Два дня и две ночи уже прожили мальчики у добрых стариков, друзей Максимыча.

Утром просыпались обновленные, веселые, точно под родительским кровом ночевали.

— Ну, ребятишки, как поспалось? — спросил Иван Васильевич наутро третьего дня.

Накануне Володя весь вечер рассказывал старикам о своей жизни, все, что знал о родителях. Бабка не раз всплакнула при рассказе, а Иван Васильевич стал в шутку называть ребят крамольниками.

Старушка надумала с ребятами в церковь сходить, богу помолиться — невпример Ивану Васильевичу, она была богомольна.

Ребята отговаривались: надо-де к адвокату сходить — не нашлись ли какие следы.

Грише церковная служба и в монастыре досмерти надоела, а Володька вовсе не был приучен к молитвам. На карусель, куда ни шло, пошли бы, а церковь — она только старухам и нужна.

Был последний день 1909 года. Володьке исполнилось семь лет и шесть месяцев.

С самого утра начали втроем собираться в адвокатский дом, поздравлять с Новым годом — вполне благовидный предлог для посещения, а там Иван Васильевич надеялся получить какие-нибудь сведения о Володиных родителях.

Вошли в дом. Снова встретились с прислугой, которая их сразу спросила:

— Никак, родственника разыскали?

— Им все родня, кто приютит да приголубит, — сказал Иван Васильевич. — Пришли с Новым годом поздравить, просим доложить.

— Барыня дома, а барин еще вчера на охоту уехал. Пойду доложу.

Вышла барыня.

— С Новым годом! — поздравили ее.

— Спасибо, вас также. Вчера вас муж ждал и просил передать, что он кое-что узнал в управлении екатеринбургского пристава. Отец мальчика переведен из-под надзора на вольное поселение в челябинское управление пристава. Находятся ли его родители в Мехонской волости — неизвестно. Нужно поехать туда и узнать лично.

Иван Васильевич задал еще несколько вопросов, поблагодарил за сообщение, и все распрощались.

— Ну, казаки, — сказал Иван Васильевич, когда они вышли из дома, — следы найдены, а по следам доберемся и до родных.

Володьку охватило страшное нетерпение. Ему казалось, что где-то близко его ждут мать и отец и нужно поскорей, сейчас же к ним ехать.

Вечером, когда улеглись спать, он стал уговаривать Гришу завтра же поехать по найденным следам. Гриша сказал, что нужно посоветоваться с Иваном Васильевичем; как он скажет, так и действовать. А Иван Васильевич уже принял решение и утром сообщил о нем ребятам:

— Мы со старухой порешили так: вы останетесь дома с ней за хозяев, а я сегодня с шадринскими извозчиками выеду в Мехонскую волость разыскивать Володькиных родителей. А как найду, так сразу за вами. Вам же ехать нельзя в такой мороз — носы обморозите.

Пришлось согласиться. Иван Васильевич отправился в путь один, а мальчики остались на хозяйстве со старухой.

Больше всего времени Володька проводил в кухне около Пелагеи Онуфриевны: то картошку чистит, то молотым кирпичом оттирает ложки, вилки, кастрюльки. Весь кухонный инвентарь блестел по-парадному. За это Володьке попадал первый блин или лепешка, и Онуфриевна называла его своим главным помощником.

Вечерами Пелагея Онуфриевна садилась в кухне около плиты на скамейку, надевала очки и брала вязанье, до которого была большая охотница. Володька тут же усаживался на маленькую скамеечку, на которую Пелагея Онуфриевна ставила ноги, когда они у нее болели к непогоде.

Усевшись поудобнее, некоторое время молчали, только бабка что-то шептала — должно быть, петли считала. Володька терпеливо ждал, когда она кончит это причудливое шептанье.

— Ну и вот… — наконец говорила Пелагея Онуфриевна. — О чем я хотела рассказать тебе сегодня, а? Да, про атамана-разбойника. А может быть, он и не разбойник был…

Значит, после того как главного атамана Пугачева казнили в Москве, появился новый атаман, который завладел всей рекой Чусовой — такая река у нас тут есть недалече. Вот я говорю, завладел он этой рекой Чусовой, владел он ею мудро. Был он неуловимый: сколько за ним ни гонялись — войска ли, полиция ли, — никогда следов не находили. Кто говорил, что он был из басурман — башкир ли, татарин ли, а кто говорил — из беглых казаков.

— А из каких казаков? Не из кубанских? — спрашивал Володька.

— А кто его знает, из каких он был, только толком его никто не видал — он был невидимка.

— Как же это — невидимка? — снова спрашивал Володька.

— Постой, не перебивай. Я вот и говорю, для кого он был невидимка, а для кого и видимка. Вот весной погонят по реке господского да казенного леса, так до места всегда приходит меньшая половина — большая половина леса исчезает неизвестно куда. И охрану господа посылали и десятников своих ставили — все равно нет и нет половины леса. И не тонул, говорят сплавщики. Допрос полиция ведет, розыски по всему берегу реки делают. По Чусовой деревень много, обыщут все — и нет и нет.

Вот везут бывало с приисков драгоценные камни — изумруды да аметисты. Охрана большая, приказчик с ними, мешок с драгоценными камнями, припечатанный на десять сургучных печатей, — все как надо, как положено. Привезут этот мешок прямо в горную управу. Господа инженеры, комиссия полная соберется, проверят печати — все десять на месте в полном порядке. Вскроют всей комиссией мешок, а в мешке вместо драгоценных камней простые гали да кирпичи. Все диву давались. Опять допросы да следствия — никакого толку. Махнут рукой господа, охрану да десятника на каторгу сошлют — и всему делу конец.

Вот повезли однажды золото с приисков, тоже в управу горную. Охрана четыре человека, и взрослый сын господский поехал сам. Все с оружием, леворверами, сидят, а кошевка закрытая, кибиткой. Сзади, на второй подводе, еще пять человек охраны, вот едут лесом. Дорога зимняя, в сторону не сойдешь — снег по пояс. Вдруг видят — на дороге стоит крытая господская кибитка. Подъехали, спрашивают, что случилось. Выскочил господский-то сынок — и к кибитке. Видит — коренная лошадь лежит на снегу, на дороге, около нее кучер возится, поднимает ее, а она не встает. Рядом барин прохаживается в тулупе с енотовым воротником и в бобровой шапке. А в кибитке сидит хорошенькая-прехорошенькая барышня. Сынок-то господский на нее прямо загляделся. Спрашивает, что такое случилось. А барин-то и говорит: «Вот дочка из Питера в гости приезжала. Повез ее до города, а оттуда прямо поедет в Питер. Да вот коренная-то что-то занемогла, не встает, а на одной не поедешь. Приходится ждать — может быть, отлежится. Дочка мерзнуть начала, и дело уже к вечеру, хотя и до города осталось недалеко, пустяки какие-то… А вы что, тоже в город едете?» спрашивает барин у господского-то сынка. А тот все время на барышню глаза таращит, да и говорит: «В город едем, и если барышня согласится и ваша милость на это будет, я могу довезти ее до города и завезу куда прикажете — в гостиницу или к знакомым». А барин спрашивает свою дочку: «Как ты, Надя, на это смотришь?» — «Я не знаю, папа, как ты мне посоветуешь, — сказала эта самая Надя. — Но уж у меня сильно ноги замерзли и сама промерзать начинаю». — «Что ж, коль промерзла, будем просить господина. Не откажемся от вашей любезности, — обратился он к господскому сынку. — Довезите вы уж, пожалуйста, ее до города, завезите в гостиницу, что на Покровском проспекте. Там нас знают, да и ее знают, устроят и отогреют до моего приезда. А вы уж к нам заходите, милости просим, не гнушайтесь. Дочь проживет в городе дней пять-шесть».

Господский сынок так и заалел от радости, что такую кралю ему доверили. Сам помог ей перейти в свою кибитку, одного из охранников посадил на заднюю подводу, чтобы место для барышни около себя освободить.

Обтоптали снег стороной, чтобы можно было объехать баринову-то кибитку, а когда проезжать стали, барин крикнул: «Надюша, с богом! Я скоро, не замедлю».

Вот они и поехали в город. Приехали — совсем темно. Кучер остановился около гостиницы, где ему наказано было, и крикнул: «Ну, барин, приехали!» А в кибитке молчание, только слышит храп. Ну, думает, хороша охрана, да и барин хорош — все уснули. С другой подводы подходит охранник, спрашивает: «Что стали?» — «Да вот барышню тут высаживать надо, а они всё спят, не докричусь». Тут охранник откинул полог от кибитки, смотрят — спят охранники, спит господский сынок, а барышни да мешков с золотом и платиной нет, исчезла она невидимкой со всем этим богатством. Подняли шум, разбудили охрану и господского сына, а они все как пьяные. Спрашивать их начали, полиция, жандармы тут сразу же явились. Пока одного допрашивали, другие снова засыпали. Такой на них сон напал, что неделю после этого всё они спали.

— А куда же девалась барышня? — спросил Володька.

— А туда и девалась, откуда взялась. Это сам атаман был невидимка, — сказала бабка. Сняла очки со лба, положила вязанье в сторону. — Ну, а нам с тобой пора спать ложиться. Смотри-ка, как сапожных-то дел мастер на печке храпача задает! Лезь к нему да припаривайся взапуски.

«Сапожных дел мастером» прозвал Гришу Иван Васильевич. И хотя сапожное дело еще не очень давалось ему, Гриша старался к приезду старика что-нибудь смастерить.

Володька полез на печь, лег рядом с Гришей и долго не мог заснуть — все думал: а куда же исчезла барышня из кибитки? Почему она невидимка?

…Всю ночь шел снег, к утру его нападало до окон.

Когда друзья проснулись, бабка сказала:

— Подымайтесь скорее! Как позавтракаем, все пойдем снег во дворе убирать.

Пелагея Онуфриевна дом и двор свой содержала а образцовом порядке. Особая чистота соблюдалась в бане. Приятно вспомнить уральскую домашнюю баню — лечебницу от всех болезней.

Ребята деревянными скребками сгоняли снег к воротам, а бабка большой деревянной лопатой выбрасывала его за ворота. И делала она это с необычайной ловкостью — никто бы не сказал, глядя на нее, что ей шестьдесят пять лет.

У ворот образовалась большая гора снега. Ребятам пришла в голову мысль построить ледяную горку для катанья. Пелагея Онуфриевна охотно согласилась помочь ребятам: им, кубанцам, еще не приходилось заниматься этим увлекательным делом.

К концу дня у забора была сооружена большая горка, покатой стороной обращенная к дороге. Бабка полила горку, да как-то по-особенному — воду лила через веник.

В этот вечер она уже не сказывала сказки, да и у ребят не было желания слушать: за день они наработались, намерзлись. Как только поужинали, влезли на печку и вскоре уже спали крепким сном.

Пелагея Онуфриевна ранним утром проснулась и первым делом опять полила горку. Горка была уже не снежной, а ледяной глыбой, блестевшей на солнце. После каждого ведра воды она становилась все более прозрачной и блестящей. Уральский мороз ее моментально схватывал.

Мальчики еще лежали на печке — трудно было расстаться со сном, — когда бабка с шумом вошла в кухню. Погремев пустыми ведрами, она громко заговорила с котом, который, сидя на краю печки, умывался лапой:

— Не с той стороны замываешь, рыжий, не в ту сторону поехал Васильич-то…

Кот, как бы поняв свою ошибку, начал с другой стороны умываться.

— Замывай другой лапой… Ну вот, теперь и ладно. Буди-ка вон лучше казаков — гора поспела, кататься можно.

Ребята, как по команде, оба разом вскочили.

— Правда готова? — с радостью спросил Володька.

Как же не радоваться, когда он в жизни ни разу с ледяной горы не катался! На Кубани зима совсем незаметная: не успеет снег выпасть, как тотчас же тает.

Завтрак прошел в нетерпеливом ожидании, даже и есть не хотелось — скорей на гору, кататься! Но бабка решительно заявила:

— Пока не съедена будет каша с тарелки, нет никакой горы.

В глазах бабки тоже светилось оживление, и видно было, что и ей не терпится пойти с ребятами во двор. Но она молча ждала, пока ребята наспех проглотят всю кашу, и тогда скомандовала:

— Ну, теплей одевайтесь, и пошли!

— А вы, бабушка, тоже пойдете с нами на гору? — спросил Володька.

— А что ж, тоже пойду на гору. Да и кататься буду. Что тебе, тесно будет на горе, что ли?

— Нет, не тесно. А я… я… — Володька опешил, не зная, что еще сказать.

Вышли во двор с шумом. Даже дворовая Жучка, сидевшая в своей будке, выскочила и залаяла, сама не зная на кого.

— Ну, запустолаяла! Не видишь, что ли, гору обновлять идем, кататься… Спусти-ка, Гриша, пустобреху-то, пусть идет с нами, — сказала Пелагея Онуфриевна.

Она взяла с крыши сенцев три обледенелых с одной стороны дощечки; две подала мальчикам, одну взяла себе, и все гурьбой вышли за ворота.

— Ну, господи благослови! — сказала бабка, села на дощечку и с шумом покатилась с горы.

За ней вдогонку покатился Гриша, за ним Володька. Шум, крик и лай Жучки наполнили молчаливую улицу. Люди, проходившие по улице, невольно останавливались и, смеясь, смотрели на гору и бабку, которая, забыв свои годы, взапуски с детьми бежала к горе.

— Ну, умаяли вы меня. Теперь, наверное, всю неделю придется натираться.

Бабка махнула рукой и, прихрамывая, веселая, пошла в дом.

Она дважды выходила, звала детей обедать, но дозваться не могла. Ребята согласны были не обедать, не ужинать, только бы кататься с горки.

В этот день Пелагея Онуфриевна едва угомонила ребят. Возбужденные и усталые, они были сами не свои.

На пятый день со дня отъезда, рано утром, с попутными обозниками вернулся Иван Васильевич.

Друзья сидели уже за завтраком, а бабка лежала на печи: заболело у нее как-то все сразу — ноги, руки, поясница.

— Ну, как вы тут поживали, хозяева? — спросил Иван Васильевич у ребят.

— Хорошо. Мы гору ледяную сделали вместе и все втроем катались, да вот Пелагея Онуфриевна заболела с катанки-то, лежит теперь на печке, — доложил обо всем Володька.

Тут Иван Васильевич развел руками:

— Онуфриевна, и ты с горы каталась?

— Ох, каталась! Да еще как каталась — взапуски! Вот и лежу второй день. Спасибо, дохтора-то свои, натирают — кто спину, кто ноги — раза по два в день. Сегодня уже полегчало.

— Ну, небось, вся улица приходила смотреть? Насмешила, наверное, всех соседей…

— Ну уж, и насмешила… А как съездил, Васильевич? — спросила бабка, намереваясь слезть с печки.

— Ты уж лежи, не подымайся, лечить тебя будем все вместе сегодня… Съездил я хорошо, да только вестей хороших не привез. Вот, казаки, нашел я Мехонскую волость, нашел дом, в котором жили твои родители, Володя.

— И папа, и мама, и все? — нетерпеливо спросил Володька.

— Все не все, а вот осенью, еще в сентябре, в прошлом году, они уехали, как и говорила барыня. Переписали их на челябинского пристава, а где они поселились, никто не знает. Видимо, знает один челябинский пристав. Ну, не унывай, братец, — он погладил Володьку по голове, — мы и до пристава доберемся. Все равно разыщем твоих родителей.

— И мама поехала вместе? — почему-то спросил Володька.

— А как же, стало быть вместе.

Но Иван Васильевич уже знал, что Володина мать второй год как умерла. Сказать об этом мальчику он не решился: кто знает, сколько еще времени пройдет, пока он найдет своих, а к тому времени, может быть, он легче перенесет тяжелую потерю.

Иван Васильевич заговорил снова о ледяной горке: он ее сейчас видел, осмотрел и нашел очень хорошей, только надо поливать водой каждый день, чтобы ее хватило до масленой.

— Мы тогда еще покатаемся на лошадках. Да еще на каких — с колокольчиками на дуге! Мы с Володей будем за кучеров, а вас с бабкой в кузовок посадим, Григорий. Так я говорю, бабка? — Он подмигнул ей без улыбки.

Пелагея Онуфриевна и без того уже поняла, что в семье у Володи какая-то беда.

Володька почувствовал что-то неладное. Он ничего не понял, но ему неудержимо захотелось к матери и отцу.

От завтрака Иван Васильевич отказался, сообщив, что со знакомыми извозчиками они заехали в харчевню, выпили с дорожки и позавтракали.

— Ну, Григорий, сапожными делами заниматься сегодня не будем. Володе поговорить не с кем — бабка на отдыхе. Так мы пойдем сейчас сначала гору польем водой, потом баню затопим, воды в нее наносим. А тем временем гора захрястнет, мы перед банькой-то все и покатаемся.

— И вы будете кататься? — спросил Володька.

— А как же! Раз бабка каталась, а мне что, запрет вышел, что ли? Мы еще около горы карусель ледяную смастерим, вот тогда прокатимся! Катался ты, Володя, на ледяной карусели?

— На карусели на коне катались мы с Гришей, а на ледяной карусели не катался и не видал ее никогда.

— Вот и увидишь, и покатаемся. Ну, пошли.

Иван Васильевич старался казаться веселым, чтобы Володя ничего не заподозрил. Но мальчик чувствовал недоброе.

Вечером после бани на печке Володя стал уговаривать Гришу:

— Поедем в Челябинск к приставу, он нам все скажет.

— Нет, подождем, Володя, ехать, — отвечал Гриша. — Переждем зиму, будет теплее — значит, и нам веселее будет. Да нам самим к приставу и показаться нельзя — полицейские, наверно, везде сообщили о нас. Как мы к нему покажемся, так он нас заметет в клоповник и отправит на Кубань, откуда убежали. Понял? Нас пока не гонят из тепла и кормят досыта. Как время выйдет, Иван Васильевич сам нам скажет, присоветует да поможет.

С простыми доводами Гриши Володька согласился и внешне как будто успокоился, но на самом деле спокоен не был. Каждую ночь он видел во сне свою мать. Проснувшись, он подолгу лежал, вспоминая сон, и одинокие слезы расплывались по подушке…

Вот и масленая неделя подошла. Все ямщики были поставлены на ноги. Они едва успевали запрягать отдохнувших и выпрягать уставших лошадей. На ямских дворах устанавливались очередь и особая, праздничная такса: за час катанья по городу и за город на одной лошади в запряжке один рубль, на паре — два рубля, на лихой тройке с колокольцами — три рубля.

Таков уральский обычай: каждый считал своим долгом на масленой неделе покататься на лошадях по Покровскому и Главному проспектам города. В эти дни катающимися и гуляющими были запружены две главные улицы, которые теперь назывались Главная Потоптуха и Покровская Потоптуха. Из деревень, прилегающих к городу, специально приезжала молодежь походить по этим «потоптухам». Неимоверное количество уничтожалось в эти дни семечек и кедровых орехов — от скорлупы снег на тротуаре покрывался серо-бурым покровом.

Особенно шумно проходил последний день масленицы — «прощеное воскресенье». С утра улицы были забиты катающимися. Лошади и упряжки украшались самодельными цветами, лентами; кучера в красных опоясках и бобровых шапках, с красным бантом или цветком на груди восседали гордо на облучках, лихо управляя лошадьми. И весь этот живой поток сомкнутым кольцом в течение всего дня двигался по двум проспектам. В этот день даже известные своей бедностью студенты большими компаниями вскладчину нанимали тройку; после долгих споров с кучерами они помогали выкатить сани на улицу, и с песнями, гиканьем вся эта веселая ватага вливалась в общий поток. Много можно было видеть ряженых. Смешно разодетые парни сидели верхом на запряженных лошадях, лицом к хвосту, и, наигрывая на гармошке или балалайке, развлекали публику всякими прибаутками. В течение всего дня не прекращался неимоверный шум, в котором смешивались все звуки: песни, завывание гармошек разных тонов, удалая «сербиянка», «уральская походная», крики, визг, хохот, ржанье лошадей, звон колокольцев, треск барабанов, подсвистывание пьяных ямщиков, драки на ямских дворах из-за лошадей…

Блины, пряженики, оладьи в эти масленые дни поедались тысячами в харчевнях, обжорках или прямо на базаре, на улице. Жаровни на горячих угольях стояли под открытым небом при сорокаградусном морозе. Проходящий покупал блин, брал его прямо рукой с горячей сковороды, макал в общую чашку со сметаной или патокой и шел дальше.

— Эй, блины с имбирем начиненные! Оладьи с медом испеченные! Подходи, успевай, настали дни прощеные! — охрипшими голосами наперебой зазывали торговки.

Вечером, когда во всех церквах звонили к вечерне, людской поток редел, шум становился глуше и иного тона: теперь преобладал пьяный крик и совсем уж нестройное пение.

Иван Васильевич прокатил ребят на паре: знакомый ямщик повез их за город до селения Уктуса. Только бабка одна не каталась — решила больше не грешить.

…Уже со следующего дня уральская зима стала менять свой облик: днем солнышко стало подогревать; воробьи, рассевшись на заборе, грелись на солнышке и веселее чирикали; голуби разговаривали со своими подружками.

Володька снова начал уговаривать Гришу поехать в Челябинск. Иван Васильевич заметил эти тайные беседы ребят.

— Не терпится вам, не хотите вместе с нами пасху встретить? — с сожалением сказал он. — Тогда совсем тепло будет, весна, каждый кустик ночевать пустит. Ну что ж, коли в поход собрались, дам вам письмо к знакомому в Челябинск, там вы у него остановитесь. Он сам и в управление пристава сходит, разузнает адрес родителей.

На общем совете решили, что в первый погожий день ребята отправятся в путь.

Проводы начались накануне намеченного дня. Бабке жаль было расставаться с детьми, особенно с младшим, Володькой, к которому она крепко привязалась. У Ивана Васильевича же была особая дружба с Гришей.

— Довезешь Володю до места, до родителей, вертайся, Гриша, к нам. Выучу ремеслу, будешь нам за сына.

Гриша не почувствовал ни радости, ни благодарности к старикам за желание его усыновить. Он был им благодарен лишь за временный приют, а в большем он не нуждался. Он, сын неизвестных родителей, Григорий Григорьевич Ткаченко, — вольная птица. Он в житейском море плавает и пристанища себе постоянного не ищет.

На предложение Ивана Васильевича он ответил просто:

— Нет, мне скучно будет у вас, не усижу. Я пробовал жить у хозяина еще на Кубани, но не мог, уехал от него в Армавир. Так и вас оставлю, уеду.

— Значит, не хочешь обманывать стариков? Это справедливо. А мы со старухой думали, что ты ручной будешь, а ты, видимо, все в лес глядишь? Жаль, конечно, парнишка ты толковый, смышленость у тебя большая. Смотри, Григорий, не ошибись, как бы с грехом в жизни не спознаться, а тогда уж капут… Вот Володька, может быть, до рук доберется. Разве и ты там с ним вместе пристроишься? Ну, дай бог удачи!..

Вечерним поездом друзья поехали в Челябинск.

Иван Васильевич и Пелагея Онуфриевна усадили их в поезд, дали с собой пищу на дорогу и письмо в Челябинск — к приятелю Ивана Васильевича, слесарю Захарову.