Село Губернское, большое, с населением до двадцати пяти тысяч, соединялось с селом Рождественским, и вместе они назывались Тютняры. Села располагались вокруг двух озер — Малые и Большие Ирдяги. Кроме того, село Губернское одним концом — окраиной Беспаловкой — спускалось к живописному большому озеру Увильды. С другой стороны озеро окаймлялось Уральским хребтом, у подошвы которого чернели Карабашские рудники и Карабашский медеплавильный завод. Концессия Стиннеса и Уркварта, арендаторов из-за рубежа, вычерпывала здесь богатства России — медь, золото, платину.

Население села Губернского в большинстве происходило из ссыльных, а тютнярцами называлось потому, что первоначальные жители села были крепостными одного крупного тамбовского помещика и жили на реке Тютнярке, Тамбовской губернии. Помещик променял семьдесят семейств уральскому золотопромышленнику за охотничью собаку, а сто семейств проиграл в карты. Эти-то проигранные и вымененные крестьяне были переселены на башкирскую землю и получили название тютнярцы-барга. В дальнейшем эти места стали местом ссылки, и огромное большинство народа происходило из ссыльных, породнившихся с местным населением.

Русское население села Губернского занималось хлебопашеством, но своей земли не имело — землю арендовали: вокруг Губернского были разбросаны башкирские деревни с большими земельными наделами, принадлежащими башкирским князьям. Башкиры позажиточней занимались скотоводством, беднота батрачила у русских и башкирских богатеев. Большая часть крестьянской бедноты была занята на сезонных работах — земляных и горных. Множество людей занималось поисками золота. На считанных счастливцев, которым удавалось что-нибудь найти в богатых недрах уральской земли, приходилась целая армия людей, вконец обнищавших в многолетних бесцельных поисках. Золотоносные земли принадлежали арендаторам, а в остальных местах не так-то просто было найти золото. Большинство этих искателей счастья перебивалось на хлебе и воде: проходит в поисках до старости лет, по наследству передаст свое занятие сыну — может быть, ему «талан выпадет», — и так мытарились из рода в род.

Вот в какие места мчали сейчас добрые кони Володю.

Поздней ночью уставшие лошади остановились у дома ссыльного Ивана Петровича Каурова. В доме был свет — значит, не спят.

Унгвицкий предупредил Володьку:

— Как выйдет твой отец или кто другой, ты молчи. Я сначала сам поговорю, понял?

Он постучал в окно. Вскоре ворота открылись, и Володька узнал отца. Мальчик готов был закричать, он едва сдержался.

— Вы Иван Петрович Кауров? Я Унгвицкий, Александр Александрович.

— Слыхал о вас. Но что вас привело ко мне в такой поздний час?

— Вот я вам подарок привез от вашего сына. — Унгвицкий за хвост вытащил тушу матерого серого волка.

— От какого сына? Что-то я не пойму.

— А вот сейчас поймете.

Тут Володька не выдержал, выскочил из саней и бросился к отцу:

— Папа!..

— Узнаете вашего казака?

Такой радости в семье Ивана Петровича давно не было, а у Володьки за его маленькую жизнь она была впервые.

В доме все переполошились. Сестренка, братишка, старая бабушка, мать отца, — все смеялись, плакали от радости. Они знали из письма тетушки Луши, что в прошлом году Володька сбежал от нее и бесследно исчез. Семья потеряла было всякую надежду найти мальчика… и вот он нашелся сам.

Не было только матери… Володя так ждал этой встречи, так много думал о том, как хорошо ему будет с нею. Сначала он даже не понял случившегося: как же так ее нет? А как же он без матери? Не сразу дошло до сознания тяжелое горе… И долго еще Володя будет думать о матери, как о живой, и вглядываться во все углы — не выйдет ли?

Кауровы жили в большой нужде. Жалкий клочок земли под огородом и небольшой сад вокруг дома — вот и все богатство семьи. Редкие случайные заработки отца по письменной части давали очень мало. С горестью пришлось согласиться с предложением Унгвицкого и отдать Володьку ему в пастушки и объездчики.