После целого дня работы с лошадьми Володька вечером возвращался домой уставший, разбитый — болели плечи, руки и поясница. Приходилось не менее тридцати верст ежедневно скакать на конях без седла. На Чорте он скакал как-то легко, приспособился к нему, изучил его нрав, замашки, да и Чорт подружился со своим наездником.

Володька каждое утро приносил с собой в кармане кусок сахару и давал своему любимцу. Съест его Чорт и смотрит, нюхает, за карман легонько хватает: дескать, нет ли там еще кусочка. Чорт знал голос Володьки и, как только он входил в конюшню, ржал и ласково тянулся к нему мордой.

Тяжелее было объезжать Бурана. Был он больше Чорта, сильнее, очень резвый конь, легко бегал на пятнадцати-двадцативерстные дистанции.

Володька объезжал Бурана «с подвеской» — с грузом, так как сам был слишком легок для наездника. Унгвицкий надевал на Володьку свой брезентовый пиджак, в карманы клал по мешочку с песком, каждый весом по пяти килограммов, а иногда и больше.

Унгвицкий выезжал на маршрут заезда и незаметно, со стороны, наблюдал за Володькой с часами-секундомером в руках и уже на старте делал свои замечания:

— Володька, ты коня не задергивай, как это ты сделал на повороте дороги. Держи коня в руках, чтобы он все время чувствовал, что на нем сидит наездник, а не мешок с углем.

Иногда Володьке приходилось, поводивши коня десять-пятнадцать минут, снова повторять заезд на две-три версты.

К концу дня мальчик едва волочил ноги.

— Ничего, Володя, — успокаивал его Унгвицкий, — это ты с непривычки. Вот подрастешь, поездишь — будешь джигитом. Вишь распоясался, раскис… Какой же ты казак?

Вот уж это было самое больное и обидное. Володька невольно вспомнил, что говорил отец об Унгвицком, и думал: «Вот вырасту, буду казаком — тогда посчитаемся!»

Последние десять дней перед сабантуем Унгвицкий стал особенно добреньким, вечерами давал Володьке по плитке шоколада и говорил: «Съешь сейчас же». Раза два Володька уносил шоколад домой и там делился с сестренкой. Унгвицкий это заметил и спросил:

— Ты, наверно, Володя, шоколад не весь сам съел, поделился со своими?

— Да, я половину отдал сестренке.

После этого утром и вечером Унгвицкий сажал Володьку подле себя на стул, давал ему кружку молока и плитку шоколада и заставлял все это съесть при нем.

Дней за пять до сабантуя Александр Александрович спросил у Володьки:

— Папа когда тебе обещал купить сапоги на те деньги, что я дал вперед в счет твоего заработка — до сабантуя или после сабантуя? Он тебе не говорил?

— Папа мне сапог покупать не будет, — отвечал Володя. — Да мне и не надо их — теперь лето, тепло, я и так пробегаю, а в сапогах хуже, жарко будет. А деньги нужны на покупку коровы. Папа деньги копит, а осенью купит нам корову. Я вот у вас пью молоко, а дома его совсем не видят.

Унгвицкий сразу побагровел. Куда вся доброта девалась!

— Ну, вот что. Чего у вас там дома не видят — не моя забота. А денег по нескольку раз я тоже давать тебе не буду, так и скажи отцу. Для сабантуя будешь обут-одет, а потом пусть-ка отец и сам о тебе побеспокоится. — Он подошел к столу, взял лист бумаги, положил на пол: — Ну-ка, ставь сюда свою лапу.

Володька поставил на белый чистый листочек бумаги свою грязную, всю в трещинах ногу.

— Э, да они у тебя, братец, без сапог в сапогах! Почему не моешь? Сегодня же вечером дома вымой, потом помажь салом или маслом.

Карандашом на бумаге Володя обвел ступню своей ноги, листочек положил на стол.

На Унгвицкого он и глаз не поднял. В душе он грозил ему своим кулачком и выкрикивал в лицо все то, что узнал от отца. Но он крепко запомнил, что может статься с отцом, если он проболтается, и держал язык за зубами.

Унгвицкий, забрав мерку, ушел, а хмурый Володька съел установленную норму шоколада, выпил молока и пошел домой.

Следующий день был уже кануном сабантуя. Володька целый день угощался: два раза завтракал, два раза обедал и ужинал и после каждого приема пищи отсылался в сарай, на сено, отдыхать. Унгвицкий поучал Володю:

— Как построят для заезда — не знаю еще, каким номером ты будешь, — смотри внимательно направо, на судью, завтра я покажу его тебе. Свой номер помни и знай в ряду место. Жди сигнала, не вырывайся раньше сигнала вперед, не горячись. Как только дадут сигнал, смотри на правого соседа и сразу же вместе с ним начинай скакать. Коня не задергивай, первые две версты иди в номере, не отставай, а потом начинай нажимать. Выходи вперед и постепенно оставляй за собой наездников. По дороге не пересекай путь скачущему, близко не держись — могут сшибить, а как поднимешься на Аргаяшевскую горку… вот тебе нагайка… врежь один раз коня по боку, дай ему волю. Только сам держись, как я показывал, а то снесет тебя. С горки старайся обойти всех и притти первым к мечети — там конец, финиш. Понял? Первым придешь — молодец будешь, казак!

Володька в этот день не ушел домой, ночевал у Унгвицкого. Вечером вымыл ноги. Хозяин дал чистые носки и новые кожаные полусапожки. Поверх сатиновой темносиней рубашки повязал яркокрасный шелковый шарф с кистями, на голову ему надел шелковый белый с пестрыми полосами — синей и красной — колпак, сзади с такой же пестрой кисточкой. Колпак сидел на голове туго, на резинке, чтобы ветром не сорвало, Володька посмотрел на себя в зеркало. На него глядел разноцветный, нахохленный, как голландский петух, мальчик. Володька себе понравился. Он долго не мог заснуть на сеновале, все вспоминал, каков он в роскошном петушином украшении.

Рано утром выехали в Аргаяш, к месту конных состязаний. Володька сидел в коляске вместе с хозяином; обида и злость на Унгвицкого прошли: волнение перед сабантуем заслонило все. Лошадей, покрытых красивыми суконными попонами, в новых серебряных с позолотой уздечках, вели сзади конюхи.

Несмотря на раннее время, народу собралось много. Стоял гомон, крик, шум, ржанье коней. Как только подъехал Унгвицкий, к нему стали подходить со всех сторон здороваться.

Некоторые подходили уже подвыпившие, навеселе.

— Ты что же раненько приложился? — говорил Унгвицкий.

— Э-э, Лександр Лександрович, кто празднику рада, тот накануне пьяна.

Весь этот праздничный гомон напомнил Володьке челябинский базар, друга Гришу. Вот посмотрел бы он сейчас на него!

— Ну, Володя, нам достался пятый номер, — сообщил Унгвицкий. — Значит, будешь стоять в самой середине. Не забыл, что я тебе вчера говорил? На вот, съешь шоколад, и сейчас с Иваном выедете к старту. В деревне Черлинской в десять часов начнется первый заезд.

…Володька на Чорте стоит в ряду пятым, смотрит направо, где к столбу уже вышел в такой же красной опояске судья Яун Садыков. Прищурив левый глаз, он ждет момента, когда выровняются наездники.

Дон-дон… — раздался удар в набатный «котел».

Володька вздрогнул. Громко стукнуло сердце, в голове и ушах как-то зашумело, и он даже не заметил, когда сорвался Чорт. Немного впереди себя он увидел двух скачущих наездников и тут только вышел из оцепенения. Он вспомнил свою задачу, еще ближе нагнулся к шее коня, который, прижав уши и нервно закусив удила, летел во весь опор.

Справа Володька увидел мальчика-башкира немного постарше себя. На нем был бархатный лиловый камзол, на голове — шапка-башкирка, опушенная лисьим мехом, с бархатным бордовым верхом, на ногах — новые расшитые сарыки. Мальчик-башкир на буром скакуне в этом одеянии был красив. Когда их глаза встретились, башкир узкими раскосыми глазами хитро взглянул на своего соперника.

Выскочили на Аргаяшевскую горку. Володька ударил нагайкой по коню. Чорт как-то сжался, потом вытянулся — соперника справа уже не было видно, он был где-то позади. Володька не оглядывался и только слышал доносившееся до него гиканье и топот копыт. Вон и мечеть… Пестрая толпа, стеной стоявшая по ту и другую стороны дороги, с шумом и гиканьем пропустила победителя.

Мальчика-башкира постигла большая неудача. Он был сыном муллы, дом которого стоял за мечетью. Бурый скакун, поровнявшись с мечетью, быстро повернул к своему дому. Наездник сразу не мог справиться с конем, а когда он вновь выскочил на дорожку, мимо него проскочило еще три наездника, и он пришел пятым. Лицо мальчика было багровым, как верх его шапки.

За финишем Унгвицкий на ходу схватил Чорта за поводья, снял радостного Володьку с коня и поставил на землю. Коня принял конюх для проводки. Хозяин взял Володьку за руку и повел к судейскому столу. Все смотрели на маленького наездника и смеялись.

Первый приз — граммофон с большой трубой, окрашенной голубой краской, с золотыми расходящимися полосами на внутренней стороне трубы, и пачка новеньких ассигнаций — был вручен победителю — хозяину Александру Александровичу Унгвицкому.

Володька же получил очередную шоколадку для заправки: следующий заезд начинался в двенадцать часов.

Дорога к Ходовским заимкам прямая и ровная. До заимки семь верст. Дистанция второго пробега — пятнадцать верст, старт и финиш — в одном месте, значит состязающиеся должны проскакать до заимки, обогнуть ее и вернуться обратно.

Володька шел вторым номером. Он сидел на Буране в брезентовом пиджаке с подвесками. Слева на сером в яблоках иноходце сидел сын муллы, зло косившийся на своего соперника.

Володька взял со старта ровно, не горячась. По пути до заимки Буран раза два с карьера переходил на иноходь. Трое наездников шли почти в ряд. Володька отстал, шел в хвосте. Он помнил наказ: «Последнюю четверть пути нажми, стараясь обойти переднего».

Как только стала пестреть толпа у финиша, Володька плотнее прижался к коню, сильно ударил его нагайкой по бедрам.

И в эту напряженную, решающую секунду какой-то пылью вдруг запорошило глаза. Их обожгло, как огнем. Володька зажмурился, из глаз потекли слезы. Несколько раз хлестнул коня, ничего не видя перед собой. Вот уже шум, крики, гиканье вокруг него. Володька ревел и кричал: «Ой, глаза, ой глаза!» Чьи-то руки сняли его с коня и поставили на землю.

Подбежавший хозяин увидел на Володькином лице смоченную слезами желтую пыль. Он сразу догадался, в чем дело, и бросился к мальчишке — сыну муллы, только что проскочившему финиш. Унгвицкий на ходу сдернул его с коня, полез в карман его камзола, вытащил оттуда распечатанную пачку нюхательного табаку и тут же закатил мальчишке оплеуху. В это время подскочил сам мулла. Унгвицкий схватил его за шиворот:

— Ты видишь, собака, что твой сын наделал? Он вытравил глаза моему коню и мальчишке!

Покрасневший мулла задыхался и кричал:

— Ничаво, ничаво! Это нюхательный табак, все пройдет!

Но Унгвицкий ничего не слышал и что есть силы тряс муллу.

Собравшаяся вокруг толпа зашумела: назревала драка.

Унгвицкий, опомнившись после приступа злости и сам испугавшись того, что мулле не поздоровится, стаж успокаивать собравшихся:

— Ничего, все пройдет, это ведь табак.

Толпа стала стихать.

Кто-то негромко сказал:

— Собака собаку не грызет, а вон мальчонке глаза искалечили.

Около Володьки хлопотали: кто-то принес воды в миске, какая-то тетушка велела глазами в воде поморгать. Действительно, глаза промылись, боль стала утихать, и Володька уже мог видеть. Он сел в коляску хозяина. В душе мальчика были горечь и обида. Кучер Иван пытался его утешить:

— Ты же первый прискакал, Володя, чего же запечалился? Вон хозяин идет. Он то же скажет.

Унгвицкий, уже подвыпивший с победы, нес еще один приз: новенькое двуствольное охотничье ружье в футляре.

— Ну, вот видишь, — сказал он, — все и прошло. Я ведь говорил, что ничего, нюхательный табак проморгается, и глаза чище будут. Ты, Володя, садись вон в телегу с конюхом, а здесь сядут гости. Господа офицеры, прошу. Ну, трогай домой, Иван!

Дома Унгвицкий позвал Володьку в комнату, где сидело уже много гостей.

— Вот мой ученик, господа, наездник. Мы еще с ним скоро к вам в Челябинск приедем и там все призы возьмем, — похвастался перед гостями Унгвицкий. Затем, обратившись к Володе, сказал: — Вот, возьми две красненькие[12]. Скажи отцу, пусть покупает корову, потом посчитаемся. А наряд сними да положи в комод.

Посмотрев на ноги Володьки, Унгвицкий продолжал:

— Не жарко будет тебе в сапожках? Сними-ка лучше да беги — босиком скорей добежишь до дома. Завтра раненько приходи, в табун поедешь: Ахматша по тебе соскучился.

Унгвицкий не усадил Володьку за стол и не велел при нем съесть шоколад и выпить кружку молока…