Гринька и Минька отправились к станционному рынку — нужно было купить хлеба и луку на всю берлогу. Денег было мало, но ребята надеялись выторговать лук подешевле — день базарный, привоз большой. Гринька, кроме того, хотел сам поразузнать — правда ли, что Гришу разыскивает полиция.

Множество крестьянских телег стояло рядком. На одной из них ребята увидели парнишку, который стоял в телеге, смешно вытягивая шею, и оглядывался вокруг.

— Ты на дерево залез бы, оттуда виднее будет, — обратился к парню Гринька.

— И залезу, если не найду, что надо, — ответил мальчик.

— А что ищешь?

— Да я братишку ищу, потерял его.

Гринька быстро обернулся к Миньке:

— Ты иди, Минька, на базар, а я тут побуду. Купи хлеба — и обратно.

Когда тот ушел, Гринька снова заговорил с мальчиком:

— Братишку ищешь? А как его звать, твоего братишку?

— Володька. Маленький он еще…

— Ну-ка, слазь. Ты не Гришка ли Ткаченко?

Гриша не слез — свалился с телеги и только смог сказать:

— Да-да! Я Ткаченко!

Гринька схватил его за руку:

— Бежим, а то тебя здесь сейчас жандармы поймают — ищут тебя. А Володька с нами.

Гриша ни о чем больше не спрашивал и побежал вместе с Гринькой.

Они пробежали железнодорожный поселок, выскочили за полотно и только за сенными складами остановились.

Гринька сказал:

— Не бойся, я все знаю: ты из полиции убежал. Тебя искали и теперь ищут. Меня зовут тоже Гринька. Пойдем, сейчас увидишь Володьку — он у меня.

Володька первый увидал Гришу. Он бросился к нему, потом отвернулся и заплакал.

— Вот так… — сказал Гринька. — Где бы радоваться, а ты плачешь…

Гриша тоже с трудом сдерживал слезы. Он стоял сначала молча, а потом совсем по-взрослому сказал:

— Ну, как ты тут без меня?

И, не дождавшись ответа, сам стал быстро и отрывисто рассказывать о себе.

Мальчики наперебой рассказывали друг другу о своих злоключениях.

Володька никак не мог понять, как же Гриша очутился на рынке. Теперь, когда Гриша был в тепле и все страшное осталось позади, он рассказывал обо всем как о веселом происшествии. После невольного купанья в проруби его, мокрого и замерзающего, подобрала проезжавшая мимо крестьянка; она обогрела его, обсушила, напоила какими-то травами, чтобы не захворал с простуды. С ней он и на базар приехал.

— Теперь, небось, и она меня ищет. Ну да ничего! Я ей сказал, что на станцию пойду.

Гринька сначала с интересом слушал, затем перебил оживленный рассказ:

— Ишь, разболтались! Вот сейчас придет тот парень, что пошел на базар, Минька. Парень он хороший, только кто его знает… Так ты, Гриша, будешь не Гриша Ткаченко, а Васька, и не брат Володькин, а мой земляк. А ты, Володька, ни гу-гу, смотри не проговорись!

— А откуда ты земляк-то, должен я знать? — спросил Гриша.

— Вот придет Минька, буду ему рассказывать, и ты узнаешь. На одном солнышке онучки сушили, понял? Ну, я пойду встречу Миньку, а вы побудьте здесь.

На следующий день утром, когда обитатели сенного логова пошли на «добудки», Гринька, Гриша и Володька после недолгого совещания приняли решение, что все трое пешком пойдут из Казани в сторону Екатеринбурга, а там где-нибудь на станции или у разъезда сядут в поезд.

В сенном логове погасили коптилку. Гринька собрал свое имущество — железную банку, три деревянных ложки, ножик-самоделку. Вылезли из сена, задвинули тюк на место.

Гринька с сожалением посмотрел на это жилье — он с лета считал его своим домом, — махнул рукой и сказал:

— Ну, оставайся, лавка с товаром!

Ребята пролезли под колючей проволокой изгороди и направились вдоль полотна железной дороги. Вскоре вошли в сосновый лес. Молодой, мохнатый, слепяще белый снег лежал на деревьях; в лесу было тихо, только изредка дятел постукивал носом — добывал пищу.

Прошли верст десять; по дороге им никто не встретился. Володька стал заметно уставать. Решили остановиться, отдохнуть и закусить. Для этого подыскали в стороне на покосе стог сена, по целине добрались до него, надергали сена и уселись за стогом. Гриша вынул из мешка Володи, который теперь нес он сам, весь запас продовольствия: ковригу хлеба, шесть луковиц, две селедки и мороженый кочан капусты.

Только приступили к еде, как по дороге забрякали почтовые колокольчики. Показался возок, запряженный парой лошадей. На облучке сидел кучер в тулупе; кто сидел в закрытом возке, не было видно. Друзья переглянулись, ближе прижались к стогу. Возок проехал, колокольчики затихли вдалеке. Ребята снова переглянулись и быстро стали доедать. Отдыхали они недолго и пошли дальше.

Поздно ночью подошли к железнодорожной станции.

— Вы побудьте здесь, а я схожу в разведку, — сказал Гринька. — Я скоро! — и ушел.

Гриша с Володькой отошли от дороги в сторону, в лес, и стали ждать; говорить от усталости не хотелось.

У Володьки в сапогах стали мерзнуть ноги.

Гриша посоветовал ему вокруг сосенки пробежаться, а рукой придерживаться за дерево:

— Покаруселишь раз с десяток без остановки — и тепло будет.

Вскоре по дороге послышался хруст, шаги и Гринькин свист. Ребята ответили ему. Гринька подошел веселый:

— Ну, наши дела на мази! На станции стоит товарный, идет в сторону Красноуфимска. Пять платформ с грузом. Я на одной платформе нашел такое купе — хоть до Владивостока езжай!

— А ты был во Владивостоке? — спросил Гриша.

— Там не был, а в прошлом году с солдатами доехал до Омска. Всю дорогу плясал, а они меня кормили и от офицеров прятали. А в Омске при проверке меня какой-то офицер нашел и сдал жандармам, да я убежал. Мне ведь в Сибирь на прииски надо попасть. Гам у меня отец на Ленских приисках работает каторжником… Ну, пошли, а то пробалакаем, и поезд уйдет.

До платформы с грузом добрались незамеченными. Гринька влез, втащил Володьку. Гриша вскарабкался сам. За стенкой тормозной площадки была лазейка и между грузом — местечко, так что получилось, по выражению Гриньки, купе.

Гринька пролез внутрь и принялся устраиваться.

— Лезь-ка сюда, Гриша, да помоги вытащить вот этот тюк — места в купе больше будет.

Когда все забрались, Гриша пододвинул тюк обратно, и лазейка закрылась.

— Вот и дверь у нашего купе! — сказал Гринька.

Уселись поудобней. Гринька предложил зажечь коптилку, но Гриша запротестовал. Гринька согласился, хотя и был самым старшим: даже Гриша был младше его на три года.

Решили впотьмах поесть хлеба и луку, а селедку где-нибудь на большой станции сварить и в приправу положить кочан мороженой капусты. «Будет хороший борщ», уверял Гринька.

Усталость быстро свалила ребят. Они даже не услыхали, когда тронулся поезд.

Первым проснулся Гринька. Поезд шел; слышно было только, как на стыках рельсов вагон подскакивал, а колеса отстукивали свою песню: поехали-поехали-поехали…

Младшие крепко спали. Гриша даже похрапывал. Было тепло — надышали.

Гринька задумался… Вот бы теперь повезло — доехать бы до Ленских приисков! Отец писал, что ножные кандалы с него сняли, оставили пока ручные, а когда в баню водят раз в месяц — и наручники снимают. А весной, когда работали на сплаве, наручники снимали и оставляли ножные кандалы на винтовом болту с гайкой, клепаные.

Гринька мечтал: «Доберусь до батьки, разыщу его, встречу, когда он весной пойдет на сплав, распилю кандалы (для этого стальную пилку и подпилок Гринька в Казанских железнодорожных мастерских взял), сниму кандалы и скажу: «Ну, тятенька, теперь махнем сначала в тайгу, а потом доберемся и до Курской губернии!» А тайга что? Лови зверя, ешь ягоды, а хлеба и не надо. Тятенька скажет: «Вишь ты у меня какой стал за семь лет разлуки!»

Гринька смутно помнит: приехала мать из города, где работал отец, плачет, говорит — отца засудили. Забастовку он устроил и еще что-то сделал — мать не стала говорить что: может, и сама не знала. Дали отцу десять лет каторжных работ в Сибири.

…Гриша проснулся — слышит, Гринька что-то шепчет, разговаривает с кем-то, а Володя еще спит.

— Ты что, Гринька, с кем шепчешься? — спросил Гриша.

— Да я так, молитву читаю.

Помолчал маленько и, не дожидаясь вопросов от Гриши, рассказал ему все подробно, что с отцом случилось, и изложил свой план действий.

Вечером на следующий день друзья добрались до Красноуфимска. Пришлось расстаться с уютным купе: маневровый паровоз загнал вагоны и платформы в тупик, а куда их повезут дальше, не удалось узнать.

До утра провертелись на вокзале, а утром направились на базар покупать Володе валенки. Долго ходили по базару, прицениваясь, приглядываясь, наконец выбрали казанские валенки с красными крапинками. Тут же, на базаре, Володька надел новые валенки, сапоги запрятал в мешок. Пошли в обжорку, купили три чашки щей с хлебом. Сытно поев, отправились на вокзал и там узнали, что на Екатеринбург идет товарный поезд. Но к отходу поезда ребята не поспели — вот тебе и вкусные щи! Поезд уже двинулся, когда они подбежали. Раздумывать было некогда. Гринька вскочил на первый проходящий тормоз и подхватил Володьку. Гриша сзади подтолкнул малыша и сам на ходу ловко вскочил на подножку.

Такое удачное начало, однако, сулило мало хорошего. На тормозе было страшно холодно, насквозь продувало ветром и забрасывало снегом. Поезд шел без остановок, напрямик, проскочил несколько разъездов и наконец ночью остановился на какой-то станции. Мальчики промерзли до костей, зубы стучали, все суставы окоченели. Только собрались слезать с тормоза, как откуда-то появился кондуктор:

— Вы что тут пристроились? Марш отсюда! Скоро тоннели проезжать будем, охрана захватит — отвечай за вас!

— Не ругайся, дяденька, мы и так слезать хотели — промерзли на тормозе-то, а мальчик с нами со всем окоченел, — сказал Гринька.

— И куда вы пробираетесь в такую пору? Замерзнете, как тараканы!

— В Екатеринбург, к родителям едем, — ответил Гринька.

— Ну, на тормозе вам не доехать — замерзнете. Идите к главному, попроситесь — авось пустит в теплушку.

Друзья пошли разыскивать теплушку и главного. Но главный сказал, что в товарном поезде посторонних возить запрещено.

— Идите на станцию, — сказал он, — ждите пассажирского поезда, с ним и поезжайте.

— А кто нас без билета повезет в пассажирском поезде-то? — сказал Гринька.

— А раз билетов нет, так нечего и ездить, сидите дома.

— Где наш дом, когда мы с Кубани едем в Екатеринбург к родителям!

— Знаю я ваши басни! К родителям с Кубани едете… как бы не так!

Ничего не помогло: главный выгнал ребят из теплушки.

Вернулись к тому кондуктору, который посоветовал обратиться к главному.

— Ну, что с вами делать, ребята? — сказал кондуктор. — На тормозе нельзя — холодно, да и мне попадет, сейчас через тоннели поедем. Вон впереди угольные вагоны. Залезайте в какой-нибудь. Только холодно будет, замерзнете. Мне не жалко, поезжайте, но смотрите сами…

Угольные вагоны — коробки без крыш, но ребята решили ехать во что бы то ни стало. Стенки высокие — всё лучше, чем на тормозе; можно бегать по вагону, на станциях греться.

Гринька сбегал на станцию, разыскал сена, притащил с Гришей несколько охапок. Распотрошили сено в углу вагона — получилось мягкое сиденье. Володьку усадили в середину, сами сели по бокам. Зарылись в сено — как будто бы и теплее стало, даже задремалось. Однако спать нельзя: замерзнешь. Договорились не давать друг другу засыпать.

Поезд отправился. Зимнее звездное небо и луна холодно освещали прикорнувших в углу открытого вагона ребят.

Особенно тяжелы были последние версты — длинные и нестерпимо холодные. Мальчики дрожали всем телом. Сено все истерлось. Уже не помогали ни беготня, ни притопывание, ни иные вольные движения. Хлеб в Гришкином мешке так застыл, что был тверд, как камень; пробовали глодать поочередно, но он не поддавался.

Володькины новые поярковые валенки уже не имели прежнего казанского вида — они были черно-бурые, красивых красных крапинок и в помине не осталось. Угольная пыль, мусор, мазут всё перекрасили в один грязный цвет. Только зубы белели да блестели глаза. Вспомнился наказ Максимыча: «Мойтесь каждый день, иначе на чертей будете похожи».

Гриша и Володька с таким нетерпеньем ожидали Екатеринбурга, как будто им была приготовлена там теплая квартира, приют. А между тем впереди была полная неизвестность, и кто знает, какие еще лишения…

Поздно за полночь добрались до станции Шарташ-Екатеринбург II. Гринька, сходив в разведку, принес сообщение, что товарный поезд дальше не пойдет.

Окоченевшие путешественники с трудом вылезли из угольной коробки.

— Ну, пошли искать тепла, а то у Володьки ноздря прилипла к левой ноге, — пошутил Гринька.

Но было не до смеху.

Шарташ — маленькая станция, зала для ожидания совсем нет. Обошли вокзал — кругом все спит. Пошли за проходившим мимо кондуктором.

Посредине кондукторской — маленькой комнатушки — стояла железная печка, которую обступили греющиеся кондуктора.

Гринька, подталкивая вперед Володьку, сказал:

— Разрешите погреться мальчонке, совсем замерз.

— Да вы это откуда, грачи, в такое время? Ну, Иван, — сказал один кондуктор, — значит, ранняя весна будет — грачи прилетели.

Кондуктора посторонились, дали ребятам место у печки.

Тепло током прошло по телу, окоченевшим рукам стало жарко, но в то же время нестерпимо жгло и ломило в суставах.

— Откуда вы такие черномазые? — спрашивали кондуктора.

Отвечать стал Гринька:

— Я из Казани, а они вот из Москвы. — Он показал на Гришу и Володю.

— Да разве в такую пору из Москвы да Казани ваш брат ездит? Или зазимовали в пути еще с лета?

Кондуктора засмеялись. Гринька серьезно продолжал:

— Смеяться тут нечего. Они приехали отца и мать разыскивать, а я пробираюсь на Ленские прииски, в Сибирь, там у меня отец на каторге — каторжник.

— На Ленские, говоришь? Ой, брат, не добраться тебе — зачичавеешь. Да кто тебя на каторгу-то пустит? Вот вырастешь большой, заработаешь наручники, тогда тебя моментом доставят в Сибирь на своих перекладных. Наш брат, мастеровой, рабочий, нонче редко обходится без каторги-то. Чуть чего — и по этапу, как блин на сковороду да в печку. Ну, а московские что — адрес знают, где их отец-мать находятся?

Теперь стал объяснять отогревшийся Гриша:

— Мы не московские, а только ехали через Москву. Так что мы с Кубани. У нас тут в городе знакомый есть. И письмо к нему и адрес имеется, вот он и укажет, где отец с матерью живут, — почему-то сфантазировал Гриша.

— Иван, смотри, земляки твои! Казаки, наверно?

Иван, пожилой чернобородый кондуктор, подошел к землякам:

— А откуда будете с Кубани-то?

Гриша уже веселее ответил:

— С Отрадной.

— Вон как! А я из Краснодара и в Отрадной бывал не раз. Правда, давно это было. Уж пять лет, как я с Кубани-то. Без кандалов и наручников попал сюда, а вот уже шестой год по Уралу да Сибири горе мыкаю. Ссыльным был три года, а теперь по вольному поселению проживаю в Омске.

— В Омске? — переспросил Гринька. — В Омске я прошлой осенью бывал, все туда же, на Ленские, пробирался, да не доехал — вернули полицейские.

— Вот, Иван, тебе и пассажир. На тормозе довезешь парня-то, а хороший главный попадется — и в теплушку пустит, — сказал кондуктор помоложе.

Иван засуетился:

— Что ж, коли земляки да попутчик — угощать вас надо. Наверно, голодные? — Взяв с печки чайник с кипятком, он сказал: — Пошли сюда, грачата, в сторону, к лавке. Тут и попьем горячего чайку.

В это время вошел в дежурку рослый кондуктор с фонарем, усатый, как Тарас Бульба. На груди у него висел свисток, а с боку — сигнальные флаги.

— А что это такое за нумер? Откуда воны, чертяки, перемазани?

— Да это, господин главный, землячки Ивановы, с Кубани к нему в гости приехали. Вот он угощать их собирается.

— Це дило! Помой им морды-то, а то не допытаешь селянства.

Главный прошел в комнату дежурного по станции.

— Верно, хлопцы! Вон котелок с водой, выйдите на улицу да помойтесь хоть маленько, — сказал Иван.

Ребята пошли на улицу, на мороз, умываться.

— Теперь стали и на казаков похожи, — сказал один из кондукторов, глядя на мальчиков после мытья. — Если им еще в руки нагайки дать — совсем казаки будут. Казаки-то ведь нагаешники. Помню, в девятьсот пятом, когда работал в Петербурге на заводе, как стали мы бастовать да на улицу вышли — вот тут нам эти самые казаки такую баню с паром задали, что и сейчас на спине рубцы… Не верите? Хоть сейчас рубаху сниму — покажу!

Иван вступился за земляков:

— Чего зря болтаешь — ребят обижаешь! Не все ведь казаки нагаешники. Посмотри-ка, сколько бедняков-казаков гниет по каторгам да тюрьмам, а ты еще, друг, не знаешь, как у этих заведений двери открываются.

Никто не возразил Ивану.

На скамейке появились три кружки горячего чаю, три куска сахару, три ломтя хлеба и сало. Мальчики, обжигаясь, принялись за еду: горячего они не видели уже давненько!

После чая друзья уселись на пол около печки и тут же задремали. Разбудил их громкий голос главного, который выкликал по фамилии кондукторов, назначенных в поездку со сборным поездом. Ивана тоже назначили. Он подошел к мальчикам.

— Ну ты, каторжанин, — обратился он к Гриньке, — если хочешь ехать до Омска — едем. Правда, поезд сборный, долго протащимся — дня три, а то и четыре, — зато главный хороший человек, будешь в теплушке за дежурного печку топить. Прощайся с друзьями-то.

Гринька весело вскочил:

— Прощайте, казачки, пишите письма, посылайте на хвосте у сороки!

Жаль было расставаться с Гринькой, породнила их нерадостная судьба. Гриша полез за пазуху и из последней трешки один рубль дал Гриньке:

— На вот, возьми рубль. И нам по рублю осталось.

Гринька взял с радостью:

— А я вам по ложке дам и банку оставлю или коптилку.

— Ничего нам не надо, мы уже почти на месте, — уверенно ответил Гриша. — А тебе еще дорога длинная — пригодится.

Так расстались они навсегда. Нашел ли Гринька отца на Лене, что с ним сталось дальше — этого ребята никогда так и не узнали.