровождаемого треском колючей проволоки и визгом ее шипов, скользящих по панцирю. Если бы на подобный прыжок осмелился обычный человек в пехотной форме, от него осталось бы несколько трепещущих алых кусков мяса, растянутых на стальных струнах, словно для сушки на солнце. Но Дирк проломил это препятствие насквозь и рухнул прямо в траншею, опутанный колючей проволокой с ног до головы.

Дирк не смог устоять на ногах, несмотря на то, что проволока существенно замедлила его падение. Одной ногой он приземлился на что-то податливое и мягкое, хрустнувшее под каблуком. Как набитый землей мешок, в середке которого остались пустоты. Только вряд ли кто шьет мешки из отливающего серым синего французского сукна. И еще мешки не валяются в беспорядке на дне траншеи. Упав на левое колено, еще немного оглушенный падением, Дирк уставился на незнакомое бледное лицо, выделяющееся на фоне рыхлой земли. Глаза распахнуты, вся роговица отливает черным, и совершенно невозможно понять, мертвому они принадлежат человеку или живому. На тощей бледной шее – несколько влажных алых росчерков, неровных и угловатых – как будто кто-то пытался оставить свою роспись на этой тонкой коже, вооружившись хирургическим инструментом. Кажется, этот человек еще пытался дышать, несмотря на то, что глаза его смотрели в упор на Дирка и не видели его. Лопнувшие под его ногой ребра судорожно подрагивали, пытаясь втянуть в легкие еще глоток воздуха, который уже ничем не мог помочь их хозяину. Но человеческое тело упрямо. Даже с разорванным осколками горлом и сломанной грудной клеткой оно хотело жить, и делало для этого все возможное. Дирк даже ощутил что-то вроде сочувствия. Если бы у него было время, он не пожалел бы пары секунд для удара милосердия. Но именно времени у него сейчас и не было.

Первого француза Дирк убил еще прежде, чем поднялся с колена. Этот француз стоял и пялился на него, даже не пытаясь поднять винтовку, которую держал за цевье, уперев прикладом в землю. Просто стоял и смотрел на эту странную штуку, которая рухнула на их траншею сверху в скрежете разрываемой колючей проволоки. Даже рот раскрыт в немом изумлении. Еще не страх – у него даже не было времени испугаться – просто оцепенение организма, встретившего нечто такое, что не может существовать, и еще не понявшего, как на это отреагировать. Рыцаря в средневековых доспехах, у которого вместо головы хищно щерится стальной череп. Дирк пырнул парализованного француза пикой, и это получилось легко и быстро. Граненое лезвие с хрустом вошло между ключицами, отшвырнув француза на полшага и заставив выронить бесполезную винтовку. Дирк рванул древко назад, не позволяя ему застрять в шейных позвонках. Простое действие, которое его тело выполнило само, не утруждая разум. Рефлекторное, как оправление портупеи. «Первый», - только и подумал Дирк, глядя как француз шатается, будто пьяный, и ноги его уже подламываются, не в силах удержать тело, ставшее внезапно тяжелее в несколько раз. Из развороченной шеи хлестало красным, как из прохудившегося винного бочонка. Так и не успевший испугаться француз держал под ней ладони лодочкой в нелепой и глупой попытке сохранить эту алую жидкость, стремительно покидающую его тело, не дать ей впитаться в землю под ногами. Дирк встал и ударом локтя отшвырнул его вбок, чтоб тот не загораживал проход. Самое паршивое в рукопашной схватке – когда под ногами путаются мертвецы. Кроме тех, что способны держать оружие.

Следующий француз бежал на него, точно безумный. Каска съехала ему на лицо, и Дирк не видел его глаз. Винтовку он держал наперевес, обеими руками, не делая попыток развернуть ее штыком вперед. Вряд ли он собирался атаковать, скорее всего, бежал, не помня под собой ног, перепуганный взрывами гранат, и близким пулеметным огнем «Висельников» отделения Клейна. Дирк слишком поздно его заметил. Он мог выставить вперед пику, но тогда пуалю нанизался бы на нее как на вертел, времени же вытаскивать ее из тела у него могло и не быть. Поэтому он отвел острие в сторону, выставив навстречу бегущему литой стальной наплечник с изображением висельного узла. Удар показался ему совсем не сильным, его лишь немного качнуло на ногах. Удар пулеметной пули куда ощутимее. Но французу этого хватило. Он врезался в стальную стену со всего размаху и звон ударившейся о сталь винтовки смешался с хрустом сломанных костей. Бесформенным комом он рухнул вниз, под ноги Дирку. Кажется, француз был еще жив, и тело его дрожало прерывистой крупной дрожью. Как тельце птицы, врезавшееся в полете в оконное стекло. Если смотреть на него, кажется, что можно увидеть остатки жизни, трепещущей и беспомощной, заточенной в остывающей оболочке. Дирк перешагнул через него.

Где-то за его спиной звенела потревоженная колючая проволока и кричали люди – это отделения Мерца и Тоттлебена последовали за ним, падая подобно бомбам в заполненную перепуганными солдатами траншею. Дирк оказался крайним на правом фланге своего взвода. Это означало, что за свою спину он может не беспокоится. И еще это означало, что сейчас он окажется в самой гуще боя, когда французы устремятся на этот участок чтобы ликвидировать прорыв и вышвырнуть проклятых бошей из своей передовой траншеи.

А потом на него устремились сразу трое, и размышлять о тактической обстановке стало некогда.

Этих уже гнал вперед не слепой страх. Они были перепуганы, это Дирк видел по их лицам, ставшими рыхлыми как земля под ногами, но страх их был другой. Особенного свойства.

В палитре страха, доступной человеку, есть множество оттенков, как и у серого цвета. Есть страх душащий, который заставляет человека скорчиться, вжавшись в землю, превращая его в ком воющей плоти, бездумной и бесчувственной. Такое можно увидеть на позиции, куда обрушились удары тяжелых гаубиц, перемешав землю, сталь и камень. Такие люди ничего не соображают и не способны даже бежать – ноги не подчиняются им.

Есть особый страх бегства, тонкий и пронизывающий все тело от пяток до спинного мозга, режущий изнутри раскаленной острой струной. Те, в кого он проник, бегут как сумасшедшие, не разбирая ничего вокруг. Они будут бежать, даже если свистнувший рядом снаряд оторвет им ноги по колено. Будут подниматься на обрубки и ковылять дальше.

Есть страх опустошающий, Дирку было знакомо и его лицо. Такой высасывает силы вместе с кровью, оставляя пустую и холодную оболочку, бурдюк из человеческой плоти. В ней тлеет подобие жизни, но эта искра уже никогда не разожжет костра. Такой человек может брести, вслепую, уставившись себе под ноги, но на самом деле даже не глядя, куда ступает. Может что-то произнести. Или бросить несколько слов в телефонную трубку, прежде чем достать из кобуры пистолет и вставить его себе в рот. Эти люди уже мертвы. Страх уже убил их, оставив лишь былое подобие живого тела.

Но есть и другой страх, страх горячий, кипящий в крови, который наполняет голову звенящими костями мыслей и бросает на опасность. На верную смерть. Еще один цвет в бесконечной палитре, тоже знакомый Дирку. Такой страх приходит тогда, когда отчаянье превышает точку кипения и вырывается наружу. Когда человеку кажется, что он уже мертв, и он вкладывает свои последние силы в безнадежный удар, устремляясь туда, где страшнее всего. Он чувствует взгляд Госпожи Смерти, ощущает ее гнилостное дыхание, и особенный страх заставляет его броситься ей прямо в пасть. Словно в попытке напугать саму смерть, устремившись на нее. Прыгнуть с головой в пышущее жаром горнило. Швырнуть собственное тело как жертвоприношение, словно чтобы заслужить если не страх, так уважение Госпожи, которая может сжалиться и сохранить жизнь. Такие люди часто встречаются в окопах. До смерти перепуганные, они вдруг хватают оружие и устремляются вперед в безрассудной атаке. Но ведет их не ярость и не расчет, а страх, поедающий их изнутри.

Траншея была достаточно широка, чтобы по ней могли передвигаться трое человек плечом к плечу. Но французы были слишком напуганы, чтобы оценивать эффективность построения. Может быть, они видели одного лишь Дирка и не слышали криков за его спиной, возвещающих о том, что «Веселые Висельники» уже принесли первые жертвы своей Госпоже, и не собираются останавливаться. И Дирк, опутанный переплетениями свисающей с него колючей проволоки, с оскаленной стальной маской вместо лица, казался им олицетворением всего самого отвратительного, стальным чудовищем, вторгшимся в их траншею. Двое французов бежали впереди, третий немного поодаль. Кажется, они что-то кричали – из-за царящего вокруг грохота и гула снарядов, перемалывающих землю, Дирк видел лишь их рты, беззвучно открывающиеся и закрывающиеся.

Эти пуалю оказались умнее своих предшественников. Страх сожрал их сердца уже после того, как они сообразили, что противник каким-то образом под шквальным пулеметным огнем умудрился прорваться в передовые траншеи, оттого они готовились к ближнему бою. Тот, что слева, держал в руке отомкнутый винтовочный штык. На взгляд Дирка, это было не лучшее оружие для рукопашной. Длинное узкое лезвие можно всадить в живот или грудь, и оно без труда пробьет противника насквозь, как игла куклу из воска. Но чтобы вытащить оружие из тела надо приложить значительное усилие, упершись тому в грудь ногой. В течение этого времени обладатель штыка остается безоружным, за что часто расплачивается головой. Иногда в буквальном смысле. У второго был в руках револьвер. Оружие третьего Дирк не успел рассмотреть – он собирался сперва убить первых двух.

Француз вскинул револьвер и Дирк рефлекторно пригнул голову. Мягкая и легкая пистолетная пуля не представляла для него серьезной опасности, но если бы она попала в глазницу, ее свинцовые фрагменты могли бы угодить в глаз, или даже прошить голову насквозь. Такие случаи хоть и редко, но случались. Именно поэтому некоторые штурмовые роты вроде «Воющих Мертвецов» или «Грохочущих Костей» использовали шлемы с укрепленными сеткой глазницами. «Висельники» предпочитали мириться с незначительной опасностью, не заслоняя дополнительной защитой и без того узкое поле зрения.

Француз успел выстрелить три раза. Рука у него дрожала, и даже с десяти шагов разброс был очень силен. Одна пуля ударила Дирка в шлем над левой бровью, другая в правый наплечник, третья в живот. Каждое попадание он ощущал легким толчком, неспособным даже нарушить его равновесия. Звук сплющившихся о броню пуль напоминал стук молоточка в мастерской часовщика. Туньк, туньк, тюньк. Вооруженный штыком француз бросился на Дирка под прикрытием огня, то ли полагая, что эти комариные укусы способны серьезно сковать мертвеца, то ли – это было более вероятно – просто устремился в слепую атаку при первой же возможности. Будь француз опытнее и хладнокровнее, он мог бы рассчитывать проскочить под поднятой рукой и ударить своим жалом в соединение доспехов, загнав острую сталь в щель между ними. Но он не был ни опытным, ни хладнокровным. Страх гнал его вперед с оружием в руках, и это оружие сейчас было бесполезней детской игрушки. Француз бросился прямо на него, занося свой штык, словно намеревался вогнать его прямо в стальной нагрудник.

Если он собирался принести свою жизнь в жертву Госпоже, Дирк мог лишь помочь ему в этом.

Он выставил перед собой пику, горизонтально зажатую в кулаке, перекрывая пехотинцу дорогу. И когда тот, врезавшись в неожиданное препятствие, взмахнул штыком, коротко без замаха ударил пуалю в лицо стволом ружья, которое удерживал в правой руке, точно простой дубинкой. Он не вкладывал в этот удар большой силы, да этого и не требовалось. Лицо француза треснуло, точно каленый орех в щипцах кондитера. Хрустнула сорванная челюсть, на мгновенье преобразовав гримасу на лице француза в какую-то жуткую перекошенную улыбку. Удар раздробил всю левую сторону его черепа, от лба до подбородка, превратив глазницу в наполненное удивлением и кровью озерцо в изломанных берегах костей. Но вряд ли этот глаз еще мог что-то видеть. Дирк укрылся безвольным телом, уже мертвым, хоть и стоящим на ногах, от четвертого выстрела и услышал сухой треск, с которым пуля вошла в чужую спину. Пустая предосторожность, рефлекс. Но именно привычки и рефлексы имеют наибольшую власть над человеком, Дирк это знал доподлинно. Умирающий безотчетно пытается втянуть в себя воздух, который ему уже не поможет, а живой мертвец неосознанно делает все возможное чтобы избежать смерти, хотя он и без того уже мертв.

Миром правят привычки. Даже если мир съеживается до размеров траншеи.

За то время, что понадобилось Дирку, чтобы преодолеть десять шагов, француз успел выпустить еще две пули. Смерть его товарища, чей череп превратился в подобие разобранной головоломки, кое-как соединенной в одно целое при помощи каски, наполнила его новым чувством. Страхом не опасности, но предчувствия смерти. Рука окостенела, и зажатый в ней револьвер прыгал из стороны в сторону, как ложка в руке эпилептика. Еще одна пуля ушла в землю в полутора метрах от Дирка, другая царапнула по касательной его бедро. Когда Дирк навис над французом, тот продолжал нажимать спусковой крючок, отчего курок бил по опустошенному барабану. Кажется, француз даже не понимал того, что надо перезарядить оружие. Взглянув в его глаза, полупрозрачные и пустые, Дирк понял, что этот человек вряд ли был способен понимать хоть что-то из происходящего вокруг. Страх уничтожил его разум, оставив лишь бесполезное тело. Дирк ударил его локтем снизу вверх и плоский шип налокотника разорвал серо-синий мундир от паха до самой шеи. Француз выронил бесполезный револьвер и уставился на собственный живот. Толстый кожаный ремень был рассечен возле пряжки, чисто, как бритвой, и теперь болтался на нем, удерживаемый лишь тонкой шлейкой портупеи, идущей через грудь. Француз привалился к стене и тихо вскрикнул, когда из-под вспоротой и почерневшей ткани на земляной пол шлепнулся серо-алый ком его внутренностей, парящий в сыром весеннем воздухе. Но вместо того, чтобы попытаться подхватить собственные кишки, вырывающиеся из живота, как бессознательно делали многие умирающие, он почему-то схватился за рассеченный ремень и быстро слабеющими пальцами пытался стянуть его воедино. Как будто нарушение формы одежды еще имело для него какое-то значение.

Дирк замешкался, наблюдая за ним, и это едва не стало роковой ошибкой. Краем глаза он успел заметить, как третий француз, бежавший поодаль, поднимает к груди что-то тяжелое, блеснувшее металлом, и резко повернулся левым боком, укрываясь прочным литым наплечником. Кажется, он сделал это вовремя. Резкий толчок, сопровождающийся звоном стали о сталь, подсказал ему, что и среди французов встречаются хладнокровные ребята, которые не сбивают прицела даже при виде того, как чудовища из ночных кошмаров убивают их товарищей. Вторая пуля ударила его в левый бок, и, несмотря на толстую сталь панциря Дирк ощутил себя так, точно пропустил увесистый хук, от которого все внутренности под сталью слиплись в один большой ком. Это уже был не револьвер, а что-то куда основательнее. Что-то, что может пробить более тонкую броню поножей или живота, если стрелок догадается не тратить боезапас впустую, паля ему в грудь. А он догадается, подумалось Дирку. Эти ублюдки всегда оказываются очень догадливы в самый неподходящий момент. И очень смелы.

Уронив ружье и позволив ему болтаться на кожаной петле темляка, Дирк правой рукой схватил за шею умирающего француза, все еще пытающегося соединить на своем вспоротом животе половинки ремня и, легко приподняв, швырнул его на стрелка, как набитое сеном пугало. Это был не лучший метательный снаряд из тех, что были в его распоряжении, но хватило и его. Третий выстрел слепо ударил в стену траншеи, выбив отверстие в досках обшивки, и Дирк услышал удаляющийся топот подкованных сапог. Стрелок убегал без оглядки, не выпуская из рук обрез винтовки Лебеля, магазин которого так и не успел опустошить. Умный парень. Но недостаточно быстрый. Эти качества редко соединяются в одном человеке. Метров через десять траншея резко поворачивала, образуя тупой угол. Стандартное инженерное решение, благодаря которому вся траншея не простреливалась прямым огнем прорвавшегося противника, и снаряд, угодивший в нее, в лучшем случае уничтожал своими осколками лишь тех, кому не посчастливилось оказаться рядом. Но именно оно погубило жизнь незадачливого стрелка, который не совладал со своим страхом. Он бежал слишком быстро, и сила инерции перед самым поворотом заставила его удариться плечом в стену, разворачивая корпус. Дирку хватило этой секунды. Он метнул свою пику, как короткий дротик, и ощутил, что попал еще прежде, чем услышал приглушенный земляными стенами крик. Пика – не самый удобный метательный снаряд, но определенно удобнее человеческого тела. Она вошла французу в левый бок под лопаткой и пронзила насквозь, пришпилив к стене, как пришпиливают вьющуюся жимолость к деревянной стене дома. Француз, выронив свое оружие, попытался схватиться за торчащую из его бока пику, но даже если бы ему это удалось, это вряд ли изменило бы что-то в его жизни. В тех четырех или пяти секундах жизни, которые у него еще оставались.

Услышав скрип шагов за своей спиной, Дирк резко развернулся, подхватив ружье, но это был Карл-Йохан. Он уже выбросил бесполезный пистолет и теперь был вооружен короткой палицей. Судя по тому, что с нее свисали лохмотья кожи с остатками чьих-то волос, палица уже успела побывать в деле.

- Порядок, господин унтер, - сказал Карл-Йохан спокойно, - Первое и второе отделения уже внизу.

Это означало, что штальзарги Кейзерлинга и пулеметчики Клейна, воспользовавшись тем, что третье и четвертое отделения расчистили для них часть траншеи, присоединились к ним. А еще это значило, что надо развивать наступление, не теряя ни единой секунды. Именно сейчас взвод был наиболее уязвим, как уязвим топор, крепко засевший в дубовом полене. Даже широкая, подготовленная лучшими штейнмейстарами Германии, траншея не позволяла «Висельникам» двигаться более, чем по двое в ряд. И вся ударная сила взвода сейчас была заперта в тесном пространстве передней линии обороны. Если рассматривать укрепления французов как огромное тело, обладающее своими органами и иммунной системой, второй взвод был аналогом порции яда, пробившим толстую кожу и впрыснутым в вену. Если он распространится по системе кровоснабжения, то станет причиной смерти. Но если что-то замедлит его продвижение, организм изолирует опасный очаг, и кто-то рано или поздно прижжет место проникновения яда.

- Потери? – привычно спросил Дирк.

Для детального доклада не было времени, и Карл-Йохан это понимал. Сейчас командира интересовало только то, какие потери понес взвод, добираясь до первой траншеи, и остался ли он боеспособен в достаточной мере, чтобы выполнять свою задачу.

- Пятеро или шестеро. В основном из второго отделения. Как минимум один штальзарг.

- Как там на другом фланге? Соединились с Крейцером?

- Никак нет. Французов тьма тьмущая. И, кажется, Крейцер повел свой взвод левее, чем предусмотрено по схеме нападения. Расхождение получилось метров на двести, если не больше.

Крейцер. Похоже на него. Несмотря на то, что наиболее плотный огонь был сосредоточен на «листьях», держащих правый ударный фланг, унтер-офицер Себастиан Крейцер предпочел сдвинуть фронт атаки еще левее - чтобы обезопасить своих бойцов. Вряд ли его заботило то, что при этом на взвод Дирка будет устремлено еще больше стволов, чем предусматривал план тоттмейстера Бергера. Зная своего коллегу, командира третьего взвода, Дирк не сомневался, что Крейцер прекрасно отдавал себе отчет в собственных действиях.

Дирк хотел было помянуть Крейцера бранным словом, но присутствие Карла-Йохана остановило его. Унтер-офицеры всегда должны быть едины перед лицом нижних чинов. Но Карл-Йохан, кажется, прочитал его мысли с легкостью тоттмейстера.

- Возможно, это не было случайностью, - тактично сказал его заместитель, - И это не похоже на ошибку.

- Потому что унтер Крейцер не делает ошибок, - отозвался Дирк, - Дьявольский хитрец этот Крейцер. Он воспользовался нами как прикрытием! Вот почему он отстал еще до того, как мы вошли в огневой контакт. Чертов хитрый лис! Позволил нам первыми сунуться в топку!

Сравнение вышло неудачным, и Дирк понимал, почему. Унтер-офицер Крейцер не был похож на лиса, несмотря на всю свою хитрость. Скорее, это была хищная птица. Голодная злая сова, двигающаяся с невероятной стремительностью и знающая каждый шаг своей жертвы наперед. И ее клюв уже сомкнулся на французском горле.

В глубине души Дирк понимал, что Крейцер не совершил ничего предосудительного. Еще до начала штурма было очевидно, что «листья» понесут наибольшие потери. Крейцер просто позволил им сыграть роль отвлекающего пугала, а сам отстал и ударил левее, воспользовавшись тем, что половина французских пулеметов смотрят на мертвецов Дирка. С точки зрения тактики этот прием обеспечил ему меньшие потери среди личного состава и, кроме того, для многих увлеченных боем французов его появление стало неожиданностью. Очевидным минусом было то, что между «листьями» и «бубенцами» образовалось что-то вроде каверны, наполненной французами. Огорошенные внезапным вторжением мертвецов и смятые с двух сторон, вряд ли они представляли собой серьезную опасность, но Дирк, хорошо знавший реалии траншейной войны, понимал, что недооценивать этот фактор определенно не стоит.

Разбитый и обращенный в бегство противник может остановиться, восстановить боеспособность и стать чертовски неприятной занозой в заднице. Или штыком в горле. Разрозненность двух штурмовых взводов лишала их основного преимущества, особенно важного в первые минуты после занятия траншеи – мобильности. Не соединившись и не образовав единого плацдарма, они не могли углубляться в оборону противника, растягивая силы, потому что изолированные французы в любой момент могли воспрянуть духом и нанести сильнейший удар во фланг или тыл штурмовым группам. Это значило, что сопротивление на этом участке необходимо подавить в кратчайшее время, прежде, чем противник догадался воспользоваться разрозненностью атакующих и усилить вбитый между ними клин, направив к этому участку подкрепления. Карл-Йохан терпеливо ждал приказов командира и Дирк порадовался тому, что под стальным шлемом мрачная гримаса на его лице невидна окружающим. Тщательно разработанный план в первые же минуты штурма оказался нарушен и его фрагменты, как падающие костяшки домино, рассыпались на глазах, делая невозможным основную задачу. Значит, стоило принимать решительные меры, прежде не запланированные. Импровизация может принести успех не только в рукопашной схватке, но и в тактическом искусстве.

- Карл-Йохан! Берите пулеметчиков и четвертое отделение Мерца, - приказал он, - Выжмите лягушатников с левого фланга любой ценой. С Крейцером я поговорю позже. Штальзарги помогут вам на основных направлениях, но потом они нужны будут мне здесь. Отделение Тоттлебена следом за мной. Будем развивать наступление здесь, пока вы крепите наши тылы. Уйдем вглубь, как падальщики в мертвую тушу.

- Понял вас, - Карл-Йохан коротко кивнул и, развернувшись, побежал в ту сторону, откуда доносились выстрелы и взрывы гранат. Судя по этим звукам, дела на левом фланге обстояли не так хорошо, как можно было предположить. Французы выдержали первый натиск и первую, самую страшную пытку, страхом. Теперь собирались дать хороший отпор. Двести метров занятых противником траншей, не просто приспособленных для обороны, а созданных для нее лучшими мастерами империи, двести метров смертельной опасности, напичканных пулеметами, винтовками, может быть даже минами – это было препятствием даже для «Висельников».

Дирк подумал, что сам должен был возглавить атаку на левом фланге. Он даже открыл рот, собираясь окрикнуть удаляющегося Карла-Йохана, но не сделал этого. Судьба штурма сейчас решалась не там, а здесь, на правом фланге. Именно правый фланг надо отсечь, решительно и быстро, как топор палача отсекает голову приговоренного, чтобы предотвратить подкрепления для французов и разрубить рыхлое тело их обороны надвое. А значит, он должен остаться тут, на острие удара и убедиться в том, что хотя бы часть «Висельников» выполнит основную боевую задачу.

В ожидании людей Тоттлебена Дирк осмотрел траншею, выискивая раненных. «Висельники» оставляют после себя только мертвецов. В этом был и практический смысл. Полгода назад, в сентябре, один умирающий пуалю схватил связку гранат и бросился под ноги Хайнману, тогдашнему командиру третьего отделения. Хайнман успел размозжить ему голову, но слишком поздно – чудовищной силы взрыв смял его доспехи и превратил их внутренности в кисель. Сам Хайнман был еще жив, но от него осталось слишком мало даже для того чтобы поместить его в тяжелый корпус штальзарга. Поэтому Дирк не уставал напоминать «Висельникам» об осторожности. Он не хотел, чтобы еще кто-то расплатился своей жизнью за невнимательность.

Пятеро французов, с которыми он расправился, лежали без движения. Неудивительно, после таких ран не выживают. Но кроме них в траншее и так хватало французов, скошенных пулеметчиками Клейна и гранатами. Они лежали на земле, привалившись к грубому дощатому настилу, похожие на мебель, которую кто-то расшвырял в беспорядке. Дирк не любил созерцать мертвецов, это всегда напоминало ему о незримом сходстве между ними. Только он сам был мертвецом привилегированным, способным, благодаря тоттмейстеру, сражаться с оружием в руках, а эти были лишь бездушными остатками, ненужными вещами, сваленными друг на друга, высосанной оболочкой. «И я мог бы лежать так же, - подумал Дирк, разглядывая незнакомые лица людей, которых он никогда прежде не видел, - с проломленной пулей каской, под которой вместо головы хлюпает лопнувший мозг. Или с оторванными близким разрывом снаряда руками. Или просто с дыркой в груди, глядя в небо».

Мысль о том, что эти люди умерли, глядя в небо, которое не было для них родным, и вообще не имело к ним никакого отношения, была неприятна. Но приятные мысли редко рождались в его голове, когда приходилось смотреть на полную мертвецов траншею. Несмотря на то, что все французы сделались похожи в тот миг, когда их жизнь окончилась, стали вещами одного рода, в равной степени бесполезными, каждый из них являл собой кусочек великого полотна смерти, которое Госпожа щедро рисует, не жалея красок и холста. За каждым мертвецом можно было увидеть маленькую историю, крохотный кусочек которой стал его своеобразной могильной плитой и эпитафией. Жизни этих людей были неизвестны Дирку, и жизни эти были уже закончены, внесены в гроссбух Госпожи. Ему никогда не узнать, о чем думали эти люди, пока жили, что любили или чего боялись. Их жизни были уже закрыты.

Но их смерти могли рассказать гораздо больше.

Тот человек, которого он раздавил, спрыгнув в траншею, был капралом, судя по двум шерстяным галунам над обшлагом. У него было морщинистое лицо, которое при жизни, наверно, часто краснело, особенно в минуты гнева, и короткие, порыжевшие от табака, усы. Иссеченное осколками гранаты горло теперь было неподвижно и бледно, как освобожденная от коры ветвь дерева. Он руководил обороной на этом участке, и делал это до тех пор, пока перед ним не разорвалась брошенная кем-то из «Висельников» Дирка граната.

«Давайте же, дьяволы, живее! – должно быть орал он по-французски за секунду до того, как чьи-то пальцы, дернув за запальный шнур, подвели жирную черту под его жизнью, - Треклятые боши в ста метрах! Примкнуть штыки, быстро! Или вы хотите, чтобы они посыпались вам на головы, как куриный помет?..».

В руке у него был револьвер со взведенным курком, которым он так и не успел воспользоваться. На плече у мертвого капрала алел двойной витой шнур аксельбанта, кажущийся сейчас бледным на фоне его собственной крови. Подобным награждают тех, кто прослужил не один год и получил не меньше десятка благодарностей от начальства за беспорочную службу. Знал ли этот французский капрал, что его служба закончится здесь и сейчас, когда закованный в сталь человек раздавит его грудную клетку, как спичечный коробок? Чувствовал ли он дыхание Госпожи на своей шее, когда отстранял от лица резиновые окуляры окопного перископа и подбадривал своих людей, чувствуя в крови горячее бурление скорой схватки, взводя курок револьвера, который ему так и не пригодился?

Привалившись лицом к все еще горячей стали, лежал пулеметный расчет. Второй номер держал в руках патронную ленту, извлеченную из ящика, но передать ее стрелку так и не успел. Совсем молодой парень, едва ли старше искалеченного сегодня Классена. После смерти лицо его разгладилось, став совсем уж мальчишечьим. Когда он был жив, наверняка выглядел взрослее, потому что упрямо выдвигал вперед подбородок, тронутый легким пухом, и хмурил брови, представляя то, как его пулемет будет косить бошей – точно тяжелые пшеничные колосья спелых нив Прованса осенью.

И когда он увидел серые шеренги, выныривающие из тумана, кажущиеся маленькими и игрушечными фигурки, он подумал в первую очередь о том, что нельзя выдавать страха лицом, что его товарищи не должны усомниться в его отваге. Он открывал ледяные от росы ящики, извлекал из них длинные звенящие ленты и подавал их стрелку, наблюдая за тем, как пулемет жадно пожирает их, отрыгивая пороховым дымом. Как в широком, словно целый мир, поле клочьями летит срубленная пулями трава, распространяя тот особенный запах, который царит на лугу, где отдыхает утомленный долгим трудом косарь. Может, он успел увидеть самого Дирка, резкий силуэт его фигуры на фоне серого неба. И успел порадоваться тому, что вовсе это не так страшно, как он представлял раньше, и старшие товарищи наверняка после боя заметят, что он вел себя хладнокровно, как настоящий обстрелянный ветеран…

А потом по пулемету хлестнула тяжелая свинцовая плеть «MG», превратив бронированный щиток и сам «Сен-Этьен» в груду раскаленного и уже бесполезного металла, и стрелок безвольно отвалился от своего орудия, потому что его голова состояла из стальных лохмотьев шлема вперемешку с алой бахромой плоти. Вряд ли второй номер, похожий на юного Классена, пережил его более чем на несколько секунд. Он вытащил патронную ленту, да так и замер с ней в руках, глядя на мертвого пулеметчика и мертвый пулемет. И, может, мысль о том, что он тоже уже мертв, коснулась холодным ветерком его затылка. Прежде чем шальная пуля, срикошетив от остатков пулеметного щитка, вошла ему под левым глазом и вышла из затылка, отчего его лицо вновь стало молодым, как у мальчишки, несмотря на упрямо выдвинутый подбородок и пух на нем.

Неподалеку сидел еще один мертвец. Смерть часто усаживает своих новых подданных в необычные позы, как бы приглашая еще живых посмеяться над ними, своими бывшими собратьями. Иной лежит, раскинув руки, точно пловец, неведомой силой извлеченный из воды и брошенный лицом в сырую землю. Другой держит холодными и твердыми губами папиросу, не замечая, что она давно потухла, глядя потемневшими, как от ржавчины, глазами в пустоту перед собой. После штурма во вражеской траншее можно найти мертвецов в самых разных позах. Мертвецов, играющих в карты, мертвецов, открывающих консервы или мертвецов, удобно спящих на закатанных шинелях. Но этот, которого Дирк прежде не видел, сел сам. Лицо у него было болезненное и худое, но смешливое. Такие часто смеются, и даже сейчас губы его, не сдерживаемые больше волей мертвого разума, словно пытались изогнуться в привычную улыбку. Его последние минуты пронеслись перед мысленным взглядом Дирка, как проносится трещащая лента кинофильма на которой люди двигаются отрывисто и резко.

Осколок гранаты ударил француза в шею и, хоть осколок этот был очень мал, у него хватило силы, чтобы пропороть толстую ткань отложного воротника на кителе и чиркнуть по шее. Правая сторона кителя была черна от крови, и под сидящим мертвецом она собралась большой лужей, уже почти впитавшейся в землю. Особая фландрийская земля, которая может впитывать в себя влагу бесконечно, никогда не насыщаясь. Она может месяцами впитывать в себя грязную дождевую воду, которую извергают дырявые от шрапнели небеса. Но больше всего она любит алую влагу цвета молодого вина. Может когда-нибудь она вновь вернется на поверхность ярким цветом цветущих на месте былых боев вишен или пышными кронами орешника.

Парень с мертвым улыбающимся лицом этого уже не увидит. Он умер не сразу, это Дирк понял по распечатанному индивидуальному пакету, бинт из которого трепыхался на ветру, все еще зажатый в мертвых пальцах, как крошечный флаг. Француз истекал кровью несколько минут, а вокруг него царил настоящий ад, и никто уже не обращал на него, умирающего, внимания. Он уже выпал из их жизни, хотя его сердце еще билось. Может, это он так отчаянно и долго кричал «Pierre, aide-moi!», призывая какого-то Пьера? Дирк не хотел гадать. Если и так, негодяй Пьер, бросивший своего раненного друга, вряд ли сможет долго наслаждаться жизнью. Скорее, он уже лежит в той же траншее, не успев далеко уйти, с распоротым пикой горлом или разорванным животом.

Дирк ощутил шевеление возле своей ноги и отскочил в сторону, схватившись левой рукой за рукоять кинжала. Казалось невероятным, что кто-то из находившихся здесь французов может быть жив, ведь он осмотрел каждого. Все они были несомненно мертвы, а глаз Дирка в таких вещах не ошибался. Еще больше он изумился, увидев, что шевелится тело капрала с двойным красным аксельбантом. Того самого, горло которого было изрезано осколками, а ребра смяты стальными сапогами. Люди не живут с подобными ранами. И уж точно не шарят вокруг себя руками, пытаясь отыскать точку опоры.

Когда капрал неожиданно сел, Дирк был настолько удивлен, что даже не вонзил ему в сердце кинжал, хоть и намеревался это сделать. Он никогда прежде не ошибался в таких вещах. Даже мысль о том, что человек в таком состоянии может шевелиться, была невозможна. Глаза капрала были открыты и смотрели прямо на него, но сейчас они были пусты, как два отверстия, ведущих в ледяную черную пустоту мертвого разума. Такое иногда случается у тяжело контуженных. Капрал смотрел сквозь Дирка, не видя его, и вряд ли ли этот ускользнувший из ада полутруп знал о его присутствии. Но когда его рот вдруг распахнулся, залив китель черной кровью, Дирк вздрогнул.

- Унтер-офицер Корф! Почему сидите на месте? Для вас война уже закончилась?

Голос капрала хрипел, кашлял и спотыкался, точно звучал со старой граммофонной пластинки, вздувшейся от времени. В этом не было ничего странного – лопнувшие легкие, проткнутые обломками ребер, не способствуют ясной членораздельной речи. Капрал стал вращать своими пустыми глазами, отчего показалось, что сейчас они выкатятся из орбит и упадут на землю.

Дирк, выхвативший из ножен кинжал, выругался.

- Мейстер?

- А кто еще, черт возьми? Святой Август? – каркнул мертвый капрал.

Проклятый тоттмейстер Бергер. Если бы сердце Дирка еще работало, сейчас оно стучало бы как заводная игрушка. Шуточка вполне в духе тоттмейстера. Мейстер «Веселых Висельников» не отличался веселым нравом, но иной раз, под настроение, мог выкинуть какой-нибудь фокус, из-за которого обычные люди часто падали в обморок. Особенно когда был чем-то раздражен. Например, прошлой осенью, когда «Веселые Висельники» помогали под Лебекке сдержать прорыв французов, командующий местными частями майор, которому Бергер тогда формально был подчинен, распек его за то, что после очередного боя тоттмейстер не представил ему рапорта о потерях врага. Майор был старым запекшимся в боях служакой с Железным Крестом 2-го класса на кителе, а Бергер был крепко не в духе. За две недели тяжелых боев «Висельников» крепко потрепало, французы перли вперед как одержимые и чтобы их сдержать требовалось не воинство мертвецов, а сам Вельзевул с огненными вилами. В строю тогда осталась едва ли половина роты, а сам Бергер лежал с простреленной рукой. «Нужны сведенья о потерях? – спросил тогда тоттмейстер ледяным тоном, нехорошо прищурившись, - Я распоряжусь чтобы их доставили, господин майор». Господин майор с достоинством кивнул. Если до него и доходили слухи о специфическом чувстве юмора тоттмейстеров, вряд ли он придавал им большое значение.

Но ему пришлось изменить мнение, когда в дверь его штаба среди ночи забарабанили чьи-то руки. Перепуганный караул доложил нечто ужасное – штаб окружен французами, но французами совершенно мертвыми. Майор согласился с тем, что сведения о потерях будут доставлены незамедлительно, но тоттмейстер оставил способ доставки на свое усмотрение. Штаб батальона был взят в клещи мертвецами. Посеченными осколками, хромающими на обрубках ног, лишившимися рук и внутренностей. Это была настолько жуткая картина, что караул сбежал, не разбирая дороги, а несчастный «господин майор» с Железным Крестом 2-го класса и его адъютанты забаррикадировались в штабе.

Их ожидала долгая ночь. Один за другим мертвецы подходили к запертой двери, скреблись в нее закостеневшими руками и хрипели в щель, произнося свое имя и часть. У майора была отличная возможность составить впечатление о французских потерях из первых уст. Но он не воспользовался ею. К утру, когда мертвецы, выполнив свою задачу, попадали и сделалось возможным открыть наконец дверь, подчиненные нашли майора в состоянии помутившегося рассудка. Он никого не узнавал, вздрагивал от каждого звука и, конечно, к управлению войсками был непригоден. Через день его отослали на излечение, как повредившегося разумом вследствие долгих и тяжелых боев. Кажется, даже наградили еще одним Железным Крестом. Прибывший ему на смену офицер к чувству юмора тоттмейстеров относился куда как осторожнее. И отношений с Бергером старался не портить.

Вот и сейчас Бергер пребывал не в духе, оттого выбрал подобный способ общения. Видимо, «Висельники» потратили больше времени, чем ожидалось, и каждая минута, истраченная ими впустую, приближала тот момент, когда ленивые лягушатники одумаются, сообразят, что произошло и задавят штурм в зародыше.

- Ожидаю отделение Тоттлебена чтобы возглавить его и продолжить штурм, - доложил Дирк. Докладываться мертвому французскому капралу было непривычно, особенно учитывая его пустой взгляд и густую кровь, застоявшуюся во рту, которая текла по подбородку через промежутки в зубах, - Половину взвода отрядил на левый фланг, там у нас затор. Крейцер слишком забрал влево и…

- Я знаю, - отрезал тоттмейстер, - Он тоже выполняет свою задачу.

Бергер сам разрабатывал план штурма и не мог не заметить самовольного маневра Крейцера, который подставил под удар «листья» Дирка. Но сейчас он не считал нужным делиться своими соображениями с Дирком. Это было разумно. Ни один из боев не развивается так, как запланировано, и стрелки на карте часто так и остаются бессмысленными линиями, имеющими такое же отношение к происходящему, что и каракули ребенка. Если мейстер считает, что Крейцер нарушил его указания и этим поставил под угрозу всю операцию, он разберется с унтером, но сделает это лишь тогда, когда над траншеями воцарится тишина. А до тех пор никаких взысканий и ссор между офицерами. Дирк находил этот подход правильным.

- Остальные справляются? – спросил он. С левого фланга доносилась постоянная стрельба, и в изломанных траншеях, искажавших любые звуки, было непонятно, что происходит у Ланга и Йонера.

- Йонер закрепился, - прохрипел мертвый капрал, тараща пустые глаза, - У Ланга хуже. Они вскрыли свежую траншею, о которой мы не знали, и попали под сильный отсечный огонь. Йонер попытается помочь им. Но у вас другая задача, унтер.

- Так точно, мейстер.

- Так выполняйте ее! Не знаю, будет ли время у пуалю чтобы застирать перепачканные штаны, но через несколько минут они разберутся, что к чему. Выполняйте!

Мертвый капрал прохрипел что-то неразборчивое, его нижняя челюсть отвисла и задрожала. А потом он упал, но не так, как падает обессилевший или раненный человек, а ничком, как деревянная кукла. Пустая оболочка, ничего более.

Отделение Тоттлебена пробилось к Дирку лишь через несколько минут.

- Мои извинения, господин унтер! – сам Тоттлебен выглядел помятым, его нагрудник хранил на себе вмятины от доброго десятка пуль. Видно, расчистка ходов сообщения, ведущих от первой траншеи вглубь обороны, далась ему нелегко. На сверкающем стальном шлеме виднелось несколько глубоких царапин, - Эти мерзавцы укрылись с ручным пулеметом, и нам пришлось давить их, как тараканов в щели…

За ним маячили другие, Дирк узнал Жареного Курта, Тихого Маркуса, огнеметчика Толля, огромного Лемма, Мертвого Майора, гранатометчика Юльке… В траншее сразу стало тесно. Полтора десятка «Висельников» в массивной броне перегораживали ее плотнее, чем любая баррикада. Но кого-то из отделения не хватало, и Дирк сразу понял, кого.

- Где Классен? - спросил он.

Жаль, если парень не добежал до траншеи. Дирк позабыл про него, бросив на попечение Мертвого Майора. В ту минуту он не мог иначе. И все равно почувствовал укол стыда.

- Я оставил его с ребятами Клейна, - сказал Тоттлебен, - С одной рукой от него здесь проку мало.

Может, звучало это грубовато, но Тоттлебен был прав, и Дирк одобрительно кивнул.

- Действуем, - приказал он, - Ефрейтор, возьмите семь человек и продолжайте движение по первой линии. Я с остальными продолжу движение вглубь. В этом бардаке штальзарги не скоро займут свои позиции. Значит, мы с вами должны наглухо обложить этот фланг и парализовать все возможные силы противника на этом участке. Мы не должны допустить, чтобы лягушатники перебросили подкрепления. Действовать настолько быстро, насколько это возможно. Потери вторичны. Выполнять!

Тоттлебен козырнул, латная перчатка породила глухой звон, коснувшись шлема. Ему не требовалось ничего повторять, и Дирк был уверен, что ефрейтор куда лучше него самого помнит извилистые линии траншей, которые видел на карте. Отделение быстро распалось надвое, и Дирк с удовольствием убедился, что ему достались Толль с его огнеметом, Мертвый Майор, Жареный Курт и Юльке. Расклад был верен – сейчас ему требовались опытные мертвецы, те, кто в траншеях чувствовал себя как дома. Лемм силен, но слишком неповоротлив, и когда-нибудь это будет стоить ему головы. Тихий Маркус, напротив, ловок, как дикий зверь, но сейчас ловкость им ни к чему. Они должны бронированным кулаком сокрушить остатки обороняющих первую линию. И блокировать правый фланг. Здесь нужен небольшой, но слаженно действующий отряд, и Тоттлебен еще раз доказал, что не случайно занимает должность командира отделения, грамотно разобрав бойцов по штурмовым группам.

- Держитесь, - сказал Дирк ему на прощание, - Свидимся позже.

- Так точно, господин унтер.

Дирк осмотрел оставшихся под его началом бойцов.

- Юльке идет впереди и чистит траншею перед нашими носами. Я не хочу, чтоб какой-то прыткий негодяй выкатил «Льюис» и положил всех нас носом в грязь. Толль следом. Основное внимание – на боковые проходы. Мы хорошо всполошили это гнездо и сейчас к передовой траншее стягиваются все здешние крысы, чтобы ликвидировать прорыв. Мы не должны этого допустить. Жареный Курт вместе со мной, Майор замыкающим.

Это было похоже на распределение ролей в захолустном театре. Повторять ничего не требовалось, каждый из «Висельников» знал свое место в штурмовой группе. Новичков здесь не было. Жареный Курт и Майор воевали в Чумном Легионе с шестнадцатого года, остальные мало им уступали.

- Вперед, «Висельники»!

Они двинулись по траншее, разбившись на части – Толль и Юльке впереди, Жареный Курт рядом, Мертвый Майор – немного отстав. Расстояние между авангардом, центральной частью и арьергардом было не меньше четырех метров. Тоже одна из тех вещей, о которых молчат учебники по тактике, которым учишься только здесь, в чужих траншеях. Какой бы удар не был сейчас нанесен по штурмовой группе, вне зависимости от направления он не мог уничтожить более трети ее состава.

Проходя мимо пригвожденного к стене француза, Дирк вырвал свою пику, но, осмотрев ее, был вынужден отбросить. Острие легко пронзило тело насквозь, но на выходе, перед тем, как уйти в землю, врезалось в цевье винтовки, и перекаленный наконечник лишился большей своей части. Дирк вытащил прикрепленную к правому боку палицу и помахал ей в воздухе, привыкая к весу.

- Кстати, - сказал он Жаренному Курту, двигающемуся рядом, - Первый француз был на счету Карла-Йохана. Вы не против, если я отдам ему тот талер?

- Ничуть, господин унтер, - «Висельник» осклабился, и Дирк порадовался тому, что не может сейчас видеть его лица, - Но на счет следующего талера не спешите. Я думаю, у меня еще будет шанс его заработать.

«Жаренным» Курта прозвали после одного случая в семнадцатом году, когда «Веселые Висельники» зачищали английский опорный пункт. Какой-то томми, удивительно ловкий и шустрый, с огнеметом за плечом, успел выпустить в мертвеца тугую струю пламени, прежде чем рухнуть с проломленной головой. Стальные доспехи защитили Курта от невыносимого жара, но огнеметная смесь прилипла к ним, превратив мертвеца на несколько минут в живой факел. Толстая сталь не расплавилась, но раскалилась до такой степени, что плоть, заключенная в ней, медленно поджарилась, как кусок ветчины в духовке. Это не сказалось лучшим образом на характере Курта, которого отныне начали называть Жаренным Куртом. Он и прежде славился злостью в рукопашном бою, но после того, как получил прозвище, сделался подлинным чудовищем для французов. Он всегда сражался в первых рядах, в равной мере отлично орудуя палицей, кинжалом или топором. Иногда он бился без шлема и, хоть это было запрещено приказом мейстера Бергера, ужасное лицо Жареного Курта вселяло в противника такой ужас, что столкновение быстро превращалось в резню беглецов. Иметь в своей штурмовой группе Жареного Курта считалось весомой удачей. Ему можно было без опаски доверить прикрывать спину, зная, что мимо него не проскользнет и мышь.

Они двигались быстрым шагом и каждая пара держалась противоположной стороны траншеи. Это помогало замечать укрывшихся в нишах французов, а кроме того позволяло сосредотачивать огонь по фронту, не боясь задеть впереди идущих. Опыт – лучшая школа из всех возможных.

Дирк гадал, что сейчас происходит во французском штабе. Он представлял, что там творится. Набитый офицерами блиндаж вроде того, в котором расположился оберст фон Мердер, но куда лучше подготовленный. Укрепленный бетонными плитами и камнем, спрятанный на десятиметровой глубине, отчего на полу вечно зеленеет мох, а воздух кажется сырым и густым, как на болоте. Сейчас штаб должен походить на потревоженный улей. Ежеминутно вбегают и выбегают адъютанты, сталкиваясь на пороге и грохоча подкованными сапогами по лестницам. Они несут записки и узкие ленты телеграфных сводок. Все это кладется на стол – донесения о потерях, отчеты командиров батарей, оперативные донесения начальников обороны отдельных участков. «Силы противника численностью до батальона вклинились на участке обороны между пунктами «Акут» и «Гравис». Рота майора Лефлера была вытеснена из занимаемых позиций и перегруппировывается по линии «Ерок»-«Сихари», удерживая занимаемый рубеж». «Слышу звуки боя, направление – северо-северо-восток. Жду указаний». «Нарушена связь с точкой «Куббуц», скорее всего противнику удалось отсечь ее от нашего расположения». «Направляю третью роту капитана Дюкасса с тем, чтобы усилить позиции на восточном направлении».

Штабные офицеры сейчас склонились над картами, пытаясь по этим клочкам бумаги воссоздать картину того, что происходит вокруг блиндажа. Курьеры бегут один за другим, и каждый приносит вести, как хорошие, так и плохие. Некоторые неясны, другие вовсе противоречат друг другу. Французские офицеры понимают, что проклятые, заколдованные от пуль, боши, выбитые из этих траншей два дня назад и, судя по заверениям разведки, утратившие боеспособность, вернулись, и сделали это так внезапно, что пронзили оборону на нескольких участках и теперь ведут бои в траншеях. Въедаясь все глубже с каждой минутой боя.

Сеть укреплений – как огромная паутина, растянувшаяся на многие километры. И сейчас штабные офицеры как внимательные пауки пытаются по вибрации отдельных нитей понять, где произошел разрыв. Участок прорыва выяснен, но надо определить направление основного удара. Выставить на его пути нерушимый заслон, сковать молниеносными фланговыми атаками, подготовить контр-штурмовые отряды, которые ударят безрассудным бошам в тыл. Кусая усы и мусоля карандаши, офицеры пишут, и неровные буквы прыгают по серой бумаге: «Капитану Карре выдвинутся в точку «Вария» и поддержать там оборону». «Любой ценой не дать противнику занять линию «Ерок»-«Сихари». «Саперные взвода Жуо и Лаббе направить в точку «Лан» и держать в резерве, готовыми бросить на преследование противника».

Курьеры хватают брошенные на стол записки и убегают, грохоча сапогами, от их топота дрожит потолок и качаются под потолком тревожными лунами яркие лампы. Но с каждой минутой боя донесений становится все больше. Цифры, условные обозначения, названия точек, рубежей и опорных пунктов смешиваются в один хлещущий без остановки поток. Наступающий противник не медлит, он наносит удар за ударом вглубь обороны, вбивает в нее клинья и не стоит на месте, ползет как змеиный яд по сложной сети вен. Он обходит узлы обороны, отрезает их от резервов, разбивает поодиночке, петляет, уклоняясь от окружения, бьет в спину, разрывает коммуникации и появляется там, где его не ждут.

На столах десяток телефонных аппаратов – чувствительные нервы-провода растянуты между частями и тоже передают вести, тревожные и непонятные. Офицеры хватают трубки и прижимают их к уху с отвращением, как уродливых насекомых – полированный лак наушников покрыт потом и раздражает истончившиеся слуховые нервы хриплыми криками.

- Докладываю, пули не берут!.. Какие-то доспехи, кирасы… Видимо, тяжелые саперные части!

- Рота капитана Карре в точке «Вария» противника не встретила, но по пути попала в засаду, десять нижних чинов…

- Вы что, сдохли там все?! Я уже полчаса прошу подкрепления!.. «Ерок»? К дьяволу вас и ваш «Ерок», там одни мертвецы…

- Докладываю, противник продвигается плотными порядками в… Прием! Не слышу! Теряю связь!.. Противник…

- Всем частям Марейля! Приказ! Оставаться на занимаемых… Идти на помощь слишком… Повторяю! Всем частям Марейля…

- Бога ради, у кого-то есть связь с двадцатым взводом? В последний раз мы видели его, когда…

- Линия связи двадцать-двадцать два перебита! Вся связь с…

- Никаких действий до моего приказа!.. Пойдете под трибунал!..

- Лейтенант-полковник Жерве!.. Что там у вас творится? Почему я…

Телефоны гудят ежесекундно, и нервы-проводасоединяют с невидимыми людьми, которые кричат в трубку, что-то требуют, спрашивают и приказывают. Наверно, они даже не представляют, какой ад творится в штабе, где воздух из-за множества собравшихся людей застыл тяжелым грозовым фронтом, и делается все плотнее и вязче с каждой секундой. Линии на картах бегут в разные стороны, перечеркивают друг друга и кружат, испещряя ровную поверхность вязью нечитаемых знаков. Штабные офицеры двигаются отрывисто и резко, как загнанные псы, они рвут руками воротники, чтобы глотнуть немного воздуха, но здесь, под землей, воздуха уже нет, лишь растворенный в густом и тяжелом инертном газе запах растерянности.

А потом в отрывочных донесениях, рапортах и призывах о помощи появляется еще одно слово. Сперва его произносят с нервной усмешкой, презрительно кривя губы. Потом с затаенным страхом. С недоверием. И, наконец, это слово звенит в помещении штаба, вновь и вновь отражаемое надежными каменными стенами, и прыгает с языка на язык, и распространяет вокруг себя нестерпимое зловоние, так что собравшимся хочется сполоснуть рот. Но слишком поздно, от этого слова уже не укрыться, спрятавшись как от тяжелого снаряда под землей. Оно уже вокруг них. Оно покрывает карты серыми трупными пятнами. Скрежещет в телефонных трубках за хрипом помех. Трещит в мыслях, как трущиеся друг об друга кости под могильной плитой.

Мертвецы. Мертвецы наступают. Они все ближе. Их невозможно убить, потому что они уже мертвы. Дьявольское порождение германских тоттмейстеров, разлагающиеся чудовища в серой броне…

Дирк заставил себя отвлечься от подобных мыслей, как бы приятны они ни были.

- Где-то здесь должен быть их «Гочкисс», - сказал он вслух, - Будет славно, если нам удастся разобраться с ним.

- Обслуга скорее всего уже бежала, - сказал Мертвый Майор, - Но нам в любом случае предстоит это проверить.

За последние несколько минут им не попалось ни единого француза. Траншея, по которой они пробирались, еще недавно кипящая жизнью и синяя от мундиров, теперь казалась пустой и покинутой. Они словно двигались по улице мертвого города, еще хранившей следы присутствия человека, но уже навсегда обезлюдившей. Под ногами валялись вещи, рассыпанные в беспорядке. Винтовочные обоймы, нераспечатанные снарядные ящики, пуговицы, затоптанные окурки, гвозди, мотки колючей проволоки, инструменты, фуражки, солдатские кружки. Нападение застало обороняющихся врасплох, и наспех обжитые траншеи, брошенные своими новыми обитателями, были тому доказательством. Озираться не было времени, но Дирк машинально подмечал детали, сам не зная, зачем. Все эти вещи не имели никакого значения, особенно сейчас, когда каждая минута могла решить судьбу всего штурма.

Когда-то давным-давно, до службы в Чумном Легионе, и до самой войны, Дирк любил, проходя по улицам, заглядывать в невысокие окна домов. Он никогда не подглядывал за людьми, чужая жизнь его не интересовала. Куда больше ему нравились пустые комнаты, в которых никого не было. Это была его игра, странная и бессмысленная игра человека, который привык к одиночеству и пустым улицам. Комнаты попадались самые разные – обжитые, неряшливые, темные, ухоженные, полупустые, заставленные мебелью. Гостиные, кухни, спальни и приемные. Дирк никогда не останавливался у окна, смысл его игры был в том, чтоб одним взглядом охватить это принадлежащее кому-то пространство. Одна секунда чужой жизни перед глазами. Никогда больше. Так он когда-то решил. И за эту секунду, пока взгляд перепрыгивает с одного предмета на другой, бежит по трещине в штукатурке или увязает в толстом ковре, надо сделать одну и очень простую вещь. Представить, что эта комната принадлежит тебе, и что ты жил в ней с самого детства. Представить чужие, никогда прежде не виденные предметы и детали обстановки частью собственной жизни. Глупая, детская игра. Она пришла ему в голову, когда он был мальчишкой-гимназистом, но иногда самые глупые вещи, попавшие в жизнь случайно или по ошибке, как залетевший в автомобиль кусочек гравия, остаются в ней до самого конца.

Можно было представить, что огромный письменный стол, стоящий в углу чьего-то мрачного кабинета – твой старейший спутник и друг. Закрывая глаза, Дирк даже ощущал его прикосновение, шероховатое покрытие старого лака и особенный запах хорошего дерева. Можно было представить, что писанный масляными красками натюрморт с запотевшим зимним оконцем и тарелкой янтарных, как мед, мандаринов, ты видел с самого детства. И эта неказистая картина, купленная на ярмарке за пару франков, олицетворяет для тебя что-то особенное, по-домашнему теплое, привычное. Дирк видел дряхлый ветхий шкаф, и представлял себе, как трехлетним мальчишкой играет в его темных и душных недрах, вдыхая запах мундиров и платьев другой, уже прошедшей, эпохи. Или смотрел на рояль, который оставался перед его глазами всего лишь крохотную секунду, и представлял, как локоны девушки, которую он никогда не знал, легко касаются клавиш…

Отголосок этой нелепой и полузабытой игры пришел к нему здесь, на западном фронте. Дирк смотрел на разбросанные вещи, которые, скорее всего, уже никогда не найдут своих прежних хозяев, и воображение дорисовывало недостающие детали, обращая каждую из этих вещей в маленькую историю.

Он видел трубку со сломанным чубуком, валяющуюся на земле, и представлял ее тяжелый, как у всякой старой трубки, вкус. Вот он держит ее, раскуривая на рассвете, ежась от отвратительного тумана, который ползет от немецких позиций будто наваждение. Курить на пустой желудок дело неправильное, но если боши таки вылезут из своих щелей, завтрак сегодня припозднится, если он вообще будет, этот завтрак… У табака с утра другой вкус, резкий и острый. Словно вдыхаешь не дым табачных листьев, а копоть горящего танка. Надо дотянуть трубочку, пока вновь не крикнули становиться на дежурство и всматриваться до рези в глазах в этот белый кисель. «Боши! – вдруг орет кто-то под ухом, и он морщится, понимая, что и верно кашеносов можно не ждать, да что там завтрак, даже трубку докурить не выйдет. «Расчеты, к орудиям! – орет офицер своей луженой глоткой, - Становись живее!». Он осторожно выбивает трубку и прячет ее за пазуху, но озябшие пальцы случайно выпускают черенок. Шаг в сторону – и хруст под тяжелым каблуком сапога, отдавшийся в самом сердце. Любимая черешневая трубка, с пятнадцатого года служит, и вот на тебе…

Или вот эти очки с выбитой линзой и обломанной дужкой. Дирк мог представить, как беспокойно протирает их грязным носовым платком, скорчившись от холода возле пулемета. Это едва помогает, проходит минута - и стекла вновь покрыты мелкой капелью, сквозь которую мир кажется разбитым на множество кусков и неровно склеенным. А потом для этого не остается времени, потому что на траншею начинает рушиться само небо, и земля вздымает вверх грязно-серые столбы, рассыпающиеся крупной горячей пылью. Он пытается нырнуть в «лисью нору» и даже берется за рукоять деревянного щита, прикрывающего лаз, но на другом конце траншеи вдруг раздается оглушительный треск и во все стороны летят обломки досок вперемешку с землей. Он успевает удивиться тому, что близкий разрыв не так уж и страшен, как его описывают те, кто пережил подобное. А потом его собственные ноги вдруг подламываются, как будто этот германский снаряд одним махом вытянул из них все силы, обратив в тонкие деревяшки. К нему бегут какие-то люди с носилками и поднимают его. Он хочет сказать, что все в порядке, просто подвернул ногу, но понимает, что язык не слушается его. Он в волнении снимает очки, чтобы в очередной раз протереть их, но рука, засунутая в карман кителя за носовым платком, вдруг натыкается на колючую бахрому вспоротой ткани. И что-то хлюпающее под ней. Его кладут на брезентовые носилки, воняющие мочой, и несут куда-то, сквозь накатывающийся сон он видит лишь нечеткие контуры зарождающихся в небе рассветных облаков. Когда он пытается нащупать очки, то не находит их – должно быть, свалились с его груди от тряски. Но даже это уже кажется ему неважным. Хочется просто закрыть глаза и подремать, ведь рассветный сон, как известно, самый сладкий. Он это и делает…

- Пулемет, - отрывисто сказал Юльке, замерев перед очередным поворотом траншеи. В каждой руке у него было по гранате. На обычном поясе гранат умещается не больше восьми или десяти штук, но гранатометчик использовал специальные подсумки, которые опоясывали его со всех сторон. В них вмещалось десятка полтора, если не больше. И Дирк сомневался, что у Юльке останется хоть одна граната к тому моменту, когда штурм закончится.

Когда он сказал это, Дирк и сам услышал отрывистый перестук «Сен-Этьена». В грохоте боя он был лишь одним из тонких, едва слышимых голосов, выводящих свою партию. Но у Юльке был чуткий слух. Не удивительно для гранатометчика, который двигается на острие штурмовой группы и рискует больше других. Юльке уверял, что способен услышать чужое дыхание еще до поворота, а вонь французского пота и гнилых сапог бросается в нос за двадцать метров.

Не было времени думать, по кому бьет пулемет, если все «Висельники» уже в траншее. Может, кто-то в панике опустошает ленту, паля по германским позициям. Но нет, стрельба была методичной, короткими очередями. В панике так не стреляют. Но сейчас это не имело значения. Одна из приоритетных задач штурмовых групп – уничтожить орудия и расчеты – чтобы в проломленную ими брешь могли хлынуть отряды оберста фон Мердера.

Подавать команду или считать вслух Дирк не стал. У Юльке набита рука и, несмотря на отсутствие глаза, отличное чувство расстояния, нечего сбивать ему прицел. Толль, держащийся рядом с ним, показал оттопыренный большой палец. Его ничуть не смущало то, что через несколько секунд он превратит живых людей в агонизирующие полыхающие костры. С баллонами на спине, органично дополняющими его доспех, он выглядел немного неуклюжим, но это было лишь иллюзией. В бою он двигался едва ли медленнее остальных.

Юльке достал из подсумков на боку «тандем» - так он называл две гранаты, чьи запальные шнуры были сплетены между собой, превращая их в своеобразное боло вроде тех, которыми орудуют аборигены Полинезии и прочие дикари. Он взял по гранате в каждую руку и, мгновенье помедлив, резко развел их в разные стороны, инициировав оба запала одновременно. Теперь у него было от четырех до пяти секунд, чтобы освободиться от опасного груза. Но Юльке знал цену каждой секунде и не спешил. Чтобы рассчитать, в какой точке траектории разорвется граната, надо было обладать не только опытом, но и особенным чутьем. У Юльке было и то и другое. Когда Дирку уже казалось, что сейчас его отбросит усиленным эхом взрывов и по забралу забарабанят куски брони, бывшие когда-то Петером Юльке, одноглазый гранатометчик перенес вес тела на левую ногу и, потянувшись, точно отбивая ракеткой высоко запущенный волан, метнул «тандем» вперед и вверх.

Метать гранаты за угол было неэффективно, об этом знали еще штурмовые отряды, набранные из обычных людей. Граната будет лететь, пока не встретит препятствие, которым может оказаться противоосколочный щит, траверс или обшитая досками стена траншеи. Значит, момент будет упущен, и даже если шальные осколки поцарапают нескольких впереди стоящих французов, это не принесет должного эффекта. Другое дело – когда граната шлепается прямо с небес, брошенная по навесной траектории из одного участка зигзагообразной траншеи в другой. Ловко брошенная граната может выкосить осколками целое отделение, занявшее там оборону.

Метнув «тандем», Юльке проворно отскочил в сторону, освобождая Дирку и Жареному Курту место рядом с огнеметчиком. Он выполнил свою роль и теперь пропускал их вперед. Мертвый Майор остался в десяти метрах позади, прикрывать их спину. Слишком многие штурмовые группы расплатились жизнями за излишнюю самоуверенность. Ведь, как известно, наиболее уязвим тот противник, который сам изготовился к атаке.

За углом грохотнуло, резко и гулко. Как при коротком обвале в горах. С бруствера посыпалась земля. Это и было сигналом.