Поздним весенним вечером от ворот заимки Унгвицкого отделились два всадника: один статный, коренастый; голова другого чуть возвышалась над передней лукой казацкого седла. Это поехали в село Тютняры Володька со своим хозяином.

Володька ехал сзади, радостный и гордый: он едет к отцу, к своим, едет на Чорте! Никто еще, кроме хозяина, не показывался в Тютнярах на этом коне…

Чорт горячился, вытанцовывал. Вдруг совсем рядом, в овраге, завыла волчица: у-у-у-у… Чорт застригал ушами, сильнее зажевал железо удил и как-то съежился. Издали волчихе ответил самец: ав-ав-у-у-у… Володька умел уже различать голоса таежных перекличек — его обучил этому Ахматша. У него же Володька научился и выть по-волчьи. И волки откликались ему: у-у-у… Володька прислушался — матка с выводком… Вспомнились предостережения Ахматши: когда волчица с детенышами, берегись ее. Даже самец в это время держится подальше от ее логова, разве принесет ей чего-нибудь от своей добычи.

Выехали на пригорок к Белым Глинкам. У бойни гуртовщика баранов Терентия Михайловича дорога была суше.

— Ну как, Володька, тряхнем? До села всего версты три осталось.

Буран с места пошел стрелой. Чорт понесся карьером, и, только убедившись, что он идет впереди и никто его не обходит, конь успокоился и перешел на ровную иноходь.

— Держись, — крикнул вслед Володьке Унгвицкий, — а то унесет в Ирдяги!

Оба конца домика, арендованного Иваном Петровичем Кауровым, были освещены. В доме еще не спали. Володька придержал Чорта.

— Оставайся дома, — сказал Володьке Унгвицкий. — Лошадей на конный двор я сам сведу, а завтра приходи пораньше — начнем готовить коней к сабантую.

Володька мигом соскочил с Чорта и подал поводья Унгвицкому. Не успел он сделать и двух шагов от лошади, как кто-то метнулся от окна, легко перескочил изгородку отцовского сада и скрылся в темноте ночи.

«Кто бы это мог быть? И что ему здесь надо, под окнами?» ломал голову мальчик, поднимаясь на крыльцо.

Постучав в раму бокового оконца, Володька стал ждать.

— Кто там? — раздался за дверью голос отца.

— Это я, папа… Мы сейчас только приехали…

— А, сынок! Ну, беги в дом, а я ворота запру — гости у нас.

— Папа, какой-то человек ходил под нашими окнами, когда мы подъехали, а потом перескочил изгородку — да в переулок. Так я и не разглядел, кто это, — зашептал Володька отцу.

— Ушел, говоришь? — встревожившись, спросил отец.

В горнице сидели два незнакомых Володьке человека. Один в пенсне, блондин, другой — высокий, с темной бородкой и копной таких же волос. Характерное покашливанье и яркий румянец на впалых его щеках говорили, что чахотка — самая распространенная болезнь среди ссыльных — уже выбрала его своей жертвой.

Володька юркнул в задние комнаты. Поздоровался с бабушкой, растолкал спавших уже ребят и начал рассказывать им о своей жизни в степи, о Чорте, на котором он будет скакать во время сабантуя. В это время его позвал Иван Петрович. Он уже успел рассказать гостям историю скитаний семилетнего Володьки. Гости серьезно, как со взрослым, поздоровались с ним за руку. Блондин назвался Кудряшовым, брюнет — Кругляшовым. Володька услышал одну и ту же фамилию и смущенно прошептал:

— Наверно, братья вы.

Все рассмеялись, а Кругляшов сказал:

— Какие же мы братья! Видишь, один белый, другой черный. Впрочем, Иван Петрович, сынок наш не ошибся. Есть ведь такой цвет, который нас по-братски объединяет.

— Да нет, мал сынок для таких понятий. Ну, какие твои дела, Володя?

— Дел никаких нету, а вот, папа, Унгвицкий дал мне денег за 2 месяца вперед и велел купить мне сапоги, брюки и пиджак. «Нельзя, — говорит, — в такой рванине, как у тебя, на скачках участвовать. Опозоришь ты меня».

Володя отдал отцу деньги.

— Вот видите, мой помощник целый короб денег принес. Но все равно — видно, и теперь не придется коровку купить.

В корове семья остро нуждалась. Иван Петрович рассказывал гостям:

— По осени совсем было приглядел я коровенку, да получил письмо от сына Александра. Пять лет таскали парня по тюрьмам и теперь гнали куда-то в ссылку. Поехал я тогда повидаться с ним. Не позволили. «Разрешите, — говорю приставу, — повидаться с сыном». А он мне: «Не разрешаю. Этакую упрямую дубину я загоню, куда Макар телят не гонял». — «На это должно быть указание свыше!» говорю я этому мерзавцу. А он как закричит, как ногами затопает, затрясся весь: «Скажите пожалуйста, меня контролировать вздумал! Есть такое указание министра, папаша: сгноить его в ссылке в Туруханске!» Кричит, слюной брызжет. Я говорю: «Значит, сына моего в Туруханский край направляете?» Пристав прямо озверел. «Вон, — кричит, — отсюда! Допрашиватель явился!» Так и не дал повидаться с Александром. Но мне зато посчастливилось узнать, что парня действительно из тюрьмы в ссылку гонят. И то хорошо — от кандалов отдохнет, товарищей повстречает и снова примется за дело…

Иван Петрович вспомнил что-то, опасливо взглянул на окно и совсем тихо добавил:

— Когда Володя со своим хозяином к воротам подъезжали, кто-то из местных ищеек, должно быть, под окном любопытничал.

Кругляшов в ответ громко заговорил:

— Наше дело, коммивояжеров, нелегкое, скажу я вам, даже опасное, потому что деньги всегда при себе имеем. Правда, наша фирма предоставляет покупателю льготу, дает рассрочку, и все же найти покупателя надо! Да и уговорить его дело нелегкое. В вашем селе мы, конечно, кое-что реализуем. Народ здесь, заимщики, — люди денежные. Зайдем сперва к старшине, Маркину Семену Ильичу. Так, кажется, его зовут? Была бы погода подходящая. — Он слегка подмигнул Ивану Петровичу и своему товарищу: — Сходил бы ты, Леня, поглядел погоду — не было бы завтра дождя.

Он незаметно под столом передал товарищу какую-то блестящую штучку. Володька сразу узнал ее — это был маленький никелированный револьвер. Их была целая коллекция у Унгвицкого. Кудряшов поднялся, надел пальто и вышел во двор.

— Ну, так как же, Иван Петрович, решили корову купить? — обратился к Каурову Кругляшов, когда дверь за товарищем закрылась.

Иван Петрович медленно и тихо произнес:

— Нет, с коровой опять обождать придется. И сапоги Володины плакали…

У Володьки ёкнуло сердце: какой же он наездник в рваных штанах, да еще босой! В горле защекотало, но он все же выдавил из себя:

— Почему же, папа?

Отец перевел глаза на сына:

— Ты у меня смышленый парнишка, с тобой обо всем говорить можно. Так слушай. Про брата своего старшего знаешь? Живет он сейчас там, где лета совсем не бывает, а морозы зимой доходят до шестидесяти градусов. Уехать оттуда он не может — полиция не разрешает. Получил я от него без тебя тут письмо. Пишет Саня, что как приехал он туда, нужна была ему одежка и обувка. Без них хоть совсем пропадай. Купить не мог — денег не было. Взял в долг, а расплачиваться теперь нечем. Лавочник грозится теперь за долг в тюрьму посадить. Вот и все… Ну, а теперь сам, сынок, решай — сапоги тебе купить или брату деньги послать, чтоб его от тюрьмы избавить.

— Надо послать деньги Саше, а я и так обойдусь. Нечего летом в сапогах ноги парить!

Мысль, что Унгвицкий выгонит его из наездников и не будет он скакать на Чорте, обгоняя всех, на миг сжала сердце, но не изменила его решения.

— А если хозяин отнимет Чорта, уйду в табун. Пускай сам лошадей наганивает к сабантую!

— Молодец, сынок! — Иван Петрович подошел сбоку к сыну, стараясь скрыть охватившее его волнение. — Летом босиком ходить — для здоровья даже лучше. А брюки и сатиновую рубашку бабушка тебе уже сшила. Завтра после бани наденешь. А Сане пятьдесят рублей пошлем и напишем, что и твоя в них доля есть, что заработанные твои денежки ему на помощь спешат.

— Папа, а письмо Сани ты мне прочитаешь?

— Прочту, прочту, сынок, только завтра. А сегодня иди уже спать. Намаялся, поди, за день-то?

Долго не мог заснуть Володька. Все чудился ему Саня в одном пиджаке и без сапог на морозе. Вспомнилось, как на перегоне Красноуфимск — Екатеринбург он сам чуть не замерз, лежа в угольной коробке товарного поезда. Наконец он уснул, успокоенный близостью отца, который не даст больше никому его в обиду.

Наутро бабушка ни свет ни заря разбудила братьев. Небольшая курная банька, что стояла во дворе, была жарко натоплена; острый запах дыма щипал ноздри и слезил глаза.

Леонид был на десять лет старше Володьки, и теперь он обращался с ним по-отцовски, — остриг его «под чуб» и принялся драть мочалкой.

Володька, сидя на полу, чтобы дым не ел глаза, ежился, но терпел даже тогда, когда дело дошло до ног, обветренных, черных от въевшейся грязи.

Братья вышли из бани распаренные и лоснящиеся. Володька, с красными, как у гуся, ногами, в новых брюках из чортовой кожи и синей сатиновой рубашке, выглядел именинником.

Отец, сидя у стола, читал какое-то письмо, когда ребята вошли в комнату. Гостей уже не было.

— Ишь, какой он у нас теперь франт! — глядя на ноги сына, сказал Иван Петрович. — Ну как, напарились?

— Напарились. А ты без нас письмо Санино тут читал?

Володька подошел к столу и стал разглядывать большой конверт с казенным штампом.

— Пы-ры-о-ве-ры-ны-о, — быстро зашептал он, наклоняясь над конвертом и показывая пальцем одну букву за другой. Он растерянно перевел глаза на отца, видимо затрудняясь произнести прочитанное слово, и снова склонился над жирными, темными буквами штампа.

— «Проверено», — помог ему Иван Петрович.

— А зачем проверено? — спросил Володька.

— Трудно тебе рассказать все, сынок… Ну да попробую. К хозяину не пора ли тебе итти?

— Нет, рано еще.

— Тогда садись и слушай. Хоть и трудно нам жилось, но все-таки удалось нам послать Александра в большой город учиться. Приходилось и ему туго — он и учился и работал, но решил все же образование получить. Увидел там Саша большую нужду, да не только свою. И сам он гнул спину немало, чтобы добыть деньги на пропитание и учебу, а другие еще хуже жили. Мы тут видим, как помещики и богатые мужики над беднотой измываются, карманы набивают добром, а добро это бедняки им добывают. А в городе на заводах рабочие всю жизнь с малолетства отдают, всё работают, а для кого? Для тех, чей завод. Всюду богатый бедного заставляет на себя работать, да еще над ним же смеется, за малейшую провинность штрафует, о работы выгоняет, вовсе без куска хлеба оставляет. А жаловаться некому: полиция царская, судьи царские — свои люди помещикам, заводчикам да богатым купцам. Царь сам первый помещик, из помещиков помещик… Вот, Володька, какая наша жизнь. Каждый честный человек должен стараться такую подлую жизнь по-справедливому переделать. Старался и наш Саша. Вместе с другими рабочими хотел царя скинуть, а хозяевами всего поставить тех, кто трудится, а не живет чужим трудом. Ради этого дела Александр живет.

Слушает Володька отца. Глаза широко открыты. Никогда не приходило ему в голову, что царь да заводчики и помещики в тяжелой жизни людей виноваты, не думал о том, что можно все переделать.

— Папа, а наш Унгвицкий — тоже ведь помещик?

— То-то, Володя, что помещик. Да еще какой! Ты и сам видишь, сколько на него людей работает, а он только пьет, ест да веселится. Вот ты какой маленький, а он и твоим трудом живет. И ты на него работаешь, и Ахматша, и все слуги, батраки, и рабочие на его приисках.

— Что же ты мне раньше не сказал? Не хочу я на него работать, лучше я буду на тебя, на бабушку, на Сашу работать, чем на него. Он и так богатый.

— Ах ты, малыш, малыш! Рано, видно, тебе все это знать, не, понять тебе многого. Да ведь потому ты на него и работаешь, что другого выхода нет: пока у него в руках все, а у нас с тобой ничего… Ну, хочешь, доскажу про Александра-то, надо тебе уж до конца узнать.

— Доскажи, доскажи…

— Началось все зимой, в 1905 году. Александр взял ружье и пошел с друзьями-товарищами добывать волю трудовому народу. Хорошо дрались они, хорошо свое дело защищали. Долго держались. Да царь велел по ним из пушек стрелять. Много хороших людей тогда побили, похватали. Кого в тюрьму посадили, кого в цепи заковали. Сане нашему цепи достались. Пять лет в кандалах его жандармы держали, а потом из большого города в далекую Сибирь выслали. Вот, смотри: письмо писал он семнадцатого марта 1910 года, а сейчас уже июнь. Стало быть, три месяца письмо к нам шло. Долго…

Володька закрыл глаза, стараясь представить себе дорогу, по которой шло к ним письмо от Сани. Но, кроме ровной снежной пелены, которую рвет разбушевавшаяся вьюга, да бесконечного леса, ничего не видел.

— Зимой холод там такой, что птицы на лету замерзают, — продолжал Иван Петрович.

— А наш Саня без теплой одежи…

Иван Петрович посмотрел на сына:

— Но он не унывает! Послушай, что он пишет: «Я советую самому себе и другим в бурях житейских быть отважным моряком и не падать духом тогда, когда в руках имеется еще доска. Потому что на этой доске тонущему моряку еще выплыть можно. — Иван Петрович перевернул страничку письма. — Сообщи, папа, о Зое, что с ней, в частности ее адрес — хочу ей написать. Также сообщи адрес Леонида. Кстати, пусть-ка Владимир и Ираида что-нибудь мне напишут, чай грамотные!» Вот видишь, сынок, Саня просит, чтобы и ты ему написал, а ты еще и в школу не ходишь… Ну да ничего, осенью будешь учиться — так и напишем. Обо всем напишем. И как ко мне сюда ехал, напишем…

Отец снова перешел к чтению письма:

— «У нас здесь, в Туруханске, холода чертовские. Питаемся частенько струганиной, то-есть сырой мороженой рыбой. Одежду и обувь я забрал в кредит, а платить, признаться, нечем. Пристав края проездом призвал меня и сильно накричал, пообещав выслать еще севернее, верст на шестьдесят, вниз по Енисею. И это он, знаю, сделает. Папа! Я знаю, что тебе это очень трудно, но выручи меня. Мне очень нужно пятьдесят рублей. Займи где-нибудь эти деньги, помоги мне выпутаться. Это все я, папа, пишу серьезно…» Леня, он и о тебе здесь пишет, после прочтешь.

Леонид сидел потупившись:

— Тяжело тебе, отец, с нами. Сане помочь нужно, у него положение безвыходное. Что делать?..

— Ну, уж и загрустил…

Иван Петрович прошелся по комнате и остановился перед сидевшими за столом мальчиками:

— О Сане не беспокойся. Вчера наш Володя принес от хозяина пятнадцать рублей, мои сбережения на корову — двадцать рублей. Это тридцать пять. Кругляшов вчера пообещал дать взаймы пятнадцать. Вот тебе и все пятьдесят. Стало быть, все в порядке.

— Папа, а что «проверено»? — спросил вдруг Володя.

— Ах, милый, я и забыл досказать! Письма-то ссыльных полиция проверяет. Да будет тебе об этом думать, еще придет твое время… Малыш, ты сейчас уходишь, смотри — ничего там не рассказывай про письмо Сани и про все, что видел и слышал дома. Это запомни твердо, не то нам всем… кандалы на всех найдутся.

Володька кивнул головой и пулей вылетел из комнаты, вспомнив, что вчера хозяин наказывал притти как можно раньше. Иван Петрович посмотрел ему вслед: «Жаль мальчонку — с пяти лет пошел по мытарствам. А молодец — настойчивый, любознательный. В обиду себя никому не даст — Аника-воин! Осенью придется взять его из подпасков и отдать в школу. А то вон Саня от него письма ждет, пишет: чай, грамотный».

Только закрылась за Володькой дверь, как к дому отца подъехал урядник волости Козельский и с ним вооруженный ингуш Вагап. Коней оставили у ворот; не заходя в дом, прошли во двор, начали осматривать надворные постройки, заглянули в погреб, пошли к калитке в сад. В это время из дому вышел Кауров. Увидев незваных гостей, он сказал уряднику:

— Что же вы в дом не пройдете?

— А, Иван Петрович! Вот осматриваем твое, имение.

— Да ведь имение-то не мое — арендую вот уже второй год.

— Знаю, знаю, Иван Петрович! Но вы новый здесь человек, знакомиться надо. Времена нонче такие настали, не знаешь человека — в волости начальство ругает: не работаешь, дескать, зря деньги получаешь.

— Да что мы здесь разговорились! Пройдемте в дом, там и побеседуем. Тем временем бабушка самоварчик поставит, чайку в саду, на лоне природы, попьете.

Ингуш Вагап во все время разговора стоял, как столб. Урядник улыбался — и он улыбался. Урядник смеялся — и он гоготал.

— Ну что же, — сказал Козельский, — пойдемте. И чайку испить в саду я непрочь. Так ведь, Вагап? — обратился он к ингушу.

— Моя чай любит, чай пить будем.

Вошли в комнату. Иван Петрович усадил «гостей»:

— Я сейчас, вы уж посидите минутку одни. Распоряжусь насчет самоварчика.

Иван Петрович вышел на кухню.

Урядник, пользуясь отсутствием хозяина, как бы прохаживаясь по комнате заглянул через окно в сад, потом во двор, приоткрыл дверь в соседнюю комнату, заглянул мимоходом в платяной шкаф, остановился у этажерки с книгами и начал рассматривать корешки.

Вагап сидел, как сыч, устремив глаза на кухонную дверь и навострив уши ищейки.

Иван Петрович, выйдя на кухню, сказал бабушке о самоваре, а сам стал наблюдать в замочную скважину, чем занимаются «гости». Он дал полицейскому насмотреться, и как только урядник, прочитав корешки, взялся за книгу, Иван Петрович открыл дверь и вошел в комнату как ни в чем не бывало.

Вагап, как бы давая сигнал уряднику, загоготал, закашлял, запритопывал ногой.

— Что, господин Козельский, библиотекой моей интересуетесь? — спросил Иван Петрович. — Бедна моя библиотека, к моему стыду. Я ведь почти тридцать лет учителем был, да вот судьба так сложилась — все потерял, жену схоронил, вот теперь и маюсь один со старыми да с малыми.

— Слыхал-с, слыхал-с, Иван Петрович. С кем в жизни не случается! Такие времена пошли, кому что выпадет. А вот мне с женой-то горе — все пилит да пилит. Дома совсем не бываю — то в волости, то еще какие дела неотложные. Нам, служилым людям, и с семьей-то горе. А вот Вагап у меня холостой, оставил где-то там, на Кавказе, в сакле, свою княгиню. Мне ведь их недавно прислали — десять конных, для порядку. Народ уж больно ретивый стал в Тютнярах, а ингуши — они народ служивый, исполнительный, и нагайки-то у них самодельные, как змеи. Так, что ли, Вагап?

Вагап снова загоготал, помахал нагайкой над головой и засунул ее за кавказский с набором пояс.

— Чем могу служить, господин Козельский? Ведь вы не случайно пожаловали ко мне? — спросил Иван Петрович.

— Откровенно говоря, судьба привела меня посетить ваш дом. Честь имею ближе с вами познакомиться. Хвалят вас люди: хороший, говорят, человек. А вторая виновница моего посещения — жена. Она меня еще с утра стала гнать к вам. К вам, Иван Петрович, говорят, гости приехали, коммивояжеры по продаже швейных машин. Старшина Семен Ильич Маркин рассказал, что он для обеих дочерей машины у них закупил в рассрочку и якобы уже завтра со станции Аргаяш им машины привезут. Вот меня моя благоверная и погнала: поезжай да поезжай, закупи машину в рассрочку. Как вы думаете, Иван Петрович, выйдет что у меня?

— Правильно, ко мне приезжали двое знакомых по Екатеринбургу — господин Кудряшов и господин Кругляшов. Большие специалисты, много лет работают в солидной фирме, пользуются большим авторитетом, оба милые, интеллигентные люди, с нуждой человека всегда считаются. Я более чем уверен, что у вас все благополучно произойдет с покупкой швейной машины. Притом это в их же интересах — как можно больше продать машин, так как они работают на процентах. Но вот их сейчас нет, они по селу где-то ходят, а потом, говорили, проедут сегодня вечером на станцию Аргаяш, завтра утром привезут машины и будут сразу раздавать по договорам. Значит, вам сегодня увидаться не придется с ними. Прошу пожаловать завтра. Я им скажу, что были вы и интересуетесь покупкой машины в рассрочку. Я вам посодействую.

Урядник поблагодарил и сделал вид, что очень доволен.

Бабушка сообщила, что самовар готов, и пригласила чай пить в сад.

— А что, эта преклонная старушка не мамаша ли будет ваша, Иван Петрович? — спросил урядник.

Ответила бабушка сама:

— Мать я ему, мать!

— Сколько же вам лет… простите, не знаю, как вас звать-величать?

— Зовут меня Агапия Алексеевна, а насчет годков пора уж и забывать — не так давно стукнуло семьдесят семь годков, пошел семьдесят восьмой. Еще в 1862 году, по указу его величества государя Александра Николаевича Всероссийского, с покойничком моим мужем Петром получили волю. Из крепостных, значит, вышли, — почему-то решила сообщить бабка.

— Будем же знакомы, будем знакомы… — Урядник перегнулся кренделем и подал свою мохнатую, как у медведя, руку бабушке.

Вагап стоял, как столб, готовый по первому знаку начальства огреть почтенную старушку своей змеиной плеткой.

Придя в сад, урядник не сразу сел к столу. Он сказал:

— Разрешите, Иван Петрович, полюбоваться вашим садом?

Не получив ответа, пошел по саду. Вагап — за ним.

Сад был небольшой, но тенистый: старые акации, рябина, вишня, береза, тополи с двух сторон зеленью своей прикрывали дом.

Проходя мимо ближних к воротам окон, Вагап подтолкнул урядника под бок, махнул рукой с плеткой в сторону окон и сказал: «Акошка». Потом оглянулся — сзади шел Иван Петрович и наблюдал обоих ищеек.

Урядник жестом указал Вагапу на куст и сказал:

— А какой куст сирени!

В голосе слышалась уже нескрываемая злость: зелень плотно закрывала передний фасад дома и очень затрудняла подслушивание и подглядывание. Для Ивана Петровича было уже все ясно. Он уже знал, что подслушивал под окном Вагап. Это его заметил Володька, когда он перескакивал через палисадник. «Ладно, — подумал он, — я вам устрою удобство. Палисадник в высоту надстрою, обтяну колючей проволокой, а на ночь в сад буду выпускать собаку Бибика, уральского волкодава. Он вас отвадит!»

Урядник дошел до конца сада:

— Да, прекрасный сад, Иван Петрович. Какие богатые кусты сирени! А вишня — это же роскошь! Пить чаек с вишневым вареньем в этом роскошном саду…

— Роскошного в саду ничего нет, — сказал Кауров, когда все уже сидели за столом. — Вот эти деревья только год как начали выправляться. Когда я въехал в этот дом, деревья были обломаны, сад запущенный. Да и сейчас мальчишки с улицы забираются, портят деревья. Вот договорился с соседом-плотником, он обещал помочь надстроить забор вокруг сада и обтянуть колючей проволокой.

Иван Петрович испытующе посмотрел на урядника.

— М-мда, этих пострелов не удержишь и надстройкой, все равно лазить будут. Лучше уж подкараулить хищника, поймать, снять штаны да голую-то и напарить крапивой, чтобы он неделю сидеть не мог, — сказал урядник, будучи уже не в силах скрыть свою злость.

Чаепитие стало неприятным. Урядник пил чай из блюдца, дул, обжигался и сердился как бы на горячий чай.

Вагап же был в отличном настроении. Он пил чай с жадностью, закусывал картофельной ватрушкой, и бабушка едва успевала наливать ему. Вагап выпил пять стаканов чаю, расстегнул свою черкеску, готовясь, видимо, выпить еще не менее пяти. Он даже нагайку снял с руки, положил на край стола и сказал:

— Бабушка, еще, пожалуйста, стаканчик… Ай, хороша чай, а какой дух, такой Кавказе нет! — Он обтер рукавом черкески потное лицо.

Урядник строго одернул Вагапа:

— Ты что распоясался, как гость?.. Так и к службе относятся они. Покажи им чай — всё променяют и службу забудут. Горе мне с ними, грех один!

Урядник допил чай из блюдца и стакан поставил на него вверх дном.

Вагап было осекся, но налитый бабкой шестой стакан взял и торопливо выпил, стараясь не глядеть на урядника.

Урядник ёрзал на садовой скамейке, не находил слов. Разговор не вязался. Иван Петрович спросил:

— Что, господин Козельский, большую семью имеете, дети есть?

Урядник недовольно ответил:

— Ну ее, семью эту, — горе одно… Ну, кончай чаевничать! — прикрикнул он резко на Вагапа, вышел из-за стола и пошел по саду.

— Там, господин Козельский, выхода на улицу нет — надо через двор, — сказал Иван Петрович.

Урядник круто повернулся, холодно пожал руку Каурову и направился через двор к лошадям, стоявшим за воротами. Вагап бежал сзади, на ходу запахивая черкеску, застегивая пояс. Нагайку он взял в зубы и тащил ее, как собака поноску.

За воротами Иван Петрович спросил у урядника:

— Завтра, господин Козельский, пожалуете к нам утречком насчет швейной машины?

Урядник опомнился:

— Да-да, буду обязательно!

Он неуклюже взгромоздился на коня, зло огрел его нагайкой и быстро поскакал. Вагап, отчаянный наездник, лихо полетел следом.

Иван Петрович горько рассмеялся и пробормотал про себя: «Вот они, представители власти, глаза и уши самодержавной России! Вот на каких держится трон!»

Иван Петрович вошел в дом, позвал Леонида, рассказал ему подробно о посещении урядника.

— Так вот что, Леня, — сказал он: — чтобы узнать, правда ли, что жена урядника имеет желание приобрести швейную машину и осведомлена ли она о приезде к нам коммивояжеров, сходи-ка в дом урядника. Если застанешь его дома, скажи, что тебя папа прислал узнать, какую им оставить швейную машину — ручную или ножную. Постарайся говорить это в присутствии его жены и наблюдай, какое произведет на нее впечатление твое сообщение. А если урядника нет дома, то постарайся увидеться с его женой. Скажи ей, что у нас был господин Козельский, посланный ею за швейной машиной. Кстати, посмотри, может быть у них машина есть. Да будь осторожен.

Получилось так, как и предполагал Иван Петрович.

Когда пришел Леонид, урядника дома не было. Леонид рассказал его жене коротенько историю с покупкой машины.

— На что мне вторая, — вскричала она, — когда я не так давно купила! Это он, прокислый селедочник, комедии по дворам ломает, чаи вынюхивает. Вот приедет, я ему задам машину, он у меня долго помнить будет!

Леонид смеялся и показывал в лицах, как расходилась урядничиха.

Утром приехали коммивояжеры. На двух подводах привезли ящики, в которых были упакованы швейные машины. Ящики раскупоривали Кудряшов, Кругляшов, Иван Петрович, Леонид и даже Володька, пришедший после тренировки лошадей.

Две машины были выданы по договору старшине Маркину в тот же день. Вечером, когда дома оставались только Кауров с гостями, два ящика больших и три маленьких были нераскупоренными запрятаны в подземелье. В них было то, для чего и приезжали гости к Каурову.