В соседнем дворе, где жил товарищ Володьки, Алеша, была дворовая собака Полкан — куцая, без хвоста, злая. На всех лаяла, никому проходу не давала. Полкана знала вся улица, а слава о ее сторожевых качествах шла по всей станице. Особенно боялись Полкана ребята, и Алеша постоянно хвастал: «Наш Полкан лучше всех собак!»

Однажды Алеша предложил Володьке:

— Вашему Собику нужно хвост отрубить, тогда он будет лаять, как наш Полкан. Не веришь? У кого угодно спроси: когда собаки куцые, без хвоста, они злые бывают.

Засела эта мысль в Володькину голову. Уж очень хотелось, чтобы Собик был злой и лаял, а то собака не собака, кошка не кошка — непонятно, что за зверь. Но Володька боялся, что когда будут отрубать хвост, Собику больно будет.

Алеша все уговаривал:

— Ничего не больно. Отрубим хвост на чурбаке, потом засыплем золой отрубленное место — все и заживет, а Собик начнет лаять.

Алеша так увлекся этой мыслью, что не отставал от колеблющегося Володи:

— Ты подержишь Собика, а я отрублю хвост топором. Одна минута, он и не заметит. А отрубленный хвост на притолоку в сарае спрячем — домовой не будет ходить, коням гривы заплетать: собачьего хвоста он страшно не любит, боится.

Прогнать собачьим хвостом домового было очень заманчиво, и это окончательно склонило Володьку. Мальчики позвали собаку, которая лежала, как всегда, растянувшись посреди двора, ни о чем не догадываясь. Собик подошел и последний раз добродушно повилял хвостом. Алеша взял топор, спрятал его за спиной и скомандовал Володьке:

— Садись верхом на спину и подводи его задом к чурбаку.

Команда выполнена, хвост на чурбаке. В руках Алеши блеснул топор, раздался хруст. Собик с места рванулся из-под седока, пулей понесся сначала под сенцы, потом круто повернул и выскочил через подворотню на улицу. Впервые в жизни собака залаяла; она перебежала через дорогу и скрылась в бахчах.

Два дня Собика нигде не было видно. Ребята искали его во всех углах и закоулках, по всей станице бегали, звали — и всё зря: собака бесследно исчезла.

Володьку тоска взяла. Но Алеша успокаивал:

— Никуда не денется, придет. Мы как отрубили хвост, золой не посыпали отрубленное место — вот он теперь ушел зализывать, а как залижет — придет.

И в доказательство своей правоты он рассказал:

— Вот у нас кошка попала между дверей, сломали ей ногу. Полежала она один день под сараем, а потом куда-то скрылась. Ну, мамка и говорит — пропала кошка. А она не пропала. Долго ее не было, и вдруг — пришла. Нога совсем зажила, только маленько прихрамывает. Вот мамка и говорит: «Скотинка живучая! Зализала — и прошло». А теперь она куда быстрее прежнего по заборам и крышам лазит, ловчится за воробьями. А Собику что — ведь у него только хвост!

Володька немного успокоился и лег вечером спать, уверенный, что Собик вернется.

На следующий день Володька рано проснулся, сел завтракать, взглянул в окно и… о, радость: напротив, у изгороди, лежит Собик! Володька схватил недоеденный кусок хлеба, стремглав полетел за ворота, чтобы поскорее встретить друга и угостить его. Но как только он приблизился к Собику, тот залаял, повернулся к мальчику обрубком хвоста, перескочил изгородь и лег в бахче. Володька звал его всякими ласковыми словами, манил хлебом через щель изгороди — ничто не помогало: Собик выл, лаял и не двигался с места. Володька бросил хлеб через изгородь к ногам собаки. Собака быстро проглотила кусок и унеслась.

Весь день Володька не мог ни о чем другом думать — Собик так и стоял у него перед глазами.

А вечером одолели его горькие мысли: Собика нет, и он уже не вернется. А что-то будет, когда приедет дядюшка?

Дядюшка приехал на следующий день пьяный — закончил подряд. Он распряг лошадей и, не заходя в дом, вышел за ворота. В это время на улицу выскочил Собик. Хозяин окликнул его и тут заметил, что Собик без хвоста.

Дядюшка прошел в дом и прямо к жене:

— Кто отрубил хвост собаке? Кто нас опозорил?

Крепко сидела в его темной голове станичная примета: собака куцая, кобыла без хвоста — значит, жена у хозяина не домоседка.

— Что ты, Павлыч, Христос с тобой! Что ты меня поносишь — кто собаке хвост отрубит? Да ее уже сколько дней дома-то нет. Наверно, издыхать ушла, стара ведь.

— «Издыхать пошла, стара»! Разуй глаза-то — вон она насупротив лежит.

Действительно, Собик лежал напротив, у изгороди, и смотрел на окна дома.

Дядюшка выбежал во двор и сразу наскочил на Володьку с товарищами — Григорием и Алешей:

— Володька, кто собаке хвост отрубил? Кто со двора ее выжил?

Быстро забилось у Володи сердце, ноги задрожали; он ответил не сразу. Алеша, предчувствуя расплату, пустился бежать.

Григорий шагнул к дядюшке и твердо сказал:

— Вон Алешка отрубил собаке хвост. Вишь как стриганул со двора!..

С трудом открыв рот, Володька перебил его:

— Мы… я отрубил Собику хвост. Алеша сказал, что он злой будет…

Володька не успел договорить — дядюшка с силой ударил его по голове арапником, на конце которого было большое железное кольцо. В глазах у Володи запрыгали огоньки, после второго удара он упал, обливаясь кровью.

Дядюшка, озверев, продолжал избивать мальчика. Кровь хлынула у Володьки из носа, а тот все бил и приговаривал: «Ух ты, крамольный сын, на мой дом позор наносить! Да как ты смел собаку со двора сживать? В смерть убью, аспида!»

Тетушка и Гриша бросились отнимать Володьку. Сбежавшиеся со всех сторон соседи с трудом оттащили дядюшку. А мать Алеши поспешила за лекарем.

Володьку положили на лавку, вынесенную из дому; он лежал бледный, весь в крови, без признаков жизни.

Пришел фельдшер — старый солдат Максимыч, с седыми косматыми волосами, выбивающимися из-под солдатской фуражки с изломанным козырьком. Осмотрел раны на голове. Мальчика забинтовали разодранной белой рубахой.

— Да, плох мальчонка, чуть тепленький. Будет ли жив… Эх, Павлыч, Павлыч! Креста на тебе нет. Своих детей бог не дал, так чужих горемык в гроб загоняешь. Вот уже второго. Кто его знает, отчего первый-то успокоился…

Еще что-то хотел сказать лекарь, но в это время во двор вошел урядник и начальствующим тоном крикнул:

— Что народу много набралось во дворе! Вот невидаль!

Указав на неподвижно лежащего на лавке Володьку, он деловито обратился к лекарю:

— Мертвенький?

— Да тепленький вроде.

Урядник строго прикрикнул:

— Отвечай толком: мертвый — так буду составлять одного сорта протокол, а если жив — так иного.

— Ты, Прохор Петрович, у Марченки спроси, как он дитя казнил — насмерть или наполовину, — сказал кто-то из толпы.

Лекарь, не обращая больше внимания на урядника, обратился к тетушке, хлопотавшей около Володьки:

— Мальчонке теперь покой нужен… Может быть, и выживет.

Холодный компресс к голове подействовал. Володька очнулся, тяжело вздохнул и застонал.

— Выйти всем со двора! — скомандовал урядник станичникам и обратился к Марченко, хитро прищурившись: — Что, Александр Павлович, протокольчик придется составить за избиение! От штрафика не отделаешься.

Заметив испуг на лице протрезвившегося дядюшки, урядник вдруг принял важный вид и, наступая, продолжал нарочито строгим голосом:

— Денежки сейчас платить надо, а ежели умрет мальчонка, тогда другой разговор будет.

Дядюшка часто заморгал глазами, заулыбался угодливо, потом подхватил урядника под руку и повел его в дом.

В это время лекарь Максимыч, тетушка Луша и Гриша переносили Володьку на приготовленную постель в сарае, на старой тачанке.

Его укутали в одеяло, покрыли какой-то одежонкой. У Володьки начался озноб. Максимыч обратился к тетушке:

— Ты уж, Лукерья Васильевна, и мне тут лежанку сваргань. Я мальчонку не оставлю, бог даст на ноги поставим.

Гриша тоже не собирался покидать друга.

— Дяденька Максимыч, — сказал он лекарю, — и я останусь: помогать буду, куда сбегать пошлете, и подежурю. — И для пущей убедительности добавил: — Я, дяденька, монастырский, меня никто искать не будет.

— Ну что ж, коли монастырский, оставайся, помощником будешь. Может, вдвоем-то не дадим умереть мальчонке.

Ночью у Володьки был сильный жар, он бредил и в сознание не приходил.

Максимыч и Гриша всю ночь не спали, дежурили, прикладывали примочки на раны. Утром у Володьки изо рта и носа снова пошла кровь. Гриша, увидев это, заплакал. Максимыч успокаивал его:

— Не реви! Выйдет из него дурная-то кровь, может ему и полегчает. К лучшему это.

Четыре дня Володька не приходил в сознание, все время бредил, стонал. Временами он затихал, и тогда казалось, что он уже не дышит. Гриша плакал, а Максимыч уговаривал:

— Не бойся, поставим на ноги твоего дружка. На то мы и казаки.

На пятый день Володька открыл глаза, долго смотрел на потолок сарая, как будто вспоминая, где он и что с ним случилось.

Максимыч, увидя мальчика с открытыми глазами, радостно закричал:

— Здорово, братец! Чего в потолок-то загляделся, задумался? Нечего раздумывать! Вот, посмотри-ка, товарищ твой помощником спасальщика тут около стоит.

— А, Гриша… А Собик где? — спросил Володька едва слышно.

А Собик между тем вернулся снова во двор. Он действительно стал бдительнее, на всех посторонних лаял, а на петуха и кур урчал.

Дядюшка в тот злосчастный день до поздней ночи с урядником «оформлялись» — пили водку, внеочередной могарыч. Дядюшка отделался штрафом. Уходя, урядник сладко улыбался и бормотал заплетающимся языком:

— Мы свое дело знаем, по закону справляем.

На следующее утро дядюшка поднялся чуть свет, сам запряг лошадей и, никому не сказав ни слова, куда-то уехал.

Володька стал поправляться, но подняться не мог: кружилась голова и сильные боли во всем теле не давали двигаться.

Лекарь Максимыч поручил Володьку своему помощнику Грише и сам раза два в день заходил, осматривал больного, говоря:

— Больной — прямо золото, послушный, потому и выздоравливает.

Несколько раз в день прибегала заплаканная тетушка, приносила кое-какую еду. Постоит, поплачет — родной ведь племянник, — погладит Володьку по голове и уйдет.

Однажды, в одно из своих посещений, Максимыч сказал:

— Как Володя крепко на ноги встанет, надо вам, ребята, махнуть отсюда поскорее к Володиным отцу-матери.

Володька задумался. Где его отец и мать и как он к ним попадет?

— Только вот что, друзья: пока никому ни гу-гу, я все обмерекаю да разузнаю, а там и порешим, куда и как. Смотрите у меня, на этот счет молчок, как рыба в пироге, а то и мне и вам погибель будет.

Под вечер зашла тетушка, спросила у Максимыча:

— Ну, как больной у тебя, лекарь?

— Да ничего, скоро прыгать будет.

— Вот и славно. Я ему как раз и гостинец подходящий припасла.

И она протянула узелок.

— Вот на, возьми, Володя, гостинец — сапожки новые, шевровые. Надень, померяй. Казачьи ведь сапожки-то.

Первые сапоги, да еще шевровые, подействовали на Володьку исцеляюще. Все желания и стремления были теперь сосредоточены на том, чтобы поскорее их надеть. Гриша померил сапоги и определил, что они со скрипом.

Максимыч заходил каждый день, осматривал Володьку, но о поездке не напоминал.

Зато Володька с Гришей говорили об отъезде непрерывно, когда Максимыча не было. Каждый день строили новые планы, один фантастичнее другого.

Гриша из монастырского приюта принес все свои пожитки: старенькое пальто, шапку, ботинки — большие, поношенные, с чужой ноги, — пять книжек и коробку из дубовой коры, наполненную жучками, бабочками, червяками, мухами, ящерицами, змеиными шкурками. Коробку эту он называл «коллекцией зоологического мира».

…Вот уже вторая неделя пошла, как Володька щеголяет в сапогах со скрипом. Побег товарищами был решен окончательно. Раз пять ходили они на станцию, смотрели на поезда, паровозы и у проезжих спрашивали, не в Сибирь ли идет поезд. Иные шутя отвечали: «В Сибирь на поезде не ездят, туда пешком ходят, в наручниках и кандалах». На ребят нападал страх: как же они пешком пойдут, когда дороги не знают?

Как-то вечером во двор зашел Максимыч с удочками и позвал ребят на речку порыбачить.

Пришли на берег, развели костер. Максимыч чайник захватил, сварили чаю. Попили чайку, Максимыч и говорит:

— Ну, Володя, удалось мне у урядника выпытать, куда услали твоих родителей. Вот вам маршрут: сначала ехать до города Ростова, потом на Москву, оттуда на Казань, Екатеринбург, Тюмень, а там ищите Шадринский уезд, волость Мехонскую. Там они и есть, родители-то твои. — Максимыч помолчал, словно вспоминал что-то, и добавил: — Вот только надо вам торопиться, чтобы не зазимовать в дороге: на Урале морозы лютые. Да свет не без добрых людей. Дам вам письмо в Екатеринбург, дружок у меня там есть: когда я служил в Аравайском полку, он у нас ротным сапожником был. Домик свой имеет, хозяйство. Он вам поможет и укажет, где Мехонская волость. На первое время я кое-что припас. Это уж я вам все отдам, когда посажу в поезд. Ну, а от Ростова и дальше сами промышляйте. Смотрите только, еще раз говорю: никому ни слова…

Было уже совсем темно, когда они собрались уходить. Костер догорал. Максимыч затоптал тлеющие головешки.

— Мне писем не пишите. Если нужно будет, так сам о вас все узнаю. Будьте готовы, а как нужно будет выезжать, я скажу. Наверно, это случится ночью, с ночным поездом поедете. Билеты у вас на руках будут до Ростова. Понятно?

Возвратившись домой, Володька и Гриша улеглись под сараем.

Не спится Володьке, мысли бегут, как вода в мельничном колесе. Неужели он скоро увидит мать, отца, сестренку, братишку? Только вот Вити нет… Володька тяжело вздохнул. Мама спросит: «А где же Витя?» Что он ответит?

Силится Володька припомнить лица родных, но ему не удается это — перед глазами что-то смутное, расплывчатое. «Увижу — узнаю», шепчет он.

Грише тоже не спится. Он спрашивает:

— Ты что, Володя, не спишь? Что ты шепчешь, как старая старуха на печи?

— Да я, Гриша, папу и маму вспоминаю.

— Вот тебе хоть вспомнить-то есть кого, а мне некого и не о чем, разве нашего настоятеля монастырского, как он указкой огреет по башке.