Весна уже растворила свои окна. Журчат ручьи даже ночью, когда прячется солнце. Сугробы снега укрываются в оврагах, чернея в ожидании своей кончины. На пригорках появились зеленые ежики — это рождаются богатые башкирские пастбища. Жаворонок высоко в небе воспевает весну. Вороны, грачи и скворцы, чернее, чем пашня, торопливо бегают, ловят, глотают — готовят пашню для посева. Где-то далеко в болоте кричат журавли; длинными босыми ногами они обходят свои владения, осматривая старые, насиженные места.

Под ногами коня хлопают брызги; они, как бисер, блестят от лучей весеннего солнца. Конь горячится — он тоже радуется теплым лучам весеннего утра.

— Чорт, не горячись…

Да, это тот самый Чорт, на котором Володька в Челябинске выдержал экзамен на аттестат зрелости наездника.

Володьке доверены конь Чорт и еще целый табун таких же красивых лошадей — собственность помещика Унгвицкого.

Табун едет пастись на атаву[3]. Во главе табуна главный пастух — башкир Ахматша — верхом, без седла, на белой, как снег, кобылице Сметанке.

Сметанка — поводырь. Сметанка — табунщица. Сметанка — старая мать, мать многих из этого табуна коней и жеребят. Она строга, бдительна и внимательна. Горе лошади, которая забежала вперед или отбилась в сторону. Сметанка приложит уши к шее, ощерит зубы и стрелой понесется к нарушителю установленной ею дисциплины. Зубами впивается она в тело провинившейся лошади и заставляет быстро занять свое место в табуне. К жеребятам в этих случаях Сметанка относится по-матерински, с лаской: она громко ржет; молодой нарушитель, подняв хвостик, стрелой летит на зов и вместе со Сметанкой возвращается в табун.

Знали Сметанку и волки. Выйдут на охоту из урмана[4], начнут подкрадываться к табуну — Сметанка тут как тут: белой легкой тенью появляется она с ощеренным ртом, красными, налитыми кровью глазами, смело и быстро начинает бить копытами грабителей. На помощь появляется Ахматша с берданкой в руках. С гиканьем он на скаку стреляет в воздух из берданки; враг дрогнул и скрылся в урман; атака отбита, два победителя снова возвращаются в табун.

Шамгуновская степь растянулась на несколько километров, прижалась к реке Миасс, которая выливается из большого котла, расположенного у подножия Карабашских гор. Карабашские горы стоят на дороге, которая перерезает хребет Южных Уральских гор, и скатываются на восток, к нижнему Уфалею. Красивое и большое, как море, озеро Аргази — скопище европейских и азиатских вод — выливает из себя поток реки Миасс. Сотни башкирских аулов, казачьих станиц, южноуральских заводов, старая базарная Селяба, ныне индустриальный Челябинск, расположены на берегу реки Миасс.

Сметанка сама знала, где начинаются пастбища, останавливалась, и пастух Ахматша слезал с лошади, снимал уздечку. Сметанка, несмотря на пожилые годы, как молодая взлягивала, отбегала в сторону и поворачивалась к табуну, входившему на пастбище. Особенно красива была Сметанка в это время на фоне зеленого ковра, в блеске утренних лучей: величественная, с высоко поднятой головой, раздутыми ноздрями; уши — как два шпиля, белый хвост длинным шлейфом чуть приподнят. Белая, гордая, она замирала, точно каменная статуя, и так стояла до тех пор, пока табун полностью не входил на пастбище, окружив кольцом своего поводыря. И только после этого Сметанка, как бы убедившись, что все в порядке, выходила из круга на край табуна и начинала пастись.

В те дни, когда Унгвицкий не говорил Володьке: «Сегодня поедем на охоту», Володька расседлывал, снимал уздечку со своего Чорта и пускал его пастись в табун. Поймать же его потом было невозможно; приходилось оставлять поимку до возвращения табуна в загон.

Володька подбирал в табуне спокойную лошадь, надевал на нее уздечку, седло и верхом выезжал на противоположный от Ахматши край табуна. С коня ему весь табун виден — хороший обзор.

Ахматша, забросив правую ногу на холку, подперев голову рукой, спокойно сидел и тянул бесконечную свою заунывную башкирскую песню «Зулхизе». Володька часто спрашивал у Ахматши, что это за песня, о чем в ней поется. Ахматша щурил свои и без того узкие глаза, прищелкивал языком, как-то особенно хихикал и говорил:

— Уй, Валутька, много знать будешь — скоро состаришься.

На настойчивые просьбы Володьки он отвечал:

— Билмеим — не знай, чего она поет.

Почему-то Ахматша упорно не хотел объяснить, что означают эти бесконечные, повторяющиеся слова песни.

Володька интересовался жизнью Ахматши в его ауле. Ахматша рассказывал:

— Ничаво, середня живем: изба есть, окошка есть. Ничаво, середня живем: жеребенок был, хозяин давал, — в праздник староста пришел, жеребеночек резал, стряпал бишбармак[5] для старосты. Ничаво, середня живем: земля ёк[6], самовар был — староста тащил за налог. Ничаво, середня живем: старый бисэ[7] есть и четыре баранчук[8].

Ахматша щурился, улыбался и добавлял:

— Вот хотел брать молодой бисэ — калым[9] ёк… Атай[10] моя вся земля, баран, лошадь — все отдал Мирзе Гизятулину за калым, молодой девушка хотел брать. Пять лет калым давал, сам работниках Мирза гулял. Я пастух ходил — все на калым. Молодой девка умрил, калым пропал. Моя мать больной был, атай леченья не давал, все на калым клал. Потом моя мать тоже умрил. Атай тяжелый молотилка поднимал. Два день болел. Мулла приходил, грех брал, атай тоже умрил. Один я остался.

Ахматша тяжело вздохнул, помолчал немного и снова с горечью рассказывал:

— Вот пятнадцать лет у хозяин все в пастухах ходил. Эта хозяин, дедушка Александра, денга давал, я калым отдавал, бисэ брал. Ну, ничаво, пятнадцатый год держим, хараша, четыре баранчук давал — два парня, два девка. Своя калым скоро брать станем — старшей моей Фатиме четырнадцать год, тот год калым брать станем. Один уже старик приходил, сватал — девка плакал, за старика, говорит, не пойду. Я думал, думал — молодой девка, пусть еще один год гуляет. А на тот год все равно отдам, калым получаем.

Продать свою пятнадцатилетнюю дочку Фатиму кому угодно, хоть старику, получить за нее калым — эта мысль не покидала Ахматшу. Другого пути улучшения своей жизни он не знал, а других средств, кроме как от продажи своей дочери, не имел.

Такова была участь в те времена бедного, забитого, безграмотного башкирского крестьянина. Бай, мулла, калым, староста — это было пожизненное ярмо, которое нес на себе добрый, наивный, гостеприимный, честный труженик-башкирец.

— Валутька, — сказал Ахматша, — вон твоя хозяин идет.

Младшего сына помещика Унгвицкого Ахматша называл Володькиным хозяином, а старика-помещика и его старшего сына — своими хозяевами.

Действительно, с большака на выпас повернули три всадника. Впереди, на буром быстроходном иноходце Буране, ехал молодой Унгвицкий. Сзади трусил друг Унгвицкого штабс-капитан Сарачинский; рядом с ним, неуклюже сидя на коне, болтался, как мешок с углем, родственник Унгвицкого — инженер Расщупкин.

Не доезжая до табуна, хозяин крикнул Володьке:

— Казак, ко мне!

Володька поводом ударил свою не совсем шуструю лошадь и вскачь полетел на зов.

— Вот, смотри, Виктор, — обратился Унгвицкий к Расщупкину: — на такой кляче, а как казак едет, сидит на коне, как прибитый. На-днях мы с ним начнем готовиться, коней наганивать к весеннему сабантую[11]. А где твой Чорт, Володя?

— В табуне, Александр Александрович.

— Жаль, что я тебя не предупредил с утра, хотя я и сам не знал, что гости приедут. Ну, ничего, поедешь на этом пахаре, маленько косачей погоняешь из Шамгуновского леса.

Унгвицкий громкой трелью свистнул и закричал:

— Эй, Ахматша, поди сюда!

Ахматша давно уже этого ждал. Он был рабски привязан к сыну своего хозяина — в детстве он был его учителем верховой езды и товарищем по охоте.

Ахматша, прижавшись к шее лошади, летел пулей, помахивая в воздухе палкой.

— Смотри, Виктор, — сказал Унгвицкий, — без седла, а как идет. Саламатмы! (Александр Александрович всегда с башкирами здоровался по-башкирски и всегда первый подавал им руку, а наивные люди вроде Ахматши принимали это за признак дружбы). — Ну, здорово, жених! Как живешь, Ахматша?

— Ничаво, середня, — отвечал с улыбкой Ахматша.

— Он ведь у нас жених, — пояснил Александр Александрович. — Вторую молодую жену хочет брать, да вот с калымом что-то застопорилось, никак не может разыскать клад, оставленный аллахом, никак не разберется, в земле клад лежит или на небе. Не торопись, говорю я ему, Ахматша, дай я первый себе молодую жену возьму, а то потом мне выбирать не из кого будет, если ты раньше меня женишься.

Господа смеялись, глядя на жениха: старый, изорванный в ленточки камзол, на голове старая шапка-башкирка, на ногах от сарыков (самодельная обувь) остались одни обрывки голенищ, а переда сделаны не из кожи, а из бересты.

— Ай, Александр Александрович, чаво зря калякаешь, сама виноват: калым есть, девка молодой много, сама молодой жена не берешь. Мы все знаем, нечаво зря калякать… А моя кладь в изба сидит, растет, придет время — молодой бисэ брать станем, — повторял Ахматша.

— Ну ладно, Ахматша, только к свадьбе новый сарык и камзол сшей… Вот что, Ахматша: Володя поедет с нами на охоту — последняя в этом сезоне, — а ты табун сегодня пораньше в загон пригони, поймаешь Чорта и приведешь его на заимку. Мы сегодня вечером уедем в Тютняры, будем готовиться к сабантую. Понял?

— Моя как не понять, твоя дело хозяйское, больше знаешь.

Кавалькада двинулась в Шамгуновские перелески. Ахматша долго смотрел ей вслед с горестью, а может быть, и с завистью — он был заядлый охотник. Потом он снова наклонился к шее лошади и с места понесся карьером к табуну.