Хозяин приказал пасти коней и ночью, кормить по сочной атаве.

Теперь пастухи не перегоняли табун на ночь в загон, а пасли и ночью. Лошади в табуне стали выглядеть глаже, шерсть уже не торчала ежом, старая вылиняла, молодая блестела под лучами утреннего солнца.

Табун возвращался с ночной пастьбы от Мокрой елани, переваливал через Вишневую горку, спускался к Попову озерку. Особенно приятным местом для пастьбы было это вытянутое, как кишка, озерцо длиною не больше двухсот пятидесяти сажен, а шириною двадцать-тридцать сажен. Со стороны Поповой заимки берег был илистый, топкий; со стороны Карабашских гор — песчаный, осыпанный мелким кустарником тальника, — любимое место жеребят. Попрыгать через кустики, как через барьер, а потом растянуться и подремать на солнцепеке — самое первое для них удовольствие.

Косяк с горки переходил с шага на рысь; жеребята, обогнав Сметанку, летели карьером к берегу, первыми вскакивали в озерко и с жадностью пили чистую воду.

Володька и Ахматша расседлывали своих коней, пускали их в табун. Ахматша брал железное ведро и шел за кобыльим молоком. Подоив, он вливал в это ведро немного закисшего молока — и через три-четыре часа все молоко превращалось в кумыс. Чтобы напиток был холодным, Ахматша ставил ведро в выкопанную на берегу ямку — пастуший холодильник. Случилось однажды — жеребята унюхали по запаху ведро с молоком и выпили до дна. Ахматша не ругался, не шумел, как обычно, когда был недоволен, а только сказал: «Ай, шайтан, кумыс канчал!»

Володька шел собирать сучья для костра. Вместе с Ахматшой они разжигали костер, ставили чайник с водой и большой чугунный казан с мясом, величиной примерно на четверть барана. Мясо, как правило, уже припахивало, и Ахматша клал его в казан в таком количестве, которого хватило бы на десятерых.

Все сваренное Володька и Ахматша съедали в течение дня. Иногда приходил поповский пастух Маркел, стадо которого паслось неподалеку; он по запаху чувствовал, что у «конячьих царей» опять «курбан-байрам» — праздник, барана варят. Один раз он и сам принес молодого ягненка, как бы в пай, и просто сказал:

— Скажу попу — волк выхватил и унес. Чортов стихарь и так жирный с пуза-то. Не обеднеет и не забодает меня поди-кось!

Когда кончалось мясо, Ахматша из табуна уезжал и возвращался с зарезанным бараном в мешке.

Володька спрашивал, где он взял барана. Ахматша с самым серьезным видом объяснял:

— Вот еду, смотрю — волк карапчил барана и тащит его. Я отнимал, вот теперь и есть будем.

Но это повторялось слишком часто, и вскоре Володька догадался, откуда эти бараны.

Как-то раз, когда Ахматша уехал на очередную охоту, к табуну галопом подскакали два всадника: один — русский, второй — башкир. Башкир спросил, не видел ли он верхового, который украл у него из стада барана и скрылся где-то здесь, около табуна.

Володька сразу понял, чьих это рук дело, но не решился выдать Ахматшу.

— Нет, я не видел никого, — сказал он. — А Ахматша еще утром уехал на заимку к хозяину.

А когда пастухи уехали, Володьке стало жаль их. Он знал, что за пропавшего барана они будут отрабатывать хозяину. Сам Ахматша в прошлом году за пропавшего жеребенка платил пастьбой сверх срока. Володьке было стыдно, но он успокаивал себя тем, что непременно отучит Ахматшу забираться в чужое стадо.

Вскоре явился Ахматша и как ни в чем не бывало заторопил Володьку скорей перегонять табун за гору, в Шамгуновские степи, на ночевку. Володька стал было рассказывать о случившемся, прямо обвиняя Ахматшу в краже барана, но тот не слушал, отъезжал, подальше и оттуда кричал:

— Давай, давай, калякай, темна будет — коня потеряем, кто тогда жеребеночка платить будет? Ты, ты! Так и хозяин скажем — ты потерял. Много калякаешь. Старик надо слушать…

На привале Володька сказал Ахматше:

— А я знаю, где ты баранов берешь — у таких же пастухов, как и мы с тобой. Нехорошо, Ахматша, там такие же бедные, как и ты. Вот бы у нас с тобой украли лошадь или жеребенка, как бы было плохо, Ахматша!

Ахматша не оправдывался. Он сказал:

— Наша табун сто лошадей, а баран — один-два тыща. Волк все равно каждый день карапчит, значит уворует один баранта, а я гуляем, вроде как на охота, там на месте резаем, кровь пускаем, а потом кладем на лошадка и уезжаем. Она плохо баран караулит, значит пусть вина на волка кладет, а мы тут ни при чем.

Володька допытывался — как же так ни при чем?

Ахматша отвечал:

— Да он на палка метка даже не ставит, сколько его баран, а у нас с тобой вся конь и жеребеночек — все на эта палка положено. — Он протягивал свою палку Володьке и показывал: — Вот большой зарубка — это лошадка, а маленький — это жеребеночек. Сто коней — и то полна палка, а его три тыща — надо такой большой палка, прямо верста, нельзя такой длинный палка таскать, и баран загон не загоняют считать, так всю жизнь гуляет. Понял, Волутька?

Он не считал эту кражу предосудительной, а Володька был бессилен его разубедить.

Однажды поповский пастух Маркел особенно близко подогнал своих овец на стоянку к озеру. Он чувствовал, что у Ахматши скоро бишбармак будет готов. Маркел издали крикнул:

— Эй, Ахматша, встречай кунака![13]

Он помахал в воздухе полбутылкой «арака Миколькина» — николаевской водки.

— Ай, ба! — ответил Ахматша. — Вот хараша, теперь совсем курбан-байрам будет!

Маркел, не дожидаясь приглашения, сел, по-башкирски сложив ноги калачиком, ударил ладонью по донышку бутылки — пробка вылетела. Он вынул железную кружку из сумы, налил водки и выпил сперва сам. Ахматша стоял и облизывался, ожидая подношения.

— Не знай, чай пить будем али кумыс? — спросил Ахматша, делая вид, будто водки вовсе нет и он на нее не рассчитывает.

— На-ка, лакни, ваше благородие, — сказал Маркел, наливая полную кружку водки. Перед тем как подать ее Ахматше, он сам сделал первый глоток.

Ахматша тянул водку медленно, как через соломинку.

— Ну, как она перед бишбармаком-то, николаевка? — спросил Маркел.

Ахматша долго морщился, а потом сказал:

— Ай! Хараша николька! Совсем хараша, ровно пешком гуляит! — и погладил себя по животу.

Маркел был большой шутник. Он подозвал Володьку и сказал:

— Найди, куда пробка отлетела, и нюхни — от волков помогает, бояться не будешь… Не хошь? Ну, давай, сам понюхаю!

Сидели все молча, ели торопясь и обжигаясь вареной жирной бараниной. Маркел и Ахматша быстро хватали куски мяса прямо руками из котла, молча смотрели друг на друга, как бы состязаясь. Жир стекал по рукам. Ахматша ловко слизывал струю жира языком и снова уплетал мясо, запивая бульоном из одной кружки с Маркелом. Только тогда закончился обед, когда не осталось ни одного куска мяса.

Не успели подняться, как со стороны, где располагалось стадо Маркела, раздался рев. Володька вздрогнул. Маркел заметил это и сказал:

— Вот и испугался! Говорил — пробку понюхай… Ах, окаянный бык! Опять, вислоухий, на рогах доску ломает. Не можем напастись, каждый день новую привязываем. Нельзя без доски — коров, собака, пыряет. Хозяин ругается, плотник ругается — не напасешься на тебя досок, говорят, не смотришь за ним. А где тут за ним, окаянным, досмотришь? Пойду отгоню от камня.

Маркел встал, взял свою дубинку и быстро побежал к быку. А бык, стоя на коленях передних ног, с силой ударял доской о камень, стараясь освободить свои рога от деревянных кандалов.

Маркел подбежал к быку сзади, сильно ударил его два раза дубинкой по спине. Бык вскочил от боли, но доска у него была уже разбита. Затаив злобу на обидчика, бык, не оглядываясь, убежал в стадо.

После обеда Володька и Ахматша пошли драть корье с тальниковых деревьев. Этим делом они занимались довольно часто. Содранную кору связывали в снопы, клали на солнце. Каждую субботу рано утром Ахматша складывал сухие снопы на телегу, вез в Тютняры к кожевнику Аброське и продавал корье по пятнадцати копеек пуд: кора шла для дубления кож.

Володьке Ахматша привозил кулечек сластей на семь копеек, добавлял пятьдесят-шестьдесят копеек деньгами — вот, мол, твоя половина. Между тем воз корья он продавал за пять-шесть рублей. Но считал, что Володька маленький, с ним можно и схитрить. Вот и на этот раз поехал по корье, а Маркел, наевшись баранины, напившись водки, пошел к своему стаду, сел на кочку. Солнышко его пригрело-приморило, и он задремал, забыв об обиде, которую нанес злопамятному быку.

Бык заметил сидевшего на кочке без движения обидчика, сзади набежал на него и с силой ударил рогами в спину. Бык был большой и сильный, и проткнуть рогами человека не составляло для него труда. Он поднял на рогах проколотое тело пастуха, подбросил кверху и снова поймал его на рога, а когда хлынула кровь, бык озверел окончательно. Он стал с яростью подбрасывать и снова топтать уже мертвого Маркела. Потом, как бы убедившись, что разделался со своим обидчиком и заядлым врагом, остановился, поскреб ногами землю, заревел по-львиному и бросился бежать мимо стада к поповой заимке.

Ахматша и Володька обратили внимание на происшедшее только тогда, когда поднялся отчаянный рев всего стада, возбужденного видом крови. Оглянувшись, они увидели убегавшего к поповой заимке быка и поняли — что-то произошло. Ахматша и Володька подбежали. Труп Маркела был страшен.

Ахматша топтался на одном месте и выл:

— Ай, что он делал, ай, что он делал! Маркел совсем кончал! Волутька, гони попа заимка, сказывай — бык Маркел совсем кончал. — И закричал душераздирающим голосом: — Ай! Заимка-а-а!.. Маркел ульган![14]

Володька побежал к табуну, на уздечку поймал первую попавшуюся лошадь. С места сесть на нее он не мог, подвел лошадь к стану, перевернул вверх дном казан, вылил на землю недоеденный бишбармак, с казана вскочил на лошадь и карьером пустился к поповой заимке. Не доскакав до заимки, он встретил мчавшихся к месту происшествия людей, которые догадались о случившемся, так как белая грудь и голова прибежавшего быка были в крови и доски на его рогах не было.

Володька сообщил им, что бык убил Маркела, а как это произошло, они с Ахматшой не видели.

Бежавший вместе со всеми сын попа рассказал Володьке, что бык натворил на заимке: с поля он побежал не в ворота, а прямо через пчельник, там с ходу перевернул и разбил четыре улья с пчелами, которые роем набросились на разбойника и начали его жалить и преследовать. Бык бросился от страха и боли в калитку, которая была закрыта. Он внес ее на рогах во двор, а среди двора на колесах стояла сорокаведерная бочка с водой. Он ударил ее рогами с такой силой, что перевернул ее, воду разлил и бросился в сад. В саду стоял накрытый для обеда стол. Бык перевернул и его, поломал всю посуду, чуть не убил попа, отдыхавшего перед обедом на кушетке у палисадника. К счастью для попа, бык перескочил через него и пустился в лес, в сторону озера, преследуемый роем пчел.

— Зять и плотник погнались за быком. Не знаю, поймают ли, — закончил свой рассказ поповский сын.

Только на третий день приехала комиссия: урядник, судебный следователь, врач судебной экспертизы и вездесущий Вагап. Труп Маркела, накрытый коробом, все это время лежал на том же месте, где был убит быком. Охранял его плотник. Труп уже стал разлагаться, запах стоял нестерпимый.

После долгого осмотра трупа опросили единственного свидетеля — Ахматшу. Володька на допрос вызван не был.

Потом комиссия составила протокол, в котором написали:

«Пастух Маркел Мазавин был в пьяном состоянии после выпитой водки вместе с пастухом табуна помещика Унгвицкого Ахматшой. Когда они разошлись по своим табунам после выпитой водки, что подтверждается свидетельским показанием, пастух Маркел в пьяном состоянии напал на быка и стал палкой избивать оного. Животное не стерпело — разъяренный бык, желая отомстить обидчику, напал на оного обидчика, пастуха Маркела, проколол его рогами в области кишечника, после чего пастух Маркел скончался на месте. Констатируем: несчастный случай произошел по вине самого потерпевшего, убитого, и по его оплошности, благодаря пьянству пастуха Маркела Мазавина. А посему судебно-экспертная комиссия решила: тело убиенного разрешается передать его семье или родственникам и за их счет предать земле».

Протокол подписали все члены комиссии; какие-то закорючки поставил и неграмотный Вагап.

Комиссия приехала на заимку к священнику, отцу Адриану. Во время обеда, после обильной выпивки и закуски, урядник посоветовал попу:

— Ты, батюшка, вот что сделай. Чтобы не приключилась еще такая штука, да и пастуха не скоро найдешь на такого зверя, надо быка убить, а скотобоем рекомендую мясника Дениску Бродина. Не всяк за это дело возьмется, так ты ему, батюшка, перед этим делом, не пожалей, графинчик поднеси. — Он показал на пустой графин, стоявший на столе.

Священник догадался, крикнул:

— Эй, матушка, обнови-ка нам графинчик!

— Ну, выпьем за покойничка Маркелыча, — глумился урядник. — Сам-то уж покойничек не совсем виноват, батюшка, но что поделаешь, уважать надо святую церковь и служителей ее, помазанников божиих. Выпьем, батюшка! Дел немало ведь было, батюшка, с твоей оплошкой, а скольких моих трудов потрачено, что стоило мне уговорить этого судебного! — Он нагнулся к попу и тихо продолжал ему на ухо: — Они тоже господа понимающие, ты уж не поскупись, батюшка, подбрось им толику, да и меня не забудь. Тебе принесут старушки-старички божий копеечек-то. Только стоит пропеть: «Аллилуйя! Аллилуйя! Слава тебе, боже» — полтинник, а сбасишь «Аминь» — вот тебе и рубль. Так, что ли, батюшка? — Урядник похлопал попа по плечу. — Ну, выпьем, батюшка?

Поп ёрзал, морщился, пока урядник пил рюмку, но ничего не сказал.

Только поздно вечером закончились поминки по убитому Маркелу, труп которого все еще лежал на месте убийства. Старуха Маркела дважды приходила к батюшке просить лошадь отвезти покойника в село:

— Батюшка, не откажи уж, родимый наш, сделай божескую милость, дай лошадку довезти покойника до села — киснуть ведь стал.

Поп пьяно отвечал:

— Все понятно. Утром завтра, милая, утречком дам лошадь. Не лезь! Понимать надо — видишь, у меня начальство, о вас же пекусь. Прохор, закрой ворота да больше не пускай.

Близко к полуночи далеко слышны были пьяные голоса отъезжающего с поповской заимки начальства после исполнения своей «службы и долга».