Рано утром тетушка разбудила друзей и сказала, что идет в соседнюю станицу на празднике церковь, потом зайдет к родственникам в гости. Может быть, и заночует там и придет только завтра утром. Дома останется присмотреть за хозяйством соседка, Алешина мать.

Все складывалось как нельзя лучше.

Гриша побежал сообщить Максимычу обо всех обстоятельствах и вернулся с распоряжением: вечером быть готовыми к отъезду.

Ночь выдалась темная, теплая. Воздух насыщен сладким запахом поспевших фруктов, скирды пшеницы в темноте стоят, как солдаты на параде. Как-то необычно выглядят в последний раз все эти знакомые, родные места. Ведь уже две весны Володька боронил на пашне, помогал засевать поле и растить эту пшеницу…

Максимыч шагает впереди и молчит. Он ростом высок, а в темноте кажется еще выше. Ребята едва успевают за ним.

Вот и станция. Огоньки замелькали, раздался продолжительный гудок уходящего поезда.

Максимыч скомандовал:

— Сидите тут, я сейчас вернусь.

Уставшие от быстрой ходьбы, дети уселись на деревянных ступеньках станционной постройки. Вдруг из тьмы ночной вынырнул Собик. Он запыхался, дышит тяжело, язык набок. Заприжимался, заскулил пес, как будто спрашивает у ребят: «Куда же вы? Почему меня покидаете?»

Володька уже начал было просить Гришу:

— Возьмем его с собой!

— С собой? Да собаки на вагонных буферах ездить не могут, а нам с тобой придется. Я не раз ездил в Ростов, Армавир — знаю. Собака нам не попутчик.

Гриша в глазах его младшего друга стал еще старше, значительнее. Ездить на буферах! Когда-то еще Володька это постигнет, а Гриша уже ездил…

Вскоре возвратился Максимыч:

— Ну, пошли, друзья, все в порядке… А ты что? — заговорил он, увидев собаку. — Что, прощаться, провожать пришел? Ладно, обратно вместе пойдем.

Подошли к поезду. Максимыч предъявил билеты проводнику:

— Вот, служивый, довези-ка ребят до Ростова. К тетке едут. Что-то ей занедужилось, ну и просит племянников к ней послать. Уж, пожалуйста, доставь до места.

— Мне что доставлять? Пассажиры законные, билеты есть. Иди сажай, да поскорее, а то поезд скоро отправляется.

Вошли в вагон. Максимыч посадил друзей на верхнюю полку:

— Ну, сыночки, с богом, не забывайте…

Он расцеловал ребят и направился к дверям. В дверях обернулся, крикнул:

— Тетке не забудьте поклон передать!

Паровоз дал гудок, поезд медленно двинулся, колеса под вагонами застукали-заговорили: «Поехали, пошли… поехали, пошли…» Володька готов был заплакать, но сдержался.

Прощайте, родные края! Прощай, родная станица!

«Поехали, пошли… поехали, пошли…» Мальчики прижались друг к другу. Так и заснули.

— Эй вы, станичные казаки, вставайте — приехали! Вишь, разоспались, словно у деда на полатях!

Все проснулись. Пассажиры уже выходили из вагона. Мальчики взяли свой маленькие узелки. Гриша нащупал за пазухой сверток — цел. Они вышли из вагона и поплелись за народом, идущим к вокзальным воротам. Не доходя до ворот, Гриша остановился.

— Стой! Дальше не пойдем, — сказал он. — Нам нельзя выходить за ворота, а то потом к московскому поезду не попадем — вон тот усач обратно не пустит.

Грише уже были знакомы порядки ростовских железнодорожников. Осмотревшись по сторонам, он быстро схватил Володьку за руку и свернул куда-то вправо. Они нырнули под вагоны и там пробирались через пути в глубь железнодорожной станции.

Наконец Гриша остановился у состава товарных вагонов:

— Теперь надо поискать пустой.

— В нем и поедем? — спросил Володька.

— Да нет, только притаиться, пока будем ждать московского поезда.

Двинулись вдоль состава. Пройдя несколько вагонов, мальчики обнаружили пустой вагон, дверь которого была неплотно закрыта. Щель, однако, была не настолько велика, чтобы в нее можно было пролезть. Гриша поднялся, держась за вагонную ручку, уперся ногой и отодвинул дверь, а затем за руку втащил в вагон и Володьку.

— Ну, а теперь давай закроем, только для света оставим маленькую щелку.

Так и сделали.

Усевшись на полу, первым делом решили позавтракать.

Григорий развернул сверток — подарок Максимыча, где лежало письмо в город Екатеринбург другу-сослуживцу Максимыча; в тряпочку были тщательно завернуты деньги — пять рублей серебром и пять рублей бумажками, всего десять рублей.

— Ну, мы теперь с тобой богатые, на эти деньги можем уехать в Сибирь и дальше, — важно сообщил Гриша и развернул лист бумаги, на котором был указан их маршрут.

Ниже рукой Максимыча был написан наказ:

«Умывайтесь каждый день, а то на чертей похожи будете и люди сторониться станут. В трудную минуту жизни не воруйте, лучше попросите — нищим не отказывают. В дороге друзей и товарищей не ищите: кто их знает, иной обмануть может. Держитесь крепче друг за дружку, не обижайте меньшего. Максимыч».

Гриша свернул наказ вместе с письмом, положил в картуз, под подкладку, вытащил из кармана свои сбережения — два рубля с копейками:

— Вытаскивай, Володя, и ты!

Разложил деньги поровну, на две кучки. Получилось в каждой по семь рублей шестьдесят копеек. Завернув в две тряпочки, один узелок дал Володьке — «спрячь подальше», другой спрятал у себя за пазухой.

Позавтракав, друзья сели на полу теплушки и молча принялись размышлять каждый о своем, вернее — каждый по-своему о том, что ждало их впереди. Мысль перескакивала с одного на другое, и впереди все было туманно.

— Попить бы, — заговорил первым Володька.

Гриша полез в узелок, достал свою большую железную кружку — монастырскую «порцию», с которой не расставался во всех своих путешествиях.

Только было хотел он открыть дверь, чтобы пройти за водой, как вдруг вагоны толкнуло, и состав двинулся. Первой, страшной мыслью было: «Обратно повезут», но, посмотрев в щель, Гриша определил, что паровоз производит маневры.

Вскоре поезд остановился. Гриша приоткрыл дверь и увидел, что вагон их поставлен неподалеку от водокачки. Он быстро выскочил, набрал воды, сам напился и напоил своего друга.

— Ты посиди тут, — сказал он Володьке, — а я пойду в разведку, на станцию. Разузнаю, когда пойдет поезд на Москву. Вместе нам днем шляться по станции нельзя — могут жандармы увидеть. Поймают, посадят в собачий ящик и увезут в клоповник. Я уже один раз попался, насилу утек.

Для Володьки мнение Гриши было законом, и хоть жутко было оставаться одному, он согласился.

Гриша взял свою кружку, нацарапал на ней номер загона и быстро скрылся.

Долго — ему казалось, что вечно — сидел Володька один в углу вагона. Мысль о жандармах и клоповнике не покидала его ни на минуту.

Вдруг около вагона он услышал голоса. В дверную щель всунулась черная бородатая физиономия:

— Слышь, Потапыч, ты говоришь «закрой дверь», а в вагоне-то зайчик сидит!

Бородатый раздвинул двери:

— Эй, зайчик, вылезай! Что испугался?

Второй, такой же бородатый, увидев испуганное лицо Володьки, засмеялся:

— Как же тебя не пугаться, когда у тебя морда от Тифлиса не мытая, страшнее, чем у медведя… Ну, малец, вылезай да рассказывай, куда пробираешься. Вишь, парень-то в новых сапогах — справный, значит.

Володька, видя, что страшного ничего нет, захватил узелки и подошел к двери. Бородатый взял его на руки, поставил на землю и спросил:

— Чей ты? Сколько тебе лет?

— Я Владимир Кауров. Семь лет.

— Так, так… Владимир… А куда ты пробираешься?

— Мы тут вдвоем с братишкой, он постарше меня. Он пошел на станцию узнать, когда пойдет поезд на Москву, а мне велел здесь притаиться, чтобы жандармы не поймали и не увезли в клоповник. Да вот что-то его давно нет — наверное, его самого поймали жандармы.

И Володька сразу заплакал.

— Ты не плачь, братана ты своего найдешь. Жандармы ни тебя, ни его не поймают — чай, не для того таитесь. Этот поезд в сторону Москвы не пойдет, а вот Потапыч сейчас пойдет на станцию, вы там и поищите вместе братана твоего.

В это время из-под вагона вынырнул Гриша. В руках у него была сайка. Он остановился в недоумении. Увидев, что Володька плачет, он бросился на помощь.

— Это, что ль, брат-то твой?

Гриша подошел, разломил сайку пополам — половину подал Володьке, а вторую сам стал есть.

Железнодорожники внимательно рассматривали друзей. Вдруг один заметил:

— Братья, говорите? Что же вы подстрижены по-разному — один «под горшок», а второй — с чубом, по-казачьи?

Гриша, не объясняясь, схватил узелки, ткнул Володьку, и они стремглав пустились бежать.

— Эй, вы, москвичи! Куда тягу дали? Земляков своих не узнали?

Гриша крепче сжал Володькину руку, и они уже привычно заныряли под вагонами.

Когда опасность миновала и друзья уселись отдохнуть в укромном уголке за вагонами, Гриша рассказал, что встретил на вокзале того проводника, с которым они ехали из станицы Отрадной. Проводник был удивлен и спросил:

— Что, казак, тетку ростовскую не нашли? На станции гостите? А братишка твой где?

Тут Гриша рассказал ему всю правду — куда и зачем они едут, рассказал все, что знал о Володькиных родителях, о брате Александре. В доказательство показал маршрут и наказ Максимыча.

Проводник все выслушал, прочитал и сказал:

— Что ж, придется, видно, довезти вас до Москвы. Только не сегодня, а завтра поедем.

Потом он показал, где завтра искать его. Гриша пообещал проводнику всю дорогу вслух читать книжки.

…Приближался вечер. Солнце уходило за Дон. Надо было позаботиться о ночлеге.

Проскользнув в ворота, мальчики оказались на привокзальной площади. Не задерживаясь, они направились прямо к конке. Володька впервые увидел вагон, запряженный лошадьми. В дверях конки дивчина охрипшим голосом кричала: «Кому Нахичевань, кому Нахичевань! Садись, садись, торопись — последняя езда: коней кормить надо! Садись, две копейки!»

— Тетенька, — крикнул Гриша, — а до Дону нас двоих довезешь за две копейки?

— Садись для счету.

Вагон конки был почти пустой, желающих прокатиться за две копейки было мало.

Лошади медленно двинулись, конка покатилась по рельсам. На остановках и на ходу садились пассажиры.

Володька с удивлением рассматривал большие дома, проезжающих и проходящих горожан — все для него было ново и интересно.

— Эй, пассажиры, в каком месте вам на Дон-то нужно?

— Да нам, тетенька, на берег Дона.

— Берег-то длинный. Я и спрашиваю, в каком месте — у моста или у пристани?

— Да нам хоть бы у моста, — сказал Гриша.

— Так вон там, у поворота, слезайте, идите прямо и выйдете к мосту.

Друзья на повороте выскочили на ходу, пошли прямо и скоро вышли к большому мосту через Дон.

— Вот так река! — удивился Володька. — Алешке ее нипочем не переплыть.

Перешли на ту сторону Дона. Здесь дорога Грише знакомая, он не раз бывал в этих заречных «гостиницах» — под лодками и баркасами.

Прошлись по берегу. Вскоре наткнулись на старый баркас в стороне от воды. Ребята залезли под него, положили узелки под головы и улеглись. От воды потянуло прохладной сыростью, но мальчики быстро согрелись в своем тесном убежище и заснули.

Под утро стало так холодно и сыро, что сколько ребята ни прижимались друг к другу, согреться не могли. Гриша вскочил и решил пробежаться, как вдруг увидел невдалеке костер.

— Вставай, Володя, — закричал он: — костер, люди! Пойдем погреемся.

Взяли свои пожитки и побежали.

У костра сидел старик, а рядом, положив голову ему на колени, спала девочка лет восьми. Костер горел ярко, от него тянуло соблазнительным теплом.

Подходя к костру, Гриша сказал:

— Здравствуйте, дедушка. Можно нам с братишкой у костра погреться? Он маленький, после недуга, вот и не терпится.

Голос у Гриши был жалобный.

— Что ж, садитесь, молодцы, погрейтесь. А откуда вы будете-то? Дальние или так странствующие?

— Мы, дедушка, в Москву пробираемся, — ответил Гриша.

— Да разве так, пешком-то, пробираются в Москву? Чай, туда на чугунке ездят.

— И мы поедем, — объяснил Гриша. — Только завтра, а не сегодня.

— Так вы, значит, здесь вроде как на постое обосновались? Что ж, бывает. А как тебя, большак, звать-величать? — обратился он к Грише.

— Меня зовут Григорием Григорьевичем Ткаченко, — ответил Гриша.

— Вот что, Григорий Григорьевич: возьми котелок да сбегай на Дон по воду — хочу вас чайком угостить. А я уж не буду внучку тревожить — устала за дорогу-то и спит как убитая.

Действительно, свернувшись калачиком, девочка аппетитно посапывала, и чувствовалось, что она долго проспит, если ее не тревожить. Старик легонько отвел прядку волос, опустившуюся на глаза девочки, и продолжал тихо, как бы про себя:

— Сиротка она у меня. Отца в японскую убили, а мать тут, в городе, в прачках у господ живет. Заладила: пойдем да пойдем, дедушка, мамку проведаем. Пришли еще вчера с вечера, засветло, да как к господам в дом пойдешь? Утречком уж покараулим около дома: мать-то на базар или куда пошлют — вот и свидимся.

— Почему же вы, дедушка, прямо к матери ее не пошли?

Старик покачал головой:

— Эх, милый, господа-то не любят, чтоб к прислуге родня приходила. Ну, беги, Гришенька, тащи воды — вишь, меньшой-то зубами лязгает. А чайку попьем горяченького — как рукой всю немочь снимет.

Гриша ветром сбегал. Вскипятили чайник, напились горячего чаю, позавтракали, а тем временем за Доном и солнце выплыло. Утром все вместе пошли в город. За мостом расстались: дед с внучкой пошли к господскому дому, а мальчики — на базар.

Около балагана и карусели уже толпилось много народу.

Володька впервые видел и балаган и карусель.

А когда откинули полог карусели, он был так поражен, что открыл рот и смотрел во все глаза. Сколько коней, тарантасов! Дух захватило. Володька пощупал за пазухой узелок с деньгами, посмотрел на своего старшого.

Гриша без слов понял:

— Ты подожди, Володя. Вот как начнут зазывать карусель крутить, так мы с тобой пойдем, покрутим по два раза и один раз бесплатно прокатимся.

Заиграла гармошка, завторила ей шарманка, забил барабан. Стали зазывать крутильщиков. Друзья первыми бросились. Григория пропустили, а Володьку — нет: мал, говорят, еще. Гриша начал доказывать:

— Да это мой брат, мы с ним вместе!

— Ну вот и хорошо, что вместе: ты покрутишь один четыре раза, и вы прокатитесь вдвоем один раз.

Спорить не пришлось. Гриша нырнул под полог карусели, и вскоре карусель закрутилась.

Володьке долго пришлось дожидаться, пока Гриша четыре раза крутил карусель… И вдруг подходит к нему какая-то дама и говорит:

— Садись, мальчик, вот с этой девочкой, я заплачу и за тебя. Мне нельзя кататься, голова кружится, а она одна боится.

Володька не заставил долго упрашивать себя, уселся рядом с девочкой в тарантас. Заиграла музыка, забил барабан — и поехали. Володьке показалось, что он на Мушке гонит вскачь.

Кончилось катанье. Дама подошла, взяла девочку и ушла. А Володька стоит и ждет Гришу уже не на том месте, где Гриша его оставил, а на противоположной стороне.

Снова заиграла музыка, закрутилась карусель, и Володька видит: сидит Гриша верхом на вороном коне и несется мимо него. Так обидно стало Володьке, что на глаза слезы навернулись.

Остановилась карусель. Гриша подбежал и кричит:

— Ты почему убежал с того места? Я тебя искал-искал, а карусель не ждет — вот я и проехал… Садись скорее верхом!

Он быстро посадил Володьку на коня, сам сзади вскочил — так вдвоем на одном коне и прокатились.

Долго ходили по базару, много интересного видели; особенно смешно было, когда из балагана выходил клоун, кувыркался и кричал на весь базар.

День клонился к вечеру. Хорошо бы еще погулять, но всего не пересмотришь; вспомнили, что и на станцию к поезду пора. Время подходит, да и есть захотелось. Купили по копеечной сайке и пошли по дорожке, где конка ходит.

На вокзале разыскали кондукторскую комнату, которую указал проводник, приоткрыли дверь и остановились в нерешительности: в комнате было много людей в форменных куртках и фуражках.

— А, братья-разбойники! — донесся из глубины комнаты знакомый голос — Проходите, проходите…

Оробевших ребят пропустили в кондукторскую. Знакомый проводник пошутил:

— Всем братья хороши, только подстрижены не под один манер. Примет ли вас Москва, таких разношерстных?

А какой-то молодой быстрый паренек уже достал из шкатулки ножницы и, ловко щелкая ими в воздухе, сказал Грише:

— Подходи-ка сюда, кержак, я тебя враз под казака подделаю.

Мальчики весело переглянулись, и Гриша подставил свой затылок.

— Ну, вот и готово, чисто под казака перекрестил, — говорил молодой парень, срезая у Гриши с затылка волосы.

— Лучше, дяденька, под кубанца, — сказал Гриша: — мы с ним оттуда, с Отрадной, — и мотнул головой в сторону Володьки.

* * *

Поезд мчится уже вторые сутки, увозит друзей все дальше и дальше от золотой Кубани.

Свесив головы с верхней полки, мальчики смотрят, как мелькают города, села, леса, поля, да такие, каких на Кубани нет; сосна стеной стоит около линии железной дороги, и не видно уже кубанских яблонь, груш и вишен. Чем дальше едут, тем становится холодней: стоял уже конец сентября 1909 года.

Гриша выполнил свое обещание — читал всю дорогу книжки из своей маленькой библиотечки, а к концу пути проводник сказал:

— Читаешь ты быстро, хорошо, да только вот что я тебе скажу: выкинь ты в печку всю эту твою библиотеку с нат-пинкертонами. Все это чепуха, ни уму, ни разуму пользы не будет. Не нам с тобой читать эту дребедень, а барчукам да барским прихвостням. Читай, друг, книжки другие.

Проводник сходил к себе в купе и принес оттуда книгу:

— На вот, дарю тебе, читай со вниманием и с пользой — «Дубровский», сочинение Пушкина. А теперь пойдемте ко мне в купе чай пить.

Мальчики взяли с собой свои последние продовольственные запасы и пошли.

Но проводник угостил своим.

— А это, — сказал он, — оставьте себе, в дороге пригодится. До Екатеринбурга путь длинный, милостыни еще напроситесь… От Москвы поедете на Екатеринбург. Будете проезжать город Казань, там живет мой родной брат. В Москве я дам вам небольшую посылочку, фунта четыре. Дам адрес, вы к нему и завезите. Билетами от Москвы до Казани я вас обеспечу, а от Казани мой брат вас до Екатеринбурга отправит — вот вы и на месте будете. Согласны?

— Что нам не согласиться! — сказал Гриша. — Да мы двое хоть пуд увезем, не только четыре фунта!

— Не сразу. Пока маленькую довезите да в руки сдайте.

На одном из полустанков проводник вышел из вагона и долго говорил с каким-то бородатым человеком, который стоял у окна поезда. Поговорив, вернулся:

— Ну, а теперь — на полку, собирайте свои монатки: скоро Москва.

В Москву въехали уже при огнях. Кругом светло, горят на столбах фонари, вокзал большой, не то что станция Отрадная, — куда больше даже Ростова!

Пассажиры стали выходить. Друзья стоят и ждут, когда проводник обещанную посылку даст. Подошел тот человек, который у окна стоял:

— Ну, пойдемте, казаки, а проводник вагон приберет и придет.

Володьке человек помог слезть со ступеньки, а Гриша соскочил сам. Вошли в вокзал. Помещение большое, до потолка высоко, а посредине люстра огромная висит. Усадил новый знакомый мальчиков на диван, а сам пошел к буфету; принес сайку и кусок колбасы:

— Закусите пока, а тем временем и проводник ваш подойдет.

Мальчики с большим удовольствием принялись за угощение. Едят молча, а человек стоит рядом, смотрит и тоже молчит.

Вдруг Гриша говорит:

— Дяденька, у вас на левой щеке борода с волосами отпала.

Дяденька вздрогнул, быстро прихватил рукой щеки и глубже нахлобучил шапку на голову.

— Это она болит у меня, часто так бывает.

Ребята только переглянулись, а спросить побоялись, почему борода отпадает, когда она болит, — такую диковинку они видели впервые. Гриша два раза подмигнул товарищу: дескать, я все понял.

Так сидели до прихода проводника. Проводник прибежал — видимо, торопился:

— Ну, пошли! Поезд готов, посадка началась. Видал, как едут? Прямо на перекладных, — сказал он, обращаясь к бородатому. — Что ж, Москву посмотрите, когда большие вырастете. А то сейчас вас моментально жандармы заберут — и прямо в кутузку.

Вошли в вагон. Проводник опять усадил ребят на верхнюю полку, подал Грише билеты.

— А где же, дяденька, посылка вашему брату? — спросил Гриша.

Человек с диковинной бородой открыл чемодан, вынул сверток в бумаге, перевязанный шнурком, и подал Грише.

Проводник влез к друзьям на полку:

— Я с вами немного проеду. Я ведь живу не в Москве, а за городом.

Поезд тронулся. Проводник дал Грише написанный на бумажке адрес, по которому в Казани нужно передать посылку, сам положил сверток в Гришин мешок вместе с коллекцией жуков и библиотекой и строго наказал посылки из мешка не вынимать и никому не показывать.

Простившись с мальчиками, проводник на какой-то остановке вышел, и больше они его не видали.

Друзья всю дорогу до посылки не дотрагивались, она казалась им какой-то таинственной. Гриша шопотом рассказал Володьке, что тот дяденька совсем не бородатый, что у него борода чужая, только приклеена, как это делают сыщики, когда идут ловить преступников, чтобы их не узнали.

— Так он тоже сыщик? — спросил Володька.

— Кто его знает! Кажется, сыщики с кондукторами не дружат, а только с большими господами. А проводник, помнишь, еще сказал, чтобы я все книжки про сыщиков в печку бросил и не читал больше. Не разберешь его, а только тот, с приклеенной бородой, похож на сыщика…

В Казань приехали днем. Вошли на вокзал, как настоящие пассажиры. У них были билеты в руках, и придраться к ним никто не мог. Посылку в мешке нес Гриша. Нес с осторожностью — не за плечами, а в руках.

В вокзале, усевшись на диван, стали обсуждать, везти ли посылку вместе или Гриша один поедет. Володя настаивал на том, чтобы ехать вместе, — ему страшно было оставаться одному.

Гриша не соглашался. Его буйная фантазия, начиненная нат-пинкертоновской трухой, рисовала ему всякие таинственные приключения, в которых он хотел участвовать один. Он начал доказывать Володьке, что съездит к брату проводника очень быстро, за конку деньги платить не будет — поедет зайцем. В крайнем случае, если и придется платить, так только за одного. Деньги нужно экономить. Доводы Гриши были убедительны: Володька согласился. Один железнодорожный билет Гриша отдал ему — в случае чего, показать, что он действительно приехал из Москвы, значит пассажир, а пассажирам разрешается сидеть на вокзале.

Гриша взял мешок и вышел из вокзала.