Выйдя из вокзала, Гриша прочитал адрес, записанный на бумажке, и спросил у проходившей старушки, где Таганрогская улица. Старушка ответила, что это не так далеко, она идет в том же направлении и покажет.

Гриша шел всю дорогу молча. Старушка стала его расспрашивать, чей он, откуда, но Гриша осторожно ответил, что он ниоткуда не приехал, а фамилию его знать ей не интересно, так как она его все равно не знает. Вскоре старушка остановилась и показала Грише на дом с палисадником:

— Вон там и живет тот, кого ты спрашиваешь.

Гриша вежливо поблагодарил и направился к указанному дому. У ворот проверил еще раз номер дома и поднял щеколду. Калитка открылась, и Гриша вошел во двор. Во дворе, близко от ворот, стоял пожилой человек, который, не дожидаясь Гришиного вопроса, сам спросил его, что ему нужно и зачем он пришел. Гриша ответил, что ему нужен Василенко, которому он из Москвы привез от брата посылку.

Человек заулыбался:

— Посылочку, говоришь, из Москвы привез? А мы тебя давно ждем.

Гриша удивился, даже обрадовался, что о его приезде здесь уже знают.

Все, что произошло дальше, было похоже на страницу из Ната Пинкертона. Встретивший Гришу человек быстро схватил его за руки, выхватил у него мешок и повел в дом. Гриша не сопротивлялся: рука его была зажата так, что впору было кричать от боли.

Его ввели в дом. То, что он увидел, ничего хорошего не предвещало: на полу была навалена куча вещей, книг, бумаги, трое жандармов рылись во всем этом; все сундуки, шкафы были открыты. Гриша понял, что с квартире происходит обыск и он подался прямо в руки полиции.

Переодетый полицейский — теперь это было уже ясно — весело объявил:

— Вот и гость московский приехал и почту привез!

Передав Гришу под наблюдение жандарма, он принялся выкладывать все из мешка на стол. Первой вынул коробку, открыл ее и, увидев коллекцию, спросил:

— Что это у тебя? Тоже Василенке привез?

— Нет, это мой зоологический мир. Я еще там, в станице, сам наловил и засушил.

Затем на столе появилась Гришина «библиотека», которую он все же не решился выбросить, хотя слова знакомого московского проводника на него сильно подействовали.

— Ишь ты, какие книжки читаешь! Что, сыщиком хочешь быть? — спросил полицейский.

— Нет, не хочу. Книжки можете выбросить, все равно чепуха, — ответил Гриша.

В это время полицейский вынул из мешка сверток и монастырскую кружку. У Гриши мелькнула мысль выхватить у него из рук сверток и бежать, но, посмотрев на жандарма, стоящего рядом, он отказался от этой мысли. Полицейский развернул сверток, и на столе появилась куча напечатанных листовок.

Полицейский все пересмотрел и спросил у Гриши:

— А письмо какое-нибудь привез?

Гриша ответил, что никакого письма у него нет — проводник письма не дал, а только на бумажке написал адрес. Гриша вынул из кармана бумажку с адресом, железнодорожный билет и подал полицейскому. При этом Гриша также сообщил, что приехал он один и едет в Екатеринбург разыскивать тетку. О Володе умолчал.

Полицейский приказал жандарму тщательно обыскать мальчишку. Тут Гриша вспомнил, что у него в картузе под подкладкой лежит письмо Максимыча, маршрут и наказ. Он снял картуз, бросил его на пол у стула, к куче вещей, наваленных на полу, и стал снимать пальто. Вынул деньги, узелочек, подал полицейскому. Жандарм всего его ощупал, даже ботинки снимал. Убедившись, что больше у него ничего нет, велел снова одеться.

Гриша быстро оделся, нахлобучил картуз на голову. Полицейский все сложил в Гришин мешок и сказал:

— Ну, гость московский, пошли теперь к нам в гости — там побеседуем.

Снова взял его крепко за руку и вывел из дома.

Вскоре дошли до полицейского управления. Полицейский передал Гришу дежурному, который провел его по коридору, открыл тяжелую дверь и втолкнул в камеру.

Камера была пустая. Гриша сел на пол в углу и только тут заплакал.

…Сколько он проспал, забившись в угол полицейской камеры, Гриша не мог сообразить. В камеру вошел полицейский, взял его за шиворот, поднял и, поставив на ноги, щелкнул в нос. Сон сразу прошел, и Гриша вспомнил, где находится.

— Ну, пойдем, москвич, ко мне, будешь рассказывать.

Полицейский снова схватил Гришу крепко за руку и повел коридором в какую-то комнату, оставил его там, а сам ушел, щелкнув ключом в дверях.

Гриша остановился посреди комнаты.

У окна стояли стол, два стула и табурет, на столе горела большая лампа с синим абажуром, а под ней Гриша увидел свой мешок, коробку с «зоологическим миром», связку книжек и стопку листовок. Прочитать на расстоянии, что в них написано, он не мог, а двинуться с места побоялся.

Вскоре пришел полицейский. За ним другой внес два стакана чаю и сверток.

— Как тебя зовут?

— Григорий Ткаченко.

— Садись на этот стул, и будем чай пить. Наверное, проголодался?

Гриша машинально протянул руку к голове, хотел снять картуз, но тут обнаружил, что картуза на нем нет. Он оглянулся вокруг, но картуза нигде не было.

— Садись, чего озираешься! Здесь больше никого нет. Мы вдвоем — вот побеседуем и чайку попьем.

Полицейский развернул сверток, достал сайку, отрезал кусок колбасы:

— На́, ешь!

Гриша налил чаю из стакана в блюдце и стал молча закусывать.

Полицейский все время следил за выражением лица Гриши, за его движениями и, убедившись, что Гриша успокоился, заговорил:

— Так вот что, Григорий Ткаченко: между делом расскажи, кто и где дал тебе посылку, которую ты привез Василенко.

Гриша уже немало повидал на своем небольшом веку, с полицией уже сталкивался. В меру своего опыта и детского разумения он знал, что люди, у которых полиция делает обыск, должно быть неплохие люди. Поэтому все его сочувствие было на стороне незнакомых людей, невольно поставивших его в тяжелое положение. Приклеенная борода, листовки — все это было таинственно, но не враждебно, а скорей наоборот. Одно знал и чувствовал Гриша твердо: против кого полицейские, тот — друг.

Гриша несколько подробнее повторил рассказ, как он ехал из Ростова, как его в Москве дяденька-проводник уговорил повезти посылку в Казань к Василенко и за это купил ему билет на поезд; дальше в Екатеринбург к тетке он будет вынужден ехать без билета.

— Подожди, не торопись, мы еще с тобой съездим вместе в Москву и поищем там того дяденьку, проводника. Если мы его встретим, ведь ты его узнаешь?

Гриша подумал немного и сказал:

— Нет, не узнаю.

— А почему?

Грише стало страшно. Ему что — он как-нибудь отвертится, не первый раз, но Володька… Мальчик ждет его и без него погибнет. Страх за товарища придал ему красноречие. Он стал говорить, что проводника встретил ночью, что у проводника на вокзале отклеилась борода, он это подметил, а проводник сказал, что борода у него болит, а потому отпадает.

— И ты ему поверил?

— Как же, поверил! Я знаю, когда сыщик идет ловить преступников, он всегда надевает парик и бороду, чтобы его не узнали.

— А откуда ты знаешь все это?

Гриша деловито ответил:

— А вон те книги про сыщика я все наизусть знаю. И еще знаю, как следы заметать, если за тобой гонится сыщик и полисмен. Мы часто в станице, в монастырской роще, играли с ребятами в сыщиков.

— А ты кем был — преступником или сыщиком?

— Я всегда был Нат Пинкертоном, а помощником у меня был Алешка, да плохо умел следы заметать.

— А ты, помнишь, днем говорил, что эти книжки чепуха и ты сыщиком быть не хочешь?

— Я, дяденька… так это, проводник это говорил. Читай, говорит, другие книжки. Так я и буду! Вон там лежит книжка, он мне ее подарил, — про Дубровского, говорит, читай. Так я и стал читать! Я все из-за того, что он билет мне дал в поезд.

Полицейский в это время стал просматривать книжку «Дубровский». Он просмотрел ее листок за листком и, убедившись, что подозрительного ничего нет, все-таки положил ее к себе в портфель, лежавший на столе.

— Так, Григорий Ткаченко, если поедем в Москву, ты узнаешь этого дяденьку-проводника?

— Как же я его узнаю, когда у него приклеена борода, а может быть, и парик?

— А если в Ростов поедем, может там ты узнаешь?

Гришу так всего морозом и передернуло:

— Нет, не узнаю. Вот кабы он без бороды был, тогда другое дело.

— Ну ладно, пойдем в нашу гостиницу, там и постарайся вспомнить, какой был дяденька-проводник, а завтра я тебя спрошу.

Полицейский, как клещами, взял Гришу за руку, дошел с ним до дежурного и сдал ему.

Дежурный довел его до камеры и снова втолкнул в нее.

Гриша в темноте ощупью направился в угол. Вдруг он почувствовал что-то под ногой: это был его картуз. Он прощупал подкладку: письмо и наказ Максимыча лежали на месте. И тут он ясно понял, что нужно поскорее отсюда бежать, пока картуз при нем. Но как?

Усевшись в угол, он вспомнил Володьку, оставшегося на вокзале, и его взял страх: вот поймают Володьку жандармы, приведут в полицию, и тут они встретятся. Тогда все пропало — все тогда вскроется…

В это время в другом углу что-то запищало; он догадался, что это были крысы. Совсем стало плохо. Гриша подошел к двери с вырезанной круглой дыркой, сквозь которую был виден коридор. Он стал прислушиваться к разговору дежурных за дверью.

В соседней камере застучали. Полицейский направился туда, и когда он проходил мимо Гришиной камеры, мальчик заплакал:

— Дяденька, я боюсь… тут много крыс, они меня кусают.

— Кусают, говоришь? — И полицейский прошел мимо.

В тоске и слезах Гриша заснул. Рано утром пришел допрашивавший Гришу полицейский и спросил:

— Ну, как ночевал, почтальон?

— Дяденька, тут много крыс, они меня кусают — так напугали, что живот все время болит и болит.

— В уборную тебя сводят. А вот вспомнил ли ты проводника ростовского? Он ведь из Ростова, ты это точно знаешь?

— А кто его знает! Я ведь его встретил в поезде ночью, да еще с приклеенной бородой, а может быть, и в парике. Если бы не эта борода, я его узнал бы хоть ночью… Ой, скорей, скорей, живот болит!

Пришлось вызвать конвойного и вести Гришу в уборную.

По дороге мальчик увидел, что большие и маленькие ворота открыты настежь. Это была единственная надежда на побег. Когда подошли к уборной, дежурный ему показал на дверь: «Иди в эту», а сам вошел в соседнюю.

Вот она, решающая минута! Гриша выскочил из уборной и что есть силы пустился бежать к воротам. В воротах он на секунду приостановился, раздумывая, в какую сторону бежать. Направо он увидел конец улицы и на площади дровяные склады — туда он и бросился, не чувствуя под собой ног. Выбежав на площадь, он сразу скрылся за поленницы. Хотел притаиться в дровах, но вспомнил, что у сыщиков есть собаки-ищейки и они могут найти его на таком близком расстоянии по свежим следам. С еще большей быстротой побежал он дальше, выбежал на железнодорожный путь, за которым невдалеке увидел рощу, и быстро направился к ней. В лесу он остановился, но страх погони его подхлестнул, и он снова побежал. Вскоре он очутился у речки. Вода у берега замерзла, а посредине сверкала на солнце в проталинах.

Гриша остановился. От сильного бега он задыхался, в висках стучало, в голове шумело, и невозможно было определить, есть ли за ним погоня.

Вода смывает всякие следы — это Гриша знал. Решимость как-то сама собой пришла. Он быстро снял пальто, завернул в него ботинки, перевязал рукава узлом. Медленно шагнул босыми ногами на лед и стал, тихо скользя, продвигаться вперед. Но скоро тонкий лед под ним треснул, и он погрузился в ледяную воду. От страха, что нехватит сил добраться до берега, он дважды хлебнул ледяной воды. Окоченевшие ноги опустились и наткнулись на что-то твердое. Неужели дно? Но этого не могло быть на середине реки. «Мель, мель…» подумал Гриша, из последних сил напрягся и, упершись руками в острые ледяные края полыньи, попробовал вылезть. Несколько раз обламывался тонкий лед, но в каком-то месте он оказался покрепче, и Грише удалось ползком взобраться на него. Дальше до берега он полз осторожно, медленно, не думая уже о погоне.

Вот и берег. Самое страшное — позади. Но колющий прямо в сердце холод гнал издрогшего мальчика вперед.