С молчанием живых смириться труднее,

чем с молчанием мертвых.

Фредерик Бегбедер

Бежать было трудно – тяжелые сапоги вязли в грязи, поверхность которой была прихвачена легким ночным холодом. На каждом шагу Дирк проваливался по щиколотку. Это было похоже на бег по болоту. По болоту, у края которого тебя ждут пулеметы. Дирку очень хотелось верить в то, что французы не заметили начала штурма. Туман был не очень густой, в его клочьях серые доспехи «Висельников» терялись через пятьдесят метров, но это не могло продолжаться вечно.

«Наверняка с туманом помог Хаас, - подумал Дирк, - Хорошо бы проклятый магильер смог удержать его хотя бы минут десять».

Управление погодой всегда находилось в компетенции люфтмейстеров. Им по силам было сотворить хоть проливной ливень, хоть грохочущую грозу среди ясного дня. Но подобные задачи всегда выполнялись группой магильеров. Один человек, сколь ни был он одарен магильерским талантом, быстро выдохнется. Хааса тоже не хватит надолго.

Иметь поддержку магильерского отряда – мечта любой штурмовой группы. Это схоже с покровительством самих богов. Отделение люфтмейстеров может превратить оборону в настоящий ад – еще до того, как в траншеи посыплются закованные в сталь бойцы.

Люфтмейстеры поднимают ледяной ветер, который ревет в переходах и лазах, терзая живую теплую плоть, заставляя замерзать орудийную смазку и воду в пулеметных кожухах. Они пускают на позиции пылевую бурю, в которой свистят мелкие камни, поражающие цель лучше шрапнели. Эти камни вышибают глаза, разбивают в хрустальную пыль линзы перископов, прошивают навылет каски наблюдателей и легкие полевые укрепления. Наступать под прикрытием люфтмейстеров – сущее удовольствие. Но сегодня у них был один Хаас. И Дирк надеялся, что тот свалится без сил только после того, как «Висельники» выберутся на финишную прямую.

Дирк нагнал свой взвод и убедился в том, что «листья» двигаются с полным соблюдением построения. Впереди маячили выпуклые черные спины штальзаргов Кейзерлинга, похожие на панцири толстых майских жуков. Они перли по мокрой земле, огромные, разбрасывающие вокруг себя землю, как тяжелые сложные машины или танки. Несмотря на их огромную массу, двигались они весьма проворно. Медленнее, чем обычный «Висельник», но все же достаточно быстро, чтобы пересечь поле за двенадцать минут, как прикидывал Тоттлебен.

Что он там говорил?.. Сто шестьдесят пуль в минуту на каждого? Дирк почувствовал, что улыбается под стальным шлемом-черепом. Улыбка была бессмысленная, ничем не вызванная, но приятная. Он чувствовал себя частью силы, которая вот-вот обрушится на ничего не подозревающего врага, и раздробит его оборону и боевые порядки, как хрупкую кость. Не ради мейстера, не ради почета или славы. Ради Госпожи Смерти. Он отправит французов в ад – туда, куда они сами хотели его швырнуть. Он, вернувшийся из смерти Дирк Корф, живой мертвец!

- Ефрейтор Мерц, подтянуть отделение! – крикнул он на ходу, - Не отставать!

Ребята Мерца бежали в третьей шеренге, после штальзаргов и пулеметчиков Клейна. Их строй потерял монолитность, кто-то выбился вперед, кто-то отстал. Плохо. Раньше Мерц им такого не позволял.

Сколько они уже пробежали? Двести метров? Пятьсот? Дирк не имел об этом представления. Они бежали почти вслепую, хотя туман, окружавший их, и делался прозрачнее с каждым шагом. Грязно-молочная белизна уступала место серой взвеси, парящей в воздухе. Еще через несколько сотен метров туман окончательно рассеется. И удивленные сонные французы увидят перед собой боевые порядки «Веселых Висельников».

Несмотря на то, что ноги вязли в земле, бежать стало легче. Ему не требовалось насыщать тело воздухом, и легкие пребывали в полном покое. Одышка, давний враг штурмовых групп, не преследовала его. Самый сложный этап любого штурма – подобраться к неприятелю. Этот бросок должен быть стремительным, быстрым, неудержимым, как удар морской волны об мол. Малейшая задержка чревата срывом штурма и гибелью всей группы. Стоит только остановиться, залечь под пулеметным шквалом, сметающим все живое, как штурм закончен. Проснувшаяся артиллерия уничтожит любые проявления жизни на нейтральной полосе, а те, кто выживут в воронках, уже не будут представлять собой боеспособного отряда. Поэтому – никаких остановок. Только вперед. Бежать изо всех сил, не рассуждая, не думая, забыв про инстинкт самосохранения.

Больше всего мешали воронки. Они появлялись под ногами из ниоткуда, как сокрытые в тумане жадно распахнутые рты. Дирк перепрыгивал их, с трудом сохраняя равновесие и не теряя темпа. Коварная штука эти воронки, коварнее некоторых мин. Стоит споткнуться, рухнуть вниз, и все. Перелом – неприятная штука для живого человека, но для мертвеца это билет на заслуженный отдых. Пусть нет боли, сломанная кость не даст нормально передвигаться, обездвижит и превратит в удобную мишень. Безногий мертвец – бесполезная в своем роде вещь.

Дирк нашел Карла-Йохана, того выделяло обозначение на наплечнике, в котором под кленовым листом вместо цифры была горизонтальная линия, отличительный знак заместителя командира взвода. Сейчас все они были одним монолитным стальным кулаком, у них не было лиц, и отличать бойцов друг от друга можно было только по обозначениям.

- Контакт с Крейцером есть? – спросил ефрейтора Дирк.

- Так точно. Они немного отстали, но не сильно. Метров пятьдесят.

- Толстые увальни… Мы так примем на себя весь огонь.

- Связаться с ним?

- Нет. Без толку. Продолжаем движение в этом же темпе. Пусть нагоняет. У него в запасе несколько минут.

- Туман рассеивается.

- Вижу.

Туман действительно отступал, и стремительнее, чем хотелось бы Дирку. Но он был уверен, что Хаас сделал все, что от него зависит. Сейчас тощий магильер наверняка валяется в полуобморочном состоянии в теплом чреве танка. В ближайшие сутки у роты вряд ли будет связь. Но она им и не нужна. На поле боя вызов люфтмейстера может стоить жизни. Слова тоттмейстера Бергера найдут их, где бы они не находились. Точно подтверждая это, в его голове раздался тихий голос мейстера:

«Внимание, унтер-офицер Корф. Судя по всему, вы подходите к границе видимости. Будьте готовы».

«Понял, мейстер. Идем хорошо, отстающих нет. Крейцер вровень?» – открывать рот не было нужды. Заготовленные слова ложились в мысли, которые были видны тоттмейстеру не хуже, чем линии на карте.

«Уже да. Он ликвидировал разрыв. Идете наравне».

«Хорошо».

«Артиллерия накроет французские позиции, как только проснется хоть один пулемет. Но особенно на нее не уповайте».

«Скажите Вайсу чтоб добавил пару мин лично от меня».

Дирк ощутил легкую щекотку, бегущую вниз по позвоночнику, в груди родилось терпкое ощущение. Это означало, что тоттмейстер улыбнулся на своем конце невидимого провода.

«Я передам, - пообещал он, - Вперед. Железо и тлен, унтер».

- Железо и тлен! – выкрикнул Дирк вслух, - Отделения, набрать интервал! Выходим из тумана с минуты на минуту!

Отделения выполнили его приказ почти синхронно. Бойцы раздались в стороны, теперь между бегущими было по три-четыре места пустого пространства. Построение средней плотности, рекомендованное для штурма хорошо укрепленных долговременных сооружений. Когда предстояло атаковать пулеметы, «Висельники» смыкались, образуя плотное построение вроде древней германской «свиньи» - ощетинившегося стволами и лезвиями стального клина. В этом случае первое отделение штальзаргов принимало весь огонь на себя, защищая бегущих сзади. Но если у противника есть артиллерия и полевые скорострельные пушки, это построение может стать смертельным для большей части его участников. Один тяжелый пятнадцатисантиметровый снаряд, угоди он в подобный строй, превратит его в месиво стали и мертвой плоти. Дирк не хотел предоставлять французским артиллеристам удобную мишень.

Они вынырнули из тумана внезапно. Белесый кисель, в котором они двигались, делался все светлее, истончался, мелькал просветами, и наконец пропал, разом, точно его сдуло. Может, у французов тоже есть люфтмейстеры на этом участке обороны? Оберст не предупреждал о них. С другой стороны, люфтмейстеры всегда есть при крупных армейских соединениях, они обеспечивают связь между штабами – ту связь, которую нельзя доверить телеграфу или телефонному проводу. Значит, кто-то из них мог удивиться необычно густому утреннему туману и дунуть на него, обнажая серое поле с частыми язвами воронок. Просто из любопытства. И очень удивиться, увидев в серых лучах рассвета бегущие разомкнутым строем фигуры.

Дирк увидел французские позиции и беззвучно выругался сквозь зубы. Из расположения полка они казались зыбкой едва угадываемой линией на горизонте, чем-то вроде невысокой горной гряды, тянущейся на несколько километров. И только теперь «Висельники» могли оценить участок штурма вблизи.

Первая траншея была видна невооруженным взглядом, несмотря на то, что их разделяло приличное расстояние.

Она выглядела игрушечной, созданной из маленьких деталей детского конструктора. В некоторых местах вместо бруствера высились ровные ряды мешков, опутанных поверху колючей проволокой. Мешки высились в три или четыре ряда, образуя хорошую защиту и от осколков и от пуль, между ними должны были быть невидимые издалека бойницы. Французы, без сомнения, хорошо трудились эти два дня. Там, где не было мешков, возвышались невысокие земляные валы – укрепленные брустверы, нарушаемые лишь единообразными холмами, за которыми скрывались укрепленные точки и орудия. Дирк скрипнул зубами. Наблюдатели оберста фон Мердера, должно быть, были слепы или пьяны, если не разглядели все изменения, которые произошли здесь. Французы не теряли времени даром. Тыльную траншею бывших немецких укреплений, не предназначенную для отражения натиска, они превратили в превосходно укрепленную позицию, и размеры фортификации Дирк мог только представлять. Это был не просто окоп, набитый солдатами, это была настоящая крепость, выстроенная по всем правилам искусства, быстро и качественно.

Выглядела она не очень внушительно. Что внушительного может быть в едва видимых, а больше угадываемых, линиях траншей, над которыми поднимаются заграждения из колючей проволоки? Но Дирк не один год провел на фронте и хорошо представлял себе истинные масштабы того, с чем им придется столкнуться через несколько минут.

Это и в самом деле была крепость, чей неприступный фасад смотрел на них мертвыми пока бойницами. И то, что она располагалась в земле, не имея ни одной каменной стены или рва с воротами, не делало ее менее смертоносной.

С развитием артиллерии всякая крепость, выстроенная из камня, была обречена. Тяжелые снаряды гаубиц и мортирные бомбы могли размолоть любой камень, вне зависимости от его прочности и ухищрений конструктора. Что толку от каменных стен многометровой толщины, если батарея тяжелых орудий за несколько часов превратит их в дымящиеся руины? Развитие фортификации двигалось неспешно, но верно. Сперва высокие крепостные стены сменились низкими приземистыми бастионами, флешами и равелинами. Они были менее уязвимы для артиллерийского огня и позволяли обороняющимся силам сосредоточить подходящую огневую мощь, защищенную камнем.

Но каждая новая война опрокидывала предыдущие представления о фортификации, которые считались незыблемыми десятки лет, и возвещала новые правила. К девятнадцатому году, на изломе мировой войны, крепость не поднималась из земли более, чем на метр. Все укрепленные позиции располагались не ввысь, а вниз. Позиции орудий, пулеметные гнезда, штабы, наблюдательные пункты, склады, госпитали, расположения частей – все это зарывалось в землю, стремилось спрятаться от гибельного артиллерийского огня, образуя огромные земляные лабиринты, устроенные по сложным схемам.

Такие укрепления были защищены от самого жестокого огня. На них можно было высыпать тысячи тонн снарядов, мин и бомб, заливать газом и огнем – без сколь-нибудь серьезного результата. Подземные укрытия надежно укрывали защитников и орудийные расчеты. Даже размолотая, перепаханная снарядами первая линия обороны могла неделями и месяцами не сдаваться противнику, огрызаясь пулеметным огнем и кромсая наступающие порядки пехоты.

Теперь, увидев воочию труд безвестных штейнмейстеров, Дирк понял, отчего оберст так спешил с наступлением. Потеря подобного укрепленного района была не просто очередным поражением в длинной череде неудач двести четырнадцатого полка. Это была катастрофа стратегического характера. За такие не прощают.

- Чертовы лягушатники! – Карл-Йохан тоже успел изучить панораму. И она ему не понравилась, - На наших картах не было и половины этих укреплений!

- Знаю, - отозвался Дирк, - Но мы уже не можем остановиться или повернуть. Подгоняй ребят изо всех сил! Пусть несутся как сумасшедшие. Может, у нас все-таки будет шанс проскочить.

- Второе отделение! Клейн! Живее! Юнгер, Штейн, пошевеливайтесь! Тиммерман! Мерц, твои мертвецы тащатся как дохлые клячи! Подгони их! Кейзерлинг, выжимай на полную!

Дирк прикинул, что до передовых траншей им оставалось не менее полутора километров. «Может, они нас не видят до сих пор, - прошептал слабый голос надежды, - Пулеметы молчат. Эти несчастные лягушатники дрыхнут в своих укрытиях».

Но Дирк чувствовал, что это не так. Несмотря на то, что укрепления казались такими же безжизненными, как и прежде, он каким-то истончившимся, зудящим в костях, чувством ощущал движение, сокрытое за землей, камнем и колючей проволокой. Это особенное чувство смотрящего тебе в грудь ствола невозможно выразить, оно заставляет сердце трепыхаться болезненным тряпочным мешочком, а кровь делает жидкой и грязной, как весенняя слякоть. Конечно, если у тебя есть бьющееся сердце и кровь в жилах. Смерть может избавить от многих неприятных ощущений, в том числе и от страха. Но самоубийственная атака в лоб на вражеские позиции от этого делается не менее неприятной.

«Помрем здесь, в этой безумной атаке, - пронеслась еще одна мысль, жаркая и трепещущая, как хвост кометы, - Все до единого. Сейчас оживут пулеметы и…»

Он заставил себя не додумывать мысль до конца. Воображение и без того рисовало эту картину болезненными красками на грубом холсте восприятия. С каждым шагом, который приближал их к французским позициям, воздух казался более тяжелым и плотным. Они словно погружались под воду, и к многокилограммовому весу доспехов и снаряжения присоединилось давление, которое жало со всех сторон сразу, сдавливая плоть в стальном коконе.

Дирк знал, что мир вот-вот изменится. В мире внезапно станет очень много свинца и огня. И еще злого свиста пуль и звона, с которым они плющатся о кирасы. И весь этот застывший в неуверенном рассветном свечении пейзаж, кажущийся сонным и мягким, оживет колючими вспышками выстрелов и криками сотен глоток.

Почему они не стреляют? «Стреляйте! – захотелось крикнуть Дирку во весь голос, - Стреляйте, ублюдки!». Бежать вперед, глядя в лицо невидимым пулеметчикам, было невыносимо. То же самое, что смотреть на руку, занесенную для удара.

Дирк давно не испытывал страха, но что есть страх, если не ощущение опасности и мысль о скорой гибели? Будь ты хоть трижды мертвым, это не сделает тебя самоубийцей, способным принять окончание существования не моргнув и глазом. Именно эта пытка, пытка тишиной, ожиданием, была сложнее всего. Дирк знал, что все закончится, как только раздадутся первые выстрелы. После этого не будет никакого страха. Будут только привычные рефлексы, заставляющие тело двигаться, двигаться быстро и решительно.

Метрах в двухстах левее он заметил взвод Крейцера. Фигурки его бойцов тоже казались маленькими и игрушечными, серая броня на фоне прошлогодней травы выделялась как шкура змеи. Где-то за ним должен был бежать и взвод Ланга, но Дирк его не видел, да и не было времени смотреть по сторонам.

Пулеметы молчали, и Дирк чувствовал, как каменеют пальцы, сжимающие ружье. Эти проклятые лягушатники просто дрыхнут, подумал он, заставляя себя смотреть не на бойницы, перекрытия и мешки с песком, а себе под ноги. Все просто. Они уверены, что потрепанный полк фон Мердера сейчас скулит и зализывает раны, не помышляя о контр-атаке. И они знают, что сил у него нет. Эти бездельники просто дрыхнут на своих постах, вот что. Все французы ужасные лентяи, это известно. Вот и сейчас они валяются, обняв во сне свои «Шоши» и «Гочкиссы», обдавая друг друга винным перегаром. И наблюдатели уселись играть в карты на поцелуи французских красоток, им нечего пялиться в перископы на холодный и влажный рассвет. А офицеры сейчас сидят в теплых блиндажах, уютных и обшитых досками, попивая горячий ароматный кофе и заедая его этими их французскими булками, длинными, как штыки. Они и называются как-то похоже… Байонет? Багинет?..

«Нет, - возразил ему голос, холодный как лезвие ножа, - Они не спят. Они просто хотят подпустить нас поближе, чтоб ударить пулеметами в упор».

Дирк взглянул на укрепления. Теперь они уже не казались игрушечными. Они выглядели одним большим распахнутым медвежьим капканом. Полтора километра, если не меньше. Дирку показалось, что он уже ощущает запах французов. Дым замаскированных печных труб, запах дегтя для сапогов, оружейной смазки, горячей каши, пота, ржавчины, нечистот, пороха, свежих опилок и конского навоза. Запах, который безраздельно царствует над любой воинской частью, какой бы флаг не развивался на ее флагштоке.

Но почему они не стреляют, дьявол их разрази?

- Слишком тихо! У меня такое ощущение, - прокричал ему на ухо Карл-Йохан, бегущий рядом, - что они там все… О черт!

Дирк услышал ровный стук пулемета где-то впереди и успел удивиться, как тихо и медленно тот работает. Словно кто-то обмотал жестяной бочонок из-под воды толстой мешковиной, сел на него верхом и забарабанил по поверхности пальцами. Ту-ду-ду-бу-дум. Ту-бу-ту-ту-ту. Этот звук был совсем не страшный, даже наоборот. Но Дирк увидел, как земля в трех или четырех метрах от него вздыбилась вереницей крохотных грязевых фонтанчиков.

Должно быть, это было сигналом. Потому что в следующую секунду рассветную тишину утра разорвало в мелкие лоскуты. Это было внезапно, как переход из темного подвала в ярко освещенную комнату. Переменилось не просто что-то вокруг них, переменился весь мир. В нем вдруг расцвело множество белых и оранжевых звезд, и каждую из них сопровождал тяжелый басовитый перестук.

- Началось! – успел крикнуть Дирк перед тем, как их по-настоящему накрыло.

А спустя еще секунду они очутились в эпицентре землетрясения. Земля под ними вдруг начала дрожать и выстреливать вверх пыльными хвостами клокочущих гейзеров, которых становилось все больше и больше. Она стала кипеть, как суп в горшке. Вокруг порядков «Веселых Висельников» и внутри них поднялись серые пыльные облака. Где-то рядом зазвенела сталь – пули пробарабанили по доспехам, обиженно взвизгивая рикошетами.

- Не останавливаться! – закричал Карл-Йохан, - Вперед! Вперед!

Подгонять «Висельников» не было нужды, они двигались на предельной скорости, понимая, что только она сейчас может спасти их. Но привычный голос Карла-Йохана не был лишним в хаосе звуков, воцарившемся вокруг них и состоявшим из скрежета металла и хруста, с которым пули впивались в подмороженную землю.

«Мы как чертова стая уток, по которым палят из здоровенной уточницы[1], - подумал Дирк, - И если это продолжится еще две минуты, нам оборвут все перья».

Сколько пулеметов по ним ведут огонь? Пять? Шесть? Десять? Сейчас это невозможно было определить. Каждый металлический голос накладывался на прочие, образуя рвущую барабанные перепонки какофонию.

Настоящий концерт. И это была только прелюдия, свою партию еще не исполнила артиллерия.

Где-то рядом заскрежетала сталь, посыпались искры. Это бегущий в передней шеренге штальзарг принял в корпус короткую пулеметную очередь. Доспех не был пробит, но совокупная энергия тяжелых пуль заставила его на мгновенье приостановиться, как тяжелый грузовой автомобиль, встретивший на пути тонкое, но упругое дерево.

Французы быстро пристрелялись. Полтора километра – немалое расстояние, и редко найдется меткий стрелок, способный послать пулю из винтовки и угодить в цель на такой дистанции. Но для пулемета полтора километра - не так уж много. Особенно когда его цель – большие громоздкие фигуры, бегущие в не очень рассеянном построении. Несколько раз свинцовые плети хлестнули по сторонам от них, вздымая тонкие земляные фонтанчики и беззвучно поднимая в воздух клочья посеченной жухлой травы. Дирк понял, что это «вилка». Пулеметные расчеты французов пристреливались чтобы обрушить на них всю тяжесть своей ненависти к бошам. К дерзким, безумным бошам, осмелившимся атаковать в лоб, так, словно на дворе четырнадцатый год, а против них – сопляки-новобранцы. К уже мертвым бошам, которые быстро расплатятся за свою самонадеянность.

Сразу три или четыре пулемета обрушили на взвод «листьев» свой жалящий огонь, и Дирк подумал, что сейчас оглохнет. Визг пуль и скрежет металла слились воедино, породив леденящее душу содрогание воздуха. Что-то вроде того, что бывает, когда фреза врезается в неровность на зажатой в тисках детали и начинает верещать, исторгая запах горячей металлический стружки. Только этой деталью были сейчас они сами.

Шеренга штальзаргов качнулась, принимая на себя большую часть этого удара. Мгновенье Дирку казалось, что двое или трое не выдержат натиска и упадут. Как ни сильна была заговоренная тоттмейстером плоть, как ни крепки броневые плиты доспехов, но выдержать с такого расстояния концентрированный пулеметный огонь тяжело даже танку.

При всей своей массивности штальзарги не могли послужить непроницаемым щитом. Стальной град забарабанил по головам и плечам бегущих следом за ними, преимущественно по пулеметному отделению Клейна. Тот пока не подавал команды стрелять – с подобного расстояния, на бегу, стрельба представляла собой только бессмысленную трату патронов. А патроны им еще пригодятся – когда они окажутся в траншеях.

О да, тогда они найдут применение каждой пуле.

Следующая порция свинца хлестнула по ним с яростью шипящего в воздухе хлыста, готового вспороть, разорвать и рассечь любое препятствие на своем пути. «Веселые Висельники» рефлекторно пригнули головы, чтобы защитить лица. Их плечи и торсы укрылись искрами. В нескольких метрах от Дирка кто-то из второго отделения вдруг споткнулся на всем ходу и, вскинув руки, рухнул в землю, мгновенно провалившись в нее, как в воду. Серый доспех мелькнул перед глазами и исчез. Дирк успел только увидеть развороченную пулей глазницу шлема, ставшую круглой и удивленной.

Одновременно с этим он ощутил резкий толчок в грудь, от которого клацнули зубы. Точно он со всего маху налетел на впереди бегущего, врезавшись в его стальную спину собственным телом. Но до того было не меньше трех метров. Дирк опустил взгляд и сквозь прорези шлема увидел неровную белесую царапину на панцире. Если бы не доспехи, эта пуля ударила бы его в грудь, расколов несколько ребер, прошила насквозь и вышвырнула пониже лопатки, превратившейся в мелкое костяное крошево, ком внутренностей.

Спустя секунду, которая потребовалась ему, чтобы понять, что это было попадание, еще две пули ударили его в правое бедро, отчего Дирка развернуло на бегу левым боком вперед. На мгновенье он замер, преодолевая чудовищное давление, пытавшееся опрокинуть его. Если бы он не смог сохранить равновесия, то упал сейчас лицом в землю – как тот «Висельник», что поймал в глазницу пулю. А сейчас он не мог оставить взвод без командира. Дирк продолжил бег, стараясь держаться за прикрывающей их стеной штальзаргов. Наплечник бегущего рядом Карла-Йохана оказался исчерчен тремя или четырьмя глубокими бороздами – знак того, что и его заместитель успел поймать несколько французских пуль.

Он взглянул вперед. Между покачивающимися силуэтами штальзаргов были видны позиции, ставшие ощутимо ближе, но все же слишком далекие для того чтобы надеяться покрыть это расстояние в пару минут. Метров восемьсот, прикинул Дирк. Сколько еще человек потеряет его взвод, прежде чем приблизиться на дистанцию действительного огня?

«Мейстер! – сказал он мысленно, отправляя каждую мысль-слово в пустоту, точно паля из пистолета в ночь, - Плотный пулеметный огонь. Потерял одного. Становится все жарче. Нужна артиллерия».

И пустота отозвалась ему уставшим голосом Бергера.

«Я вижу. Продолжайте наступление, унтер».

«Если не заглушить пулеметы хотя бы на пару минут, наступать будет некому. Сейчас мы держимся, но на близкой дистанции нас превратят в решето».

Глупо было говорить тоттмейстеру то, что он и сам превосходно понимал.

«Еще минуту, унтер-офицер Корф. Нам нужна минута, чтобы вскрыть все их огневые точки. После этого мы обрушим на них весь гнев ада».

Разумеется. Старый прием. Чем садить снарядами вслепую, перепахивая землю, куда проще вычислить пулеметные гнезда, чтобы подавить их прямым накрытием. Оберст не собирался понапрасну сотрясать воздух, и был в этом прав.

«Понял. Мы будем ждать».

Самым неприятным сейчас был не стук французских пуль, а собственная беспомощность. Они слепо бежали на поливающие их огнем пулеметы, и единственное, что они могли сейчас сделать – опустить вниз головы, чтобы в лицо не ударила шальная пуля. Теперь визг и скрежет не прекращался ни на секунду. Они точно продирались сквозь бесконечные заросли колючей проволоки, чьи шипы царапали броню с отвратительным, пилящим слуховой нерв, звуком. Дирк видел пульсирующие рваные звезды вражеских пулеметов, бесконечно далеких и недосягаемых. Сейчас единственное, чего он хотел – оказаться там. Перенестись сквозь пространство, преодолев полосу кипящей от пуль сырой земли, оказаться в траншее и обрушить свой гнев на чью-то голову в выпуклой, как яйцо, каске Адриана[2].

Они бежали, как безумные, и стрекот пулеметов, бивший их в грудь, заставлял челюсти сжиматься намертво, как от сильнейшей боли. Упал еще один «Висельник» на правом фланге. Пулеметная очередь ударила его в голову, с утробным хрустом размолов толстую сталь и кости под ней. Словно открылся серый металлический бутон, высвобождая из себя багрово-серое месиво, в котором можно было рассмотреть неровные осколки зубов.

Безумная гонка наперегонки со смертью, только они бежали не от нее, а к ней. На ощетинившиеся пулеметными гнездами французские траншеи, на рваные клочья порохового дыма, болтающиеся над ними, как грязное белье на веревке. Ни один человеческий разум не вынес бы подобного безумия. Инстинкт самосохранения слишком силен. Дирк помнил тех, с кем он бежал в одной цепи тогда, когда еще не получил честь считаться членом Чумного Легиона.

Есть граница, за которой человеческий страх за свою жизнь становится не просто силен, он делается единственной силой, которая управляет телом. Его невозможно переломить, как хладнокровен бы ты ни был. Этот страх просто сминает все мысли, не оставляя для них места, и швыряет тело в землю. Закапываться голыми руками, не обращая внимания на обломанные ногти и сломанные пальцы. Под огнем не существует бесстрашия. Под огнем человек превращается в дергающуюся тряпичную куклу, лишенную мыслей или чувств. Разрывы снарядов и свист пуль гипнотизируют его до полной потери восприятия, оставляя лишь недвижимый, окоченевший от страха, остов. Сама мысль о том, что надо идти вперед, туда, где визжит и грохочет смерть, делается невыносима. В таком состоянии ему можно угрожать оружием, бить, отвешивать пощечины. Но ничто не сможет его поднять на ноги и бросить в атаку, туда, где смерть равнодушно перемалывает землю и людей, обращая их в одно целое.

Мертвецы лишены подобного страха. Но сейчас, чувствуя, как с каждой секундой становится тяжелее хватка сжимающих их челюстей, Дирк ощутил слабый отголосок паники. Слишком много огня. Слишком много пулеметов. Свинцовый град хлестал им в лицо, и это было похоже на попытку встретить страшную, крушащую камень на своем пути, бурю. В него попало уже не меньше десятка пуль, главным образом в правый бок и плечо. Попадания оставляли глубокие вмятины и борозды на полированной серой стали.

И еще – увеличивающееся с каждой минутой ощущение беспомощности. Проклятый Тоттлебен со своими расчетами! Он мог просто сказать, что их швырнут в самое горнило ада, где даже металл плавится, не выдерживая колоссального давления. Впрочем, для этого ему не нужен был Тоттлебен. Это было понятно задолго до штурма.

«Пушечное мясо» - знакомые слова всплыли в сознании, отстранившемся вдруг от происходящего. Забавно, что это сочетание придумали сами французы. Мясо для пушек, которое швыряют на растерзание огню и стали, как высыпают в воду прикормку для рыб. У войны бесконечный аппетит, она может сожрать столько пушечного мяса, сколько ей предложат. Большими широкими ломтями, под соусом из запекшейся крови и сырой фландрийской земли.

Посмотрим, сколько удастся ей сожрать мертвого мяса. Мертвого упрямого мяса, которое лезет вперед, точно безумное, неразмышляющего, нечувствующего, бездумного, яростного, окровавленного…

Что-то с силой ударилось о его правый наплечник и Дирк, помотав головой, заставил себя вынырнуть из звенящего водоворота собственных мыслей. Иногда на него находило что-то подобное. В гуще боя, когда вокруг все взрывается, рвется на части, кричит и стонет, защитный механизм рассудка, все еще не научившийся отключаться со смертью тела, иногда брал вверх, уводя его мысль куда-то вдаль от кипящей земли и запаха сгоревшего пороха. Дирк подумал, что в него ударила очередная пуля, но это был Карл-Йохан, хлопнувший его по плечу, чтоб привлечь внимание.

- Плохо дело! – крикнул заместитель командира, немного отстав, чтоб оказаться рядом с Дирком, - У лягушатников больше пулеметов, чем медяков у уличной шлюхи!

Грохот стали почти заглушал его слова, Дирку пришлось напрячь слух, чтобы разобрать хоть что-то. Окружающий мир, в котором всего несколько минут занялся рассвет, стал темен, как в сумерках. На самом деле они шли в огромном облаке земляной пыли, поднятой пулями и собственными ногами.

- Мейстер обещал пушки!

- Я не слышу пушек!

- Услышите! – пообещал Дирк, - Надо тащиться вперед во весь дух! Остановимся – все. Амба! Только вперед!

А потом где-то далеко за их спинами несколько раз что-то гулко хлопнуло. И в глубине французских позиций вдруг поднялись серые, медленно тающие в воздухе, причудливые цветы, высокие и шипастые. Потом пришел грохот разрывов. Или грохот возник раньше? В звенящем и скрежещущем аду все звуки смешались в беспорядке, утратив свою суть. Здесь, под шквальным огнем, у звуков не было причины, как не было их и у всего остального. Просто вокруг них что-то происходило, вертелась мешанина цветов, запахов, звуков и чувств. Даже само время тут текло иначе.

Пулеметы на миг замолчали, дав мертвецам небольшую передышку. Всего несколько секунд, которых хватило полуоглохшему Дирку, чтобы окинуть взглядом боевой порядок взвода и убедиться, что все на своих местах. До траншей оставалось не меньше пятисот метров, самых трудных, способных сожрать за пару минут не роту, а несколько полнокровных полков. Дирк видел, как это бывает.

- Вперед! – крикнул он так громко, как только мог, - Вперед, «Висельники!» Железо и тлен!

За их спинами пушки теперь стучали не умолкая. Дав несколько пристрелочных залпов, они стали поливать французские позиции, и Дирк ощутил едва ли не блаженство, наблюдая за тем, как эта невидимая стихия обрушивается в своей слепой ярости на жалящие их пулеметы. Четыре батареи оберста фон Мердера были бессильны нанести французам хоть сколько-нибудь серьезный ущерб, но они честно выполняли свою работу, поднимая в сырой воздух рассветного утра тонны земли и камня. Между траншеями вырастали все новые разрывы, по земле потянулось густое пылевое облако, которое затопило бруствера и колючую проволоку, как призрачное, поднявшееся из ниоткуда, море. Сколько у них будет времени, прежде чем французские батареи нанесут ответный удар?..

- Не останавливаться! – крикнул Дирк, - Командирам доложить о потерях!

- Потерял двоих, - доложил Клейн отрывисто, - Минус один пулемет.

- Одного, - лаконично отозвался Тоттлебен сзади, - Еще двух зацепило, но могут двигаться.

- Рассредоточиться! Осталось метров четыреста! Быть готовыми для рывка!

В ревущем хоре артиллерийских орудий выдавались отдельные голоса. Дирк слышал уханье тяжелых гаубиц полка, от которого даже трясущаяся под ногами земля на мгновенье застывала – чтобы в следующий миг подскочить вверх. Так на столе подскакивает разложенная крупа, если треснуть по столешнице ладонью. И каждый раз после этого где-то за бесчисленными линиями тонущих в земле траншей что-то оглушительно лопалось, заглушая все прочие звуки боя.

Легкие минометы Вайса, напротив, были едва слышны, они хлопали друг за другом, еле различимые в этом адском хоре, но Дирк знал, что ребята Вайса кладут свои мины выверено и точно, как на полигоне. Конечно, им далеко было до «Смрадных Ангелов» с их иерихонскими трубами, признанных мастеров в артиллерийском деле, но эффект и без того был достигнут – стрельба пулеметов хоть и не стихла полностью, но стала куда менее беспокоящей. Французам нужно было время, чтобы придти в себя от неожиданности и вновь подобраться к пулеметам, не обращая внимания на зловещий свист осколков. Они были всего лишь людьми.

Дирк не собирался задерживаться на одном месте для того, чтобы наблюдать за панорамой и стремительно меняющимся пейзажем. Орудия двести четырнадцатого полка благодаря внезапности хорошо удивили французов, но спустя несколько минут, поборов естественный и рефлекторный страх тела, те поймут, что большой опасности германские батареи для их укреплений не представляют. Единственное, что они могут сделать – обрушить на позиции пару тонн раскаленного свинца, заставив лягушатников вжаться в землю. Разрывы снарядов на расстоянии могли выглядеть внушительно, но это была не та сила, которая способна причинить настоящий вред. Подобный арт-обстрел мог разве что потрепать нервы обороняющимся и заставить их сбавить пыл. Вряд ли хоть один снаряд накрыл траншею или уязвимую точку укреплений. Однако на глазах у «Висельников» «чемодан» тяжелой гаубицы удивительно удачно лег прямым попаданием на небольшой приземистый холм в глубине обороны, где, по всей видимости, находился блиндаж. С такого расстояния они не услышали треска, с которым снаряд пробил метры перекрытий, лишь увидели черный столб дыма, поднявшийся из провала в земле, увидели осколки тлеющих бревен, разлетевшиеся далеко вокруг. Для кого-то этот блиндаж стал общим склепом. Но это было больше удачей, чем результатом действий артиллерийских наблюдателей или наводчиков. Уповать на ее повторение не стоило.

Французская артиллерия не заставила себя долго ждать с ответом.

Где-то за горизонтом слаженно ухнули орудия – и поле позади «Веселых висельников» оказалось разделено на множество частей высоким черным частоколом разрывов, пропахавших землю. Снаряды упали со значительным перелетом, как и предполагал Дирк, метров на двести, но удар был такой силы, что он пошатнулся. Кто-то из бежавших в задней шеренге упал – не то потерял равновесие, не то поймал пулю.

Дирк не мог позволить себе остановиться сейчас. Французские артиллеристы, может, и лентяи, но не дураки. Где-то сейчас наблюдатели, к чьим лицам приросли бинокли и перископы, кричат по-французски в трубки полевого телефона, и на замаскированных во многих километрах батареях суетятся подносчики снарядов, а наводчики спешно вносят поправки в прицел. Они не ожидали, что германские самоубийцы устремятся к своей смерти бегом, даже не пытаясь залечь и не обращая внимания на пулеметы. Они не сталкивались с подобным. А если бы сталкивались – Дирк ощутил на своем лице, спрятанном под шлемом, похожую на оскал улыбку – сейчас бы бежали в тыл без оглядки, побросав винтовки и замки орудий.

Сложно было представить, что еще десять минут тому назад над этим полем стояла тишина. Несколько десятков французских орудий разорвали ее, как голодные псы тряпку. От этой тишины не осталось и следа. Земля под ногами вибрировала и дрожала – как будто в ее толще кто-то запустил огромный танковый двигатель, который порыкивал, стучал, трясся и чадил дымом.

Дыма и верно хватало. Мертвецы бежали в клочьях порохового дыма и поднятой пыли, не видя друг друга, продвигаясь практически наугад, как глухой ночью. Карл-Йохан верно чувствовал направление и вел взвод, Дирку не пришлось поправлять его.

Несколько раз взвод окатило шрапнельным веером. Пули вышибали из доспехов целые снопы искр, опрокидывая «Висельников», как наперстки. Упавшему помогали подняться и тянули вперед. Жирная фландрийская грязь висела пластами на серых доспехах.

Артиллерия молотила позади бегущих, и по полю вслед за «Висельниками» катился вал, за которым, казалось, сама плоть мира уже не существовала, раздробленная ревущими снарядами в пыль.

А потом Дирк услышал новый звук в грохоте боя, и этот звук ему очень не понравился. Резкий и тонкий хлопок, отвратительно знакомый. Он звучал не страшно и, приглушенный прочими звуками, был едва слышен за грохотом артиллерии. Но на некоторые вещи у Дирка был особый слух. Как и у других «Висельников».

- Это «Гочкисс!» - крикнул Фриц Рошер, которого Дирк узнал только по двойке под кленовым листом, - Слышите? «Четыре-семь!».

- Несколько штук, - определил Эшман, - Я знал, что они выкатят эти дьявольские штуки на прямую наводку, как только мы приблизимся.

«Гочкиссы» «четыре-семь» ненавидели все «Висельники», и даже сильнее, чем французские пулеметы и артиллерию. Сорокасемимиллиметровая скорострельная пушка Гочкисса изначально была создана для вооружения боевых кораблей, и в этой роли не снискала себе большой славы. Но потом кому-то пришло в голову передать ее линейным частям на суше, используя в качестве скорострельного траншейного орудия, которое можно разместить на передовой как обычный пулемет.

С тех пор зловещие хлопки «Гочкиссов» каждый из «Висельников» узнавал на слух. Эти хлопки возвещали о том, что где-то рядом находится оружие сокрушительной мощи, выстрел которого может превратить любого бойца Чумного Легиона в ком мятого металла. В сочетании с высокой скорострельностью это была сила, с которой приходилось считаться.

Первый снаряд промахнулся – ушел правее на каких-нибудь пять метров. Может, у наводчика просто дрогнула рука, когда он направлял ствол. Ведь и он был всего лишь человеком. Дирк только увидел, как прыснула во все стороны земля, обдав его доспехи грязью. Стреляли по ним. Не по взводу Крейцера, движущемуся левее и со значительным опозданием, а по «листьям». Какой-то французский храбрец, наплевав на свист осколков вокруг, вылез наверх и приник к своей проклятой пушке. У него будет полно времени. До траншеи метров триста, тяжелые последние три сотни метров. Для «четыре-семь» – это стрельба в упор. Как в детском тире. Дирк стиснул зубы.

- Клейн, огонь! – приказал он, - Огонь из всех пулеметов по курсу!

Ефрейтор повернул к нему лицо, неузнаваемое в глухом шлеме. Бесстрастный стальной череп, оскалившийся в зловещей ухмылке.

- Слишком далеко! Без толку!

Спорить не было времени.

- Стреляйте! – от его приказа ефрейтор Клейн дернулся, как от попадания пули.

- Понял. Второе отделение, огонь! Заткнуть пушки! Выпотрошите их траншею!

«Висельники» второго отделения не задавали вопросов. Они выдвинулись из-за широких спин штальзаргов, вскидывая свои тяжелые “MG”. Этот прием был отработан не раз и не два. И не на тренировочной полосе.

Пулеметы заработали все разом, и земля по курсу всколыхнулась, зашевелилась, прыснула во все стороны, поднимая в воздух посеченную пулями траву. Огненный вал докатился до французских траншей и обрушился на них, взвизгивая рикошетами и утробно стуча о камень. Ребята Клейна были специалистами в своем деле, как и прочие «Висельники». Конечно, они уже давно разметили сектор обстрела – так чтобы зона поражения была максимально широка по фронту. Сейчас они не целились, это было невозможно. Но на позиции французов обрушилось достаточно большое количество свинца, чтобы те скорчились за укрытиями, не рискуя высовываться. Броневые щитки пулеметов на таком расстоянии не могли дать им хоть сколько-нибудь надежной защиты, и мешки с землей перестали быть серьезным препятствием. Они упустили свое время. И Дирк собирался воспользоваться этой ошибкой. Живые люди часто делают ошибки. Слишком трусливы, слишком неуверенны. И некоторые ошибки становятся последними в их жизни.

Дирк немного отстал, чтобы бежать вровень с шеренгой третьего отделения Тоттлебена. Он различил юного Классена, огнеметчика Толля, которого легко было узнать по баллону за спиной, Юльке, Мертвого Майора, Лемма, Тихого Маркуса. Сейчас все они были пронумерованными частями одного громыхающего стального механизма, который на полных парах несся вперед, чтоб раздавить, смять и сокрушить.

- Будьте готовы! – крикнул им Дирк, - Осталось метров двести!

Они все знали, что будет дальше. Когда до траншей останется совсем немного, метров пятьдесят, они обгонят медлительных штальзаргов и пулеметчиков Клейна, чтобы первыми прыгнуть вниз. Последний рывок, финишная прямая. Для штурмовика это сродни экзамену. Если пулеметы не подавлены и орудия бьют в упор, эти пятьдесят метров станут для тебя последними. То же самое, что нырнуть вниз головой в огромную мясорубку. Здесь уже не спасут широкие спины штальзаргов и неожиданность. Но это необходимо. Французы уже приготовили гранаты и ждут не дождутся возможности пустить их в ход. Если не сорвать рывком это расстояние и не ворваться в траншею, половина первых двух отделений будет выкошена под корень.

- Готовы, господин унтер! – крикнул Классен в ответ.

В руках у него был большой боевой багор, который он держал обеими руками. Классену было семнадцать лет, из которых полгода он провел в Чумном Легионе. Но этот парень быстро учился. Когда-нибудь, когда шальная пуля снесет голову Тоттлебену, Классен станет командиром третьего отделения. Если до того не умрет во второй раз..

- В первую очередь расчеты и гранатометчики! – крикнул Дирк, сам не зная, слышат ли его «Висельники», - Падайте им на головы. Нет времени для маневров. Сразу в рукопашную. Слишком много народу в траншее, можем задеть друг друга.

Никому из бегущих сейчас в шеренге третьего отделения не требовалось этого объяснять. Дирк подумал о том, что говорит это все сам для себя. Своего рода защитное заклинание перед боем. Еще надо было сказать Толлю чтобы был осторожнее с огнеметом.

- Толль! – крикнул Дирк, - Когда ворвемся в…

Закончить он не успел. Мир, и без того напоминавший внутренности бочонка с железным хламом, который кто-то немилосердно трусит, вдруг лопнул серым звенящим пузырем, отчего все его составляющие полетели в разные стороны. Словно что-то взорвалось внутри его головы, ударив осколками черепа по стальной изнанке шлема.

Дирк ощутил, что куда-то летит, во что-то врезается, куда-то катится. Кажется, этот проклятый мир наконец лопнул по швам и на них упало само небо, разбившись на тысячи кусков.

Попадание. В него попал снаряд. «Значит, среди лягушатников еще остались толковые артиллеристы», - подумал он, пытаясь этой бессмысленной мыслью заглушить другую, которая закопошилась в мозгу.

Все. Отвоевался, унтер Корф. Прямое попадание. Разорвало в клочья. Теперь нет тела, даже мертвого, а есть одна лишь голова, отброшенная в исковерканном шлеме на несколько метров. Которую мейстер подберет после боя. Если захочет возиться по колено в грязи и несвежей требухе…

Дирк в ярости нащупал единственную твердую поверхность из тех, что окружали его в непроглядной темноте, и попытался оттолкнуться от нее руками. И испытал радость, увидев грязное серое небо над собой. По крайней мере, у него есть руки. А значит, он может держать оружие. И унести с собой в небытие хотя бы одного ублюдка-лягушатника.

Он сам не заметил, как поднялся. Тело выполнило его приказ рефлекторно, потому что так привыкло. Упорное тело. Мертвецы двигаются, пока голова остается на плечах. Это в их природе.

Первым делом он отыскал взглядом свой взвод. «Листья» не прервали бега, их удаляющиеся спины серели неподалеку. Все верно. Каким бы ни был ущерб, они должны добраться до передовых позиций. Он сам их этому учил. Цель оправдывает потери.

Дирк с трудом выпрямился. Мир перед глазами раскачивался, словно близким разрывом его сорвало с креплений, но, в общем-то, ничем не отличался от прежнего. И грохотал он, как и прежде. Слух не покинул его, просто на какое-то время отключился от восприятия. Тоже защитный механизм.

Рядом поднялся Мертвый Майор, помотал головой, подхватил оброненный топор, испачканный землей, проворчав:

- Сукины дети, чуть не отправили нас прямиком в ад.

Мертвый Майор всегда был мрачен, и на то были причины, как и у каждого, приписанного к Чумному Легиону. Падение лицом в грязь не улучшило его настроения. На лицевой стороне шлема, изображавшей оскал черепа, мокрая земля образовала несколько больших клякс, в которых повисли метелки сухого бурьяна. Дирк машинально обтер собственный шлем.

Бежавший между ними в шеренге Классен тоже поднимался, немного пошатываясь.

- Это было близко, - сказал он, стараясь говорить голосом прожженного фронтовика, скупо комментирующего подобную мелочь, - В какую-то секунду я подумал, что… А где мой…

Он обвел взглядом вокруг, видимо в поисках своего багра. Дирк сразу увидел его. Багор лежал возле ног Классена, неглубоко зарывшись в податливую почву. Но он изменился, и Дирк сразу понял, отчего. У багра появилось ответвление, идущее перпендикулярно древку из средней его части. Точно старое полированное дерево вдруг пустило большой побег. Этот побег состоял из перекрученной серой стали, в которой торчали лохмотья чего-то рыхлого и мягкого, а еще – неровный, удивительно белый, обломок кости. Классен не сразу понял, что произошло. Он поднялся на ноги и уставился на странную находку.

Есть вещи, которые просто не ожидаешь увидеть перед собой.

Левого бока у него не было. В том месте, куда пришлось попадание «четыре-семь», панцирь поплыл складками, словно горячий воск. Шестимиллиметровая сталь была выкручена и смята, как шляпка гвоздя, расплющенная неловким ударом молотка. В ее проломе можно было разглядеть изгиб тонкого ребра и влажную мякоть внутренностей. Не алых, как у живого человека, а сероватых, такого же цвета, как грязь под ногами.

Классен медленно, как сомнамбула, поднял уцелевшую руку и ощупал то место, где прежде располагалось его правое плечо. Так человек, продирающийся сквозь колючие заросли, осторожно ощупывает себя, проверяя, не порвал ли он пиджак из хорошего сукна. Осторожно и нерешительно. И Дирк порадовался тому, что не может сейчас видеть его лица.

Классен тихо застонал, и стон этот был не просто неприятен, он был неестественен и оттого звучал вдвойне жутко. Так стонет никудышный актер на подмостках, изображающий ужасную боль от пронзившей его шпаги. С надрывом, и в то же время с осекающейся интонацией, точно не веря самому себе. Но Дирк знал, что боль, которую испытывает сейчас бедолага, самая настоящая. Фантомная боль – вот как это называется. Если ничего не сделать, Классен сейчас усядется на слизкую землю и останется сидеть, безумными глазами глядя на оторванную руку в обкладке из искореженного металла, которая все еще сжимала багор.

Они с Мертвым Майором быстро переглянулись. Напрасное движение – за искаженными ликами черепов они не могли видеть лиц. Но в то же время поняли друг друга.

- Встать! – рявкнул Мертвый Майор, подхватывая под локоть Классена, который стал шататься, точно потерявшая равновесие статуя, - Чего замер? Щенок! Шевелись! Вперед! Двести метров! А ну шевелись!

Классен беспомощно уставился на него, оставшейся дрожащей рукой, которая едва его слушалась, пытаясь указать на то, что осталось лежать на земле. Он пытался что-то сказать, но язык не слушался его.

- Рядовой Классен! – Дирк ударил мертвеца стальной перчаткой в грудь. Не сильно, но достаточно чтобы встряхнуть. Живого человека этот удар свалил бы с ног, - Вы тут прохлаждаться вздумали, пока взвод выполняет свою задачу? Под трибунал захотелось? Приказ – продолжать атаку!

То ли интонации в его голосе сработали правильно, разбудив слепые рефлексы, вбитые фельдфебелями в обучающем лагере, то ли незримо помог тоттмейстер Бергер, но Классен вдруг кивнул, и глаза его, превратившиеся было в незрячие масляные огоньки, вдруг обрели подобие осмысленного взгляда. Классен потянулся к своему злосчастному багру. Дирк представил, как он поднимет свое оружие из грязи, с болтающейся на нем искалеченной рукой, так и не разжавшей свою хватку, и поморщился.

- Забудь про него! Хватай нож и вперед! Времени нет!

Классен извлек из ножен свой кинжал, и, увлекаемый с двух сторон Мертвым Майором и Дирком, побежал вперед, туда, где в редких разрывах серых пороховых облаков виднелись спины наступающего взвода.

«Молодец Карл-Йохан, - подумал Дирк, стараясь бежать с удвоенной скоростью, - Не остановился. Повел ребят дальше. Все правильно сделал. Он ничем не мог нам помочь. Даже если бы я валялся, разорванный снарядом надвое, он не имел права задерживать штурм. Задержка – это провал. А провал стоит дороже какого-нибудь мертвеца».

Дьявольский «Гочкисс» все еще бил, и его резкий отрывистый голос в общем хоре орудий, рвавших воздух над полем, казался невыносимым. Как крики какого-то злого упрямого животного. Еще дважды в стороне от них из земли выстреливал двухметровый фонтан, как струя из спины какого-нибудь огромного подземного кита. Дирк не был уверен, что неизвестный наводчик метил именно в них, скорее всего, целился по фронту бегущего впереди взвода.

- Когда…. когда я доберусь… я… голыми руками… такое, что сама Божья Матерь зарыдает… - бормотал Мертвый Майор, чей голос доносился до Дирка в промежутках между взрывами снарядов.

Дирк надеялся, что наводчики единственного работающего «Гочкиса» стреляют в панике, наспех наводя прицел. Когда перед тобой возникает ряд фигур в серой стали, с оскалившимися черепами вместо лиц, уже занесшие над головой пики, палицы и топоры, редко кто сохранит невозмутимость, как на стрельбище. Но его надеждам не суждено было оправдаться. Кто бы ни наводил «четыре-семь», делал он это хладнокровно, и как минимум дважды им пришлось в этом убедиться.

Один раз они заметили остатки штальзарга из первого отделения. Его огромное стальное тело лежало, раскинув вооруженные когтями руки, и глухая маска без выражения смотрела в небо слепыми глазницами. Штальзарг уже не боялся ржавчины. Его грудь была разворочена прямым попаданием, и толстые броневые листы раскрылись неровными лепестками подобно шкатулке с секретом, обнажая сердцевину стального воина, из которой еще шел дым. Дирк не хотел заглядывать внутрь. Он и без того представлял себе, что находится за прочной оболочкой. Но штальзарг лежал у них на пути, и обходить его, теряя драгоценные секунды из-за нелепой брезгливости, было бы глупо. Слишком по-человечески.

По счастью, ничего особенно неприятного они не увидели. Только огромный развороченный панцирь, который, казалось, лопнул изнутри, рассыпав свои внутренности вокруг. Дирк вспомнил сравнение с майским жуком, которое пришло ему на ум когда-то давно, до начала боя, триста лет назад, и подумал, что так выглядел бы жук, угодивший под колесо автомобиля. Железо. Много железа. Бесформенные обломки и отдельные куски самых причудливых форм, будто исторгнутые часовым механизмом огромного размера.

Дирку показалось, что в мешанине осколков брони и внешней обшивки он краем глаза заметил что-то, отличающееся от них по цвету. Что-то совсем небольшое, с ребенка размером, потому что взрослый человек, даже если содрать с него всю плоть, не сможет занимать так мало объема среди брони. Дирк увидел кусок позвоночника, свисающий из стального тела, как обрывок пустого шланга. Но это могло ему показаться – спустя секунду, когда он уже отвернулся, воображение дорисовало картину, и обломок позвоночника уже выглядел, как обрывок какого-то тряпья. Дирк не собирался оборачиваться, чтобы узнать это наверняка. Он лишь взглянул на номер поверженного штальзарга, выведенный белой краской на его наплечнике. Шестой.

Дирк ощутил мимолетное облегчение – невидимая птица овеяла его своим крылом. Это был не Кейзерлинг, и не Штерн. Дирк даже не помнил его имени. А теперь было лучше и не вспоминать, потому что для него оно всегда будет неразрывно связано с видом развороченного тела.

Второй труп они обнаружили немногим позже. Он лежал в странной позе, раскинув руки в стороны – как человек, собравшийся прыгать в воду и изготовившийся для этого. Снаряд «Гочкисса» снес ему половину головы, оставив кусок шлема, похожий на выклеванный изнутри воронами грецкий орех.

- Крюгер, - отчетливо сказал Мертвый Майор, и Дирк успел удивиться, почему слышит голос своего подчиненного в этом кромешном аду, где все звуки состоят из грохота, визга и скрежета.

Дирк вспомнил Крюгера. Невысокий парень лет двадцати двух, кажется из Эссена. У него еще был забавный говор вроде того, что бывает у всех коренных жителей Вестфалии. Память услужливо выдала лицо, которого больше не существовало в этом мире, которое лопнуло под ударом стального сердечника как ломкое печенье в пальцах ребенка. Дирк попытался вспомнить что-то о Крюгере – зачем?.. – но не вспомнил ничего, кроме того, что он на построении взвода вечно ошибался в шеренгах и лез вперед, на что Мерц лишь сердился, а Карл-Йохан вздыхал и называл его «этот господин Каша-в-рот». Воспоминание было лишнее, никчемное, и Дирк стер его мысленным усилием. У мертвецов нет памяти, ни доброй, ни иной.

«Мертвые не имеют срама» - так, кажется, сказал какой-то из древних русских князей. Рядовой Крюгер искупил все свои грехи службой в Чумном Легионе, и теперь покинул его. Только и всего.

Когда они догнали взвод, до французских позиций оставалось совсем немного. Можно было различить поднимающиеся над бруствером пулеметные щитки, мельтешащие верхушки касок и уходящие вдаль траншеи второй и третьей линий. Только оказавшись на границе выгрызенного в камне города, можно было осознать его настоящие размеры и прикинуть, сколько кубометров земли и камня высвободили штейнмейстеры, чтобы создать нечто подобное. Дирку показалось, что он вышел на берег океана и увидел перед собой его безбрежное пространство с бесчисленным множеством ломаных волн. Только здесь каждая волна была огневым рубежом, полным французских касок и поднятых вверх штыков.

- Принимаю командование! – крикнул Дирк, поравнявшись со взводом.

Карл-Йохан кивнул ему, и в этом кивке Дирку почудилось облегчение.

- Рад вас видеть! – крикнул в ответ заместитель, - Мы уже думали, французы вас разделали!

- Им придется постараться получше, если они хотят заполучить мою смердящую шкуру!

Они рассмеялись, и смех этот в окружающем грохоте прозвучал жутковато, как скрежет врат ада. Теперь и Дирк испытал короткое облегчение. Они добрались. Несмотря на жестокий огонь и потери. А значит, «Веселые Висельники» смогут выполнить свой долг.

Море, открывавшееся перед ними, было не спокойным, оно бурлило десятками разрывов, каждый из которых вздымал над его поверхностью столб черно-серого дыма – точно над местом падения снаряда взметалась мантия, сотканная из невесомой ткани и медленно опадавшая. Артиллеристы оберста фон Мердера следовали своим приказам и не собирались прекращать огонь. Даже теперь, когда «Веселые Висельники» подошли к переднему краю обороны.

Несколько пулеметов все еще били по ним в упор, и если раньше их перестук казался медленным и негромким, доносившимся через подушку, то теперь был слышен лязг самих пулеметов и отрывистые команды расчетов. «Три пулемета, - решил Дирк, - Нет, четыре».

Два из них он видел. Один прямо напротив них, другой правее, на два часа. Оба били короткими расчетливыми очередями, экономя патроны, тонкие как тростинки стволы «Сен-Этьенов» равномерно дергались, исторгая из себя обжигающий сетчатку глаза оранжевый огонь. На близком расстоянии этот огонь был гибелен, и Дирк почувствовал себя и свой взвод кузнечиками, бегущими прямиком на барабан газонокосилки. Еще один из мертвецов третьего отделения выбыл из боя с развороченной пулями грудью – он зашатался, как пьяный, выронил ружье и беззвучно осел на колени, а потом завалился на бок. Какая-то из пуль, должно быть, добралась до его позвоночника и превратила его в труху. Пулемет на правом фланге был еще более неприятен, он терзал шеренги прерывистым фланкирующим огнем, от которого «Висельников» не закрывали прочные панцири штальзаргов. Один из мертвецов, бежавших неподалеку от Дирка, вскрикнул и упал, схватившись за ногу. Кажется, это был Штейн. Из неровных отверстий в его правом бедре поднимался едва заметный дым. Но он оперся прикладом ружья о землю, поднялся и, выкрикнув что-то нечленораздельное, обращенное к бьющим в упор «Сен-Этьенам», побежал дальше. Мертвецы – упрямый народ. Они могут двигаться до тех пор, пока очередное удачное попадание не снесет их голову.

- Где пулеметы? – спросил Дирк у Карла-Йохана, похлопав его по плечу чтобы привлечь внимание в этом рвущемся и звенящем аду, - Я вижу только два!

- Один на левом фланге, одиннадцать часов, - Карл-Йохан ткнул металлическим пальцем, указывая направление, - Один правее, на трех часах. Они в бойницах. Но можно заметить.

- А «четыре-семь»?

- Правый фланг, метров двести!

Дирк присмотрелся и действительно заметил орудие – только благодаря тому, что оно в этот момент выбросило из себя длинный узкий язык пламени, подняв фонтан земли на приличном удалении от их боевых порядков, с заметным опозданием. Он вынужден был признать, что позицию французы подготовили тщательно, и со знанием дела. Они насыпали полукольцом холм, чья обращенная к германским окопам сторона была укреплена мешками и камнем. Это сужало сектор обстрела трехфунтовки, но при этом позволяло ей и ее расчету не опасаться фронтального огня, оставляя для стрельбы пространство слева и справа. Куцый нос «Гочкисса» лишь немного выдавался из импровизированной маленькой крепости, над укрытием, и Дирк смирился с тем, что из их текущего положения поразить орудие невозможно. Не сейчас. Не под кинжальным огнем пулеметов. Единственным способом хоть как-то угомонить дьявольский «Гочкисс» можно было, лишь забросав его гранатами. Но Дирк быстро отмел эту мысль. Даже если бы во взводе было бы великое множество метких гранатометчиков, способных поразить подобную цель с расстояния в полторы сотни метров, французы наверняка предусмотрели нечто подобное и укрепили над орудием противо-гранатные сетки и осколочные щиты. Нет, «Гочкиссу» придется немного подождать. До тех пор, пока они не выжгут эту язву изнутри.

К счастью для самих «Висельников» теперь, когда они оказались вблизи, «четыре-семь» причиняла значительно меньше беспокойства, земляные шипы ее попаданий вырастали позади атакующих порядков взвода. Тяжелый ствол поворачивался, пытаясь догнать их, но тщетно. Теперь дьявольский «Гочкисс» был на их правом фланге, и высокая угловая скорость мертвецов не позволяла ему достаточно быстро развернуть ствол. Дирк со злорадством подумал, что один из шальных осколков мог повредить станок орудия. Или же, что более вероятно, конструкция «Гочкисса» не предусматривала столь быстрого разворота, в конце концов, это орудие не проектировалось для стрельбы по быстро передвигающейся пехоте.

- Тоттлебен, расстояние!

Ефрейтор ответил быстро, как будто заранее заготовил ответ.

- Сто двадцать метров. Приблизительно.

Зная командира своего третьего отделения, Дирк был уверен в том, что погрешность при оценке расстояния, заключавшаяся в слове «приблизительно» составляла не более метра. В таких вещах Тоттлебен редко ошибался.

- Третье и четвертое отделение! Гранаты! К бою! – в рваном ритме бьющих в упор пулеметов фразы получались тоже рубленные, резкие.

Последние две шеренги отстали на шаг, высвобождая тусклые металлические цилиндры на длинных рукоятях. Они ждали этой команды и заранее успели подготовить по паре гранат каждый – снять с проволочного крючка на поясе и отвинтить торцевой защитный колпачок.

- Готовься!

Дирк сам снял с ремня гранату. И, обхватив ее перепачканными в земле стальными пальцами, вдруг ощутил несоответствующее минуте спокойствие. Граната была единственной вещью в окружающем мире, над которой не властны были перемены. Центр стабильности всего окружающего, маленький и приятно оттягивающий руку. Будут меняться кайзеры на престоле и границы Германской Империи, названия войн и лица сослуживцев, будут меняться ландшафты, бомбардируемые тысячами снарядов и мин, но кое-что останется таким же неизменным, как и прежде. Маленький железный цилиндр на деревянной ручке, чьи размеры, форма и цвет неподвластны каким бы то ни было изменениям.

Реперная точка[3] самой человеческой цивилизации расцветающего огнем двадцатого века. И достаточно положить на него руку, чтобы ощутить это надежное постоянство, заключенное в гладком металле.

- Огонь! – крикнул Дирк, - Гранатами огонь, «Висельники»! Огонь!

Из полой рукояти выпало маленькое фарфоровое кольцо с прикрепленной к нему нитью. Дирк резко потянул за него и, помедлив секунду, которая показалась необычно долгой, распрямил правую руку, посылая снаряд вперед, к французским траншеям. Граната обратилась тающей в небе серой точкой. И за ней последовали еще два десятка, когда «Висельники» слаженно выполнили команду.

Метание гранаты – одно из первых упражнений в частях ландвера, которому обучают резервистов. Обучают надежно, со свойственной только германским учебным лагерям педантичностью, добиваясь полного автоматизма действий. До тех пор, пока граната не начинает казаться самой естественной и привычной в мире вещью. Солдат не должен бояться ее, в этом заключается основное назначение подобных упражнений. Солдат должен забыть о том, что снаряд в его руке в любую секунду может обернуться снопом всепоглощающего пламени, который оторвет ему руку или растерзает, как стая голодных волков лежалый труп. Новички, едва лишь дернув запальный шнур, испытывают приступ паники и стараются избавиться от гранаты так, точно она раскалена добела и жжет их пальцы.

Это серьезная ошибка. Прежде чем терочный запал передаст искру основному заряду, пройдет не меньше пяти секунд. Это очень много времени – для человека, который пару лет провел на фронте. «Висельники» не спешили. Каждый из них давно знал свою цель, об этом позаботились командиры отделений. Гранаты должны накрыть переднюю полосу укреплений, проложив по ней плотную ленту разрывов, которая уничтожит или оглушит первую линию защитников, мешая им собраться перед тем, как встретить штыками штурмовые группы.

Дирк не сомневался в том, что французы сами успели подготовить гранаты, ввинтить запалы и расположить их на бермах. И какой-то французский офицер сейчас, приникнув к перископу, отсчитывает, немилосердно грассируя: «Сто двадцать! Сто десять! Сто! Приготовиться!». Для обычного человека дальность броска гранаты составляет около сорока метров. Иные способны метать на пятьдесят или даже шестьдесят, но таких всегда мало.

Годы позиционной войны и извечная солдатская смекалка породили некоторые достаточно оригинальные способы увеличить это расстояние – как правило, чтобы забросить гранату во вражеский окоп, отстоящий от позиций на большем расстоянии, чем полсотни метров. Дирк в свое время видел английские «катапульты Лича» - интересное приспособление, похожее на большую рогатку или баллисту, и способное послать гранату на приличное расстояние. Французы же предпочитали катапульты собственной конструкции, с вертикальным блоком, использующим энергию пластинчатых пружин. Однако крайне посредственная точность и кустарное производство не позволяли считать это устройство представляющим серьезную опасность. «Веселые Висельники» же были способны послать гранату на сто метров без применения дополнительных устройств, одной лишь силой мускулов.

Лучше всего с гранатами управлялись Юльке из третьего отделения и Эшман из четвертого. Для того, чтоб попасть на таком расстоянии в цель или хотя бы заставить гранату упасть поблизости от вражеских траншей, мало обладать высокой силой, требуется наметанный глазомер и точная рука. Оба обладали этими качествами в полной мере.

Иногда, когда выдавалось свободное время вдалеке от линии фронта, они вызывали друг друга на шутливый поединок. Правила были просты. Они расставляли на удалении от окопов мишени, обычно банки из-под консервов или топливные бочонки, и начинали бомбардировать их булыжниками, соревнуясь в меткости. Соревнование обычно длилось недолго – редко проходило более трех минут, прежде чем все мишени оказывались выбиты. Некоторые из них поражались так мастерски, что Дирк не поручился бы за то, что ему удалось бы попасть в них из своего «Марса».

Теперь гранатометчикам предстояло в деле доказать свои навыки.

- Готовься! – вновь крикнул Дирк, - Огонь!

Второй залп гранат устремился вперед, еще до того, как разорвались те, что были пущены ранее. Метание на бегу не отличается высокой точностью, хорошо если в траншею попадет одна из каждого пущенного десятка, но и без того они обещали произвести подходящий эффект на французов. В первой траншее сейчас должно было собраться множество народа. Сонные, поднятые по тревоге солдаты, торопливо примыкающие штыки к винтовкам и готовящие гранаты. Злые, осипшие от крика офицеры с никелированными свистками и револьверами на витом шнуре. Побледневшие от жара раскаленных пулеметов расчеты, отупевшие от бесконечной изматывающей пальбы. Все они сейчас суетились, не зная, что над их головами в круглых касках уже несутся к земле крошечные серые точки, в каждой из которых заключена искра великого огня.

У французов было время сообразить, что они были атакованы не группой самоубийц. Даже самоубийцы не могут так настойчиво бежать на поливающие их свинцом орудия и пулеметы. И где-то по тесным траншеям уже прокатилось слово, рожденное в глухом ропоте солдатского шепота. Мертвецы. Мертвецы наступают. Проклятый Чумной Легион, под чьими истлевшими знаменами поднятые тоттмейстерами разлагающиеся покойники обрушиваются на добрых христиан подобно чуме.

Даже если у французов было время среагировать, вряд ли они распорядились им должным образом. Дирк не сомневался в том, что, даже встретив непривычного противника, с которым им не приходилось сталкиваться, французские офицеры ни на шаг не отступили от привычной, испытанной веками в траншеях Вердена, Ипра и Соммы, тактики боя. Которая в данном случае гласила, что прорывающиеся пехотные порядки противника уничтожаются огнем пулеметов и артиллерии, до тех пор, пока не подойдут на дальность около сорока метров. После чего обороняющиеся закидывают их гранатами и, при поддержке пулеметов, поднимаются во встречный штыковой бой. Наверно, эта тактика была недурна, если считалась действенной столько лет. Но в ней был изъян, который в этот день стоил жизни всем тем, кто находился в передней траншее.

Она не была рассчитана на мертвецов.

По сравнению с разрывом снаряда хлопок гранаты почти неслышим на поле боя. Сто шестьдесят с лишком грамм аммонала – это не очень много для того места, над которым содрогается от рева орудий небо и трещит по швам горизонт. И ничего эффектного во взрыве гранаты тоже нет. Она не образует огромной воронки, как от попадания тяжелого «чемодана», не лопается с оглушительным визгом осколков, как мина. Просто хлопок – и облако пыли, колыхнувшееся над землей шляпкой большого приземистого гриба.

Дирк видел, как над траншеей через неравные промежутки вспухли густые шапки разрывов. Отсюда он не слышал шуршания застревающих в земле и досках осколков, и звона, с которым эти осколки барабанили по каскам, броневым щиткам и перегородкам. Но ему был знаком этот звук, и он знал, что французы его точно услышали. Его – и еще резкие крики своих раненных товарищей. Несмотря на возведенные перегородки, траверса и противоосколочные укрытия два десятка гранат не могли не задеть хоть кого-то в траншее. В замкнутом пространстве осколочная граната чинит опустошение вроде того, что производит отточенная коса, двигаясь в ломкой сухой траве. Сейчас первая траншея должна была превратиться в настоящий ад. Гранату сложно назвать смертоносным оружием, она им и не является. Ее назначение – калечить и выводить из строя. И уж с этим она справляется получше шрапнели.

Дирку казалось, что сейчас он видит внутренности траншеи так хорошо, как если бы сам находился среди французских солдат. Забитые людьми проходы, разбросанные в беспорядке каски, шомпола, патроны и снарядные ящики. Искаженные от неожиданности и страха лица. И взрывы гранат. Раненные не сразу начинают кричать. Даже тот, кому осколком срубило руку, может несколько минут пребывать в шоке, сквозь который не ощущает боли. Говорят, одному парню под Брюгге пулеметная пуля снесла нижнюю челюсть вместе со всеми зубами и языком. И он заметил это только через пару часов, когда вернулся с передовой и попытался донести до рта ложку. Звучит глупо, но есть вещи, в которые привыкаешь верить, даже если не очень хочется. Дирк своими глазами видел одного молодого ефрейтора, которому минометная мина оторвала пальцы на правой руке – и тот ощутил это только тогда, когда понял, что не может стрелять из винтовки.

В траншее закричали, и Дирк расслышал этот крик даже на расстоянии тех пятидесяти или шестидесяти метров, которые отделяли его от того места. Гранаты нашли свою цель. Когда в траншее множество солдат, хоть какой-нибудь осколок да находит ее. И вот уже кто-то лежит, скрючившись, как ребенок, обхватив себя за изрезанный в клочья живот. А кто-то другой воет, уставившись на обрубки пальцев. Или прижимает руки к лицу, пытаясь нащупать глаза и понять, на месте ли они. Кому-то шальным осколком, отраженным перегородкой, вскрыло гортань, и теперь он беспомощно хрипит, и из-под его пальцев, прижатых к кадыку, пузырится ярко-алая на фоне посеревшей кожи кровь.

Второй залп лег еще удачнее первого. Несколько разрывов произошло на поверхности, но не меньше половины гранат угодили точно внутрь. И в тесных кишках-лабиринтах траншей плоть смешалась с металлом.

Какая-то из гранат удачно накрыла пулеметное гнездо. Над броневым щитком поднялась и опала пыль, лежащие рядом мешки встрепенулись, точно земля внутри них вдруг пришла в движение. В просвете мелькнула безвольно повисшая голова пулеметчика. Хорошее попадание, чувствуется рука опытного гранатометчика.

Оставшиеся три пулемета неуверенно замолчали. Дирк не надеялся на то, что их расчеты пострадали, скорее всего захлестнувшие траншею осколки подняли там панику, превратив людей, еще минуту назад сжимавших винтовки со штыками, в обезумевших животных. Такое тоже случается. Кто-то падает и пытается забиться в щель, не замечая ничего вокруг, другие сломя голову пытаются удрать по ходам сообщения в тыл, но их слишком много, они мешают друг другу, сталкиваясь за тесными переборками, и вот уже трещат чьи-то кости, и напрасно, надрываясь, свистит в свой никелированный свисток офицер…

Пулеметы отделения Клейна били по брустверу практически в упор, поднимая на его гребне песчаные смерчи. Полметра слежавшейся земли не были серьезной преградой для пулеметных пуль. Возле замолкшего пулемета появился француз. Он подхватил «Сен-Этьен», пытаясь развернуть его в сторону нападавших. Но в следующую секунду пыльный след пляшущих на бруствере пуль коснулся его – и с сухим хрустом превратил лицо и грудь в неоднородное месиво из костей и ткани. Француз не успел даже вскрикнуть.

Зато кричали другие. «Висельники» приблизились достаточно близко, чтобы слышать голоса, и голосов этих оказалось много. Беспомощно звенящие, как осколки фаянсовой посуды на полу, французские слова были для них лишь набором звуков.

- Mon Dieu! – рыдал кто-то совсем рядом. Голос был тонкий, пронзительный, плачущий, как у перепуганного насмерть мальчишки, - Pierre, aide-moi! Je pense que j'ai blessé ... Pierre[4]!

До траншеи оставалось едва ли метров двадцать.

- Третье и четвертое отделение! – крикнул Дирк, подняв руку с зажатым ружьем, - На штурм! Железо и тлен!

Мертвецы заревели, издав рокочущий нечленораздельный возглас. Им не нужны были слова. Потому что не слова вели их сюда. И не словами можно было выразить ту ненависть, которую они сейчас испытывали. Они рвались вперед, и даже сотня пулеметов, ударивших в упор, не смогла бы их сейчас остановить. Сейчас они были воплощением Госпожи-Смерти, и пламя самого ада горело в их жилах, готовое выплеснуться и испепелить все окружающее. Они рвались мстить за товарищей, оставшихся лежать позади, в сырой фландрийской земле. Но более, чем за товарищей, они спешили отомстить за самих себя.

Дирк бежал наравне со всеми, по правую руку от него бежал Карл-Йохан. Сейчас они тоже были частью огромного стального лезвия, готового вонзиться во французские позиции и вспороть их, как туго натянутый живот.

- Pierre, aide-moi!..

Они взбежали на насыпь почти одновременно, тяжелые стальные сапоги раздавили укрытый дерном бруствер, как выстроенный детьми песочный замок. Изнанка траншеи открылась им полостью внутри тела, с которого хирург срезал кожу ланцетом. Широкая земляная кишка, извивающаяся бесконечным червем в обе стороны. Несмотря на глухой шлем, в нос сразу же ударил запах крови, сгоревшего пороха, сырой земли и раскаленного металла.

Здесь были люди. Много людей. От обилия серо-синих французских мундиров могла закружиться голова. Так иногда, приподнимая камень, видишь под ним водоворот шевелящихся насекомых и, не в силах сосредоточить взгляд на чем-то одном, можешь наблюдать лишь беспорядочное и хаотичное бурление. Дирк в один момент увидел десятки лиц, полускрытых касками и кепи, десятки сверкающих штыков, шинелей, медных пуговиц, изогнутых усов, замерших пулеметов, разбросанных гранат – и все это в одно крохотное мгновенье, которого не хватило бы даже пуле чтобы пронзить тело, отразилось в его глазах. Все это он увидел сквозь защитную сетку из колючей проволоки, закрепленную в прочных горизонтальных рамах над траншеей.

Французы не теряли зря времени. Но вряд ли их спасет подобная предусмотрительность.

Услышав треск земли, кто-то запрокинул голову – и заорал, вскидывая длинную винтовку. Но прежде, чем он закончил крик, в руке Карла-Йохана негромко хлопнул револьвер – и француз нелепо дернулся, мотнув головой, из затылка которой плеснуло кровью на грубые доски настила.

Дирк позволил себе потратить целую секунду, чтобы увидеть мертвенный серый ужас, проступающий на лицах защитников. Он знал, что должен сделать, знал, что произойдет, и это знание наполнило его спокойствием и уверенностью.

«Вперед, Дирк, - шепнул голос мейстера Бергера, и Дирку показалось, что тот сейчас стоит за его спиной в длинном ряду стальных бойцов, - Отдай Госпоже ее долю!»

Он не собирался разочаровывать Госпожу.

- «Висельники»! – рявкнул Дирк, и его голос прокатился над траншеей, гулкий, как разрыв гранаты, - Вперед! Железо и тлен!

И, оттолкнувшись от податливой земли, прыгнул в траншею, навстречу густым рядам колючей проволоки.

[1] «Уточница» - большое тяжелое ружье очень крупного калибра, предназначенное для ведения огня дробью по стае птиц.

[2] Каска Адриана – стандартный французский пехотный шлем времен Первой Мировой войны.

[3] Основополагающая точка шкалы измерений

[4] (фр) «Боже! Помоги мне, Пьер! Кажется, я ранен... Пьер!»