Наступил рассвет.

Гришу и Володьку разбудил станционный сторож.

— Эй, вы, Ивановы гости, вставайте, пол подмести надо — кругом вас обмел, а под вами сор. Скоро начальник придет, ругаться будет.

За ночь ребята согрелись, выспались около печки. Вот они и в Екатеринбурге. К чему стремились, того и достигли. А дальше что?

Гриша обратился к станционному сторожу:

— Где здесь Вторая Загородная, дом номер восемь?

Этот адрес был написан на конверте письма Максимыча.

Сторож подумал маленько и сказал:

— Вторая Загородная — это на другом краю города. Выйдете отсюда и прямо идите в город через лесок. Когда дойдете до Аравайских казарм, спросите, где Вторая Загородная — там уже недалеко.

Друзья взяли мешочек — кусок хлеба в нем уже оттаял — и вышли из станции. Бодрое екатеринбургское утро сразу освежило их.

Морозный воздух не шелохнется; пар, выходящий изо рта, тотчас же застывает, и кажется, это он пощипывает кончик носа. Недалеко от станции — редкий лес; сосны снизу доверху покрыты куржаком.

Вышли на дорожку и зашагали к городу. Вскоре прошли городскую заставу — два высоких каменных столба с гербами наверху.

Вот и казармы. У будки — часовой. Решили у него спросить:

— Где здесь Вторая Загородная, дом номер восемь?

Солдат, притопывая каблуками, вытанцовывал везде одинаковый танец мороза.

— Вон, прямо, — махнул он рукой куда-то в пространство. — Пройдете мост, повернете налево — там спросите. Проходите!

Не совсем поняв, куда их направили, ребята пошли прямо по улице. Действительно, вскоре показался мост через реку. По первой улице повернули налево и по ней дошли до Второй Загородной. Вот и дом 8 — деревянный, перед фасадом палисадник, несколько кустов низкорослой северной акации. Ворота высокие, большие, кругом дома — забор, а сзади — надворные постройки. Максимыч говорил, что сапожник Лагунов Иван Васильевич живет по-хозяйски.

Подошли к воротам. Невольно забилось сердце: каков-то будет прием? Володька даже грязной варежкой под носом вытер.

Гриша сначала тихонько, потом посильней подергал за висящую проволоку от звонка.

Во дворе залаяла собака.

Володька вспомнил Собика. Эта собака яростно лает — должно быть, куцая, без хвоста.

Вскоре во дворе послышались шаги и хруст снега.

— Кто там в такую рань колокольцем базлает? — послышался старушечий голос.

— Откройте, бабушка, это мы, приехали с Кубани с письмом Максимыча — Лагунову Ивану Васильевичу, — ответил Гриша, придавая голосу строгость и внушительность.

Старуха загремела запорами ворот. Открыв ворота и увидев детей, она отшатнулась. Видно, ребята с вечера не столько отмыли, сколько размазали грязь по лицам.

— Ой, вскрикнула старушка, — да откуда вы такие окаяшки? Нет Лагунова дома, в деревню уехал. Через три дня будет — вот при нем и приходите, — захлопнула ворота и закрыла засов.

— Бабушка, мы же приехали! — в один голос крикнули ребята. — Как же нам быть?

Ответа уже не последовало.

— Вот это встретили… — сказал Гриша, глядя на друга, который как-то съежился, но слёз не лил — жизнь его уже кое-чему научила.

Володя посмотрел вопросительно на Гришу.

— Коли волки в деревне не задерут Лагунова, через три дня будет, — сказал Гриша. — Пошли, Володя, ну ее, старуху!

Началась «научная экскурсия» по городу Екатеринбургу. Днем проводили время на базаре, два раза даже на карусели катались — Гриша четыре раза был крутильщиком. Ходили по городу, заглядывали в окна магазинов, домов. Стояли рождественские праздники, вечером в окнах мелькали зажженные свечи на елках. Володька никогда таких елок не видал, ему все было в диковину.

Ночевали в ночлежке за две копейки, спали на деревянных нарах. В первый же вечер сосед мальчиков по нарам, монах с виду, спросил у Гриши:

— А Христа славить ходили?

Гриша в ответ растерянно покачал головой.

— Зря время праздничное тратите, пятаков бы полный карман наславили. Аль не знаете псалма священного славления?

— Нет, знаю, — обрадовался Гриша. — Я в монастыре на Кубани жил, там учили.

— А ну-ка, спой, — сказал монах, но, видя нерешительность Гриши, начал первый. Он запел хриплым, пропитым голосом: — «Рождество твое, Христе, боже наш…»

Гриша подпел в тон звонким голосом. Монах перестал хрипеть, и Гриша один пропел псалом до конца.

— Молодец, парень! — похвалил монах. — Тебе только в хору петь. Зря время праздничное пропускаешь, с таким голосом-то обогатиться можно. Завтра же утром — марш по домам! Подучи товарища, а мне, святому отцу, вечером за научение на сотку гривну.

Монах перевернулся на другой бок и захрапел.

Гриша долго шопотом передавал слова рождественского псалма Володьке. Тот их быстро выучил наизусть.

— Ну, а голосом завтра сам ко мне подпоешься, — сказал Гриша. — Понял?

Рано утром монах разбудил друзей:

— Марш, певчие, по домам славить, да посмелее! Здесь народ такой — без нахрапа Христа не прославишь. Да перед тем как пойдете, рожи вон в лоханке под рукомойником помойте.

Друзья как ни мылись водой без мыла, грязь с мазутом трудно поддавалась. Вытерлись мешком и пошли на счастье — авось повезет.

За день обежали около тридцати домов, просились Христа славить настойчиво. В некоторых домах было удачно — после двух-трех славлений друзья спелись: голоса звонкие, и запевала опытный, но в иные дома не пускали:

— Откуда вы такие чумазые? С богом, с богом. Вишь нечисть нагрянула! — и выталкивали за дверь.

Перед вечером подсчитали доход: денег было два рубля семьдесят пять копеек и, кроме того, в мешке куски белого хлеба. Какая-то барыня дала по большому куску пирога, велела съесть тотчас же при ней. Потом принесла кусок мыла, старенькое полотенце и десять копеек денег:

— Вот берите это все и сейчас же идите в баню, вымойтесь чище, а завтра еще приходите славить — я посмотрю, какие вы будете после бани, — сказала она.

Отправились в баню. Там же им парикмахер подстриг волосы, как они просили — «по-казацки». В бане были долго, пока банщик не выгнал. Надели на чистое тело грязное белье и побежали в ночлежку.

Монах был на прежнем месте.

— Это место у меня насиженное, — говорил он. — Клопы знакомые, не так уже грызут, окаянная сила.

Монах был под хмельком и спорил с двумя оборванцами: почему у одной коровы молоко жидкое, а у другой густое?

Один доказывал, что у коровы молоко на языке: покормишь ее послаще — вот она даст густое молоко, а не покормишь — так получишь белую водицу.

— Нет, не то говоришь, — оспаривал монах. — Вот я был в монастыре на скотном дворе. Уж кормили там коров лучше, чем нас, чернь: и по часам и с тарелочки. Всех одинаково кормили, а молоко было разное. Помню, была матерая корова тагилка, Опроськой звали. Такое у нее молоко было… нальют в кружку — не молоко, а сметана прямо! Ложку поставишь — она стоит. Опроська-то при отеле скинула теленочка да и сдохла. Я за ней ухаживал. Ну, за то, что сдохла корова, меня отец-настоятель палкой отдубасил и выгнал за монастырские ворота.

В это время он увидел возвратившихся мальчиков:

— А, славильщики, да вас не узнаешь, вы как новорожденные! Ну, чем святого отца ублаготворите за святое наущение?

Гриша вынул два пятака и подал монаху.

— Э, братец, маловато, — пробасил он. — Подбрось-ка еще две копейки до полной сороковки и две копейки на закуску, а то я все рукава у подрясника изорвал — все закусываю.

Гриша вынул еще пятак, подал монаху. Тот с жадностью схватил деньги и выскочил из ночлежки.

Друзья улеглись на нары и сразу заснули, сытые, вымытые и с надеждой, что и в будущем им повезет.

На следующий день с раннего утра снова отправились по домам славить. Дела шли удачно. Заработок к концу дня составил почти три рубля. Со вчерашним набралось почти полмешка кусков хлеба.

Решили пойти показаться вчерашней барыне.

Вошли на кухню. Обращаясь к прислуге, Гриша сказал:

— Разрешите Христа прославить?

Прислуга посмотрела, узнала их:

— Да ведь вы вчера у нас были, славили, еще барыня вас в баню послала. Сейчас доложу.

Вышла барыня, с нею мальчик в матроске, по виду одногодок с Володькой.

— Вот вы какие! — воскликнула барыня. — И даже подстриглись?

— По-казацки, — подсказал Володька.

— А вы что, разве казаки? Откуда же?

— Да, казаки с Кубани, с Отрадной.

— О! Совсем земляки! Мы из Ростова, вот уже второй год живем здесь. А как вы попали сюда, в далекие, холодные края?

Гриша коротенько рассказал, как они приехали и зачем. В это время в кухню вошел, видимо, хозяин, ребята сразу догадались.

— Что у тебя за гости? — спросил он у жены.

— Миша, это наши земляки, казаки из Отрадной. Приехали сейчас, в мороз, без билетов ехали, разыскивают отца с матерью, которые сосланы сюда.

— Давно сосланы? — деловито спросил хозяин, обращаясь к Грише.

Володька ответил, что вот уже два года.

— Вы что, братья?

— Нет, не братья, — ответил Гриша, — мы товарищи. Я его постарше, вот и поехал провожать и помочь отца с матерью разыскать. У него был братишка, меньше его, Виктором звали, да помер.

— Так, значит, ты ему провожатый? Что ж, Лиза, земляков надо угостить, — обратился к жене хозяин.

— А где вы живете? — спросила барыня.

Гриша ответил:

— Живем на базаре, ночуем в ночлежке. Ой, и смешной там монах есть!..

— Ну, раздевайтесь, казаки.

Ребята разделись. Тут же, на кухне, хозяйская прислуга угостила их пирогами и конфетами.

Хозяева с нарядным мальчишкой ушли в комнаты. Через некоторое время хозяин вышел, поинтересовался, сытно ли ребят покормили, записал фамилию Володиных родителей и сказал:

— Вы дня через два-три зайдите. Я, возможно, разузнаю через уездного пристава, где ваши родители.

Радостные, довольные, побежали ребята к ночлежке.

Сторож ночлежки сидя дремал. Гриша подал ему пятак.

— Сдачи нет, — буркнул сторож. — Идите на ваши места рядом с монахом.

Монах спал с храпом. Мальчики улеглись на нары.

День начался у друзей совсем не так радостно, как закончился предыдущий.

Час подъема в ночлежке давно уже настал. Сторож ходил, будил, сгонял залежавшихся:

— Вставай, господин-сковородин! Вишь растянул — чай, не за две ночи платил… Хватит, марш!

Когда ребята проснулись, монаха уже не было. Не оказалось и мешка с хлебом и пожитками. А главное — не было Володькиных сапог, которые лежали на дне мешка. Эта потеря была для друзей тяжелым ударом.

Рассказали о случившемся сторожу.

— Да, я теперь припоминаю: когда я полы мел, действительно монах уходил с мешком. А он таков, этот монах: где что плохо лежит, у него брюхо болит. Куски-то продаст, это верно, а сапоги, может, и вернет. Вечером все равно сюда спать придет, мы у него и спросим, куда сапоги девал.

Немного успокоенные, ребята вспомнили, что они должны сегодня пойти к Лагунову.

Вышли из ночлежки, хотели домов пяток пройти прославить Христа, но не до того было — пропавшие сапоги не давали покоя. Решили пойти на базар — не увидят ли там монаха. Но, конечно, не нашли ни монаха, ни сапог.

Отправились к Лагунову, на Вторую Загородную. На этот раз на звонок откликнулся мужской голос:

— Кто там?

— Это мы, нам нужно Ивана Васильевича Лагунова.

Ворота открылись, и ребята увидели человека примерно одних лет с Максимычем.

— Не вы ли Иван Васильевич будете?

— Да, я. Чем могу служить, господа хорошие?

— Мы вам письмо привезли от Максимыча, с Кубани. — И Гриша подал замасленный, затертый конверт.

Когда вошли в дом, Иван Васильевич крикнул:

— Старуха, вот и гости с Кубани пришли, которых ты в прошлый раз испугалась!

В это время вышла из комнаты старушка. Мальчики сразу ее узнали.

— Да нет, это не те, те уж больно были черные да страшные.

— Мы, бабушка, в прошлый раз были прямо с дороги. Долго ведь мытарились, пока добрались до Екатеринбурга, — сказал Гриша.

— Верно, мытарились, бедняги, — сказал Иван Васильевич.

Он уже прочитал письмо Максимыча и как-то засиял — видимо, приятны были воспоминания о товарище.

— Мучились столько времени на чугунке… Рады месту — приехали, а ты устроила им приют… — заворчал Иван Васильевич на свою старуху.

— Да разве я знала?

— А раз не знала, так надо было спросить, — продолжал ворчать Иван Васильевич. — Ну, раздевайтесь, проходите в комнату. А как вас зовут-то?

Гриша назвал себя и товарища.

— Ну, вот, пока бабка самовар нам сверетенит, мы побеседуем, — сказал Иван Васильевич. — Из письма я понял, что вы поехали разыскивать своих родителей. Максимыч пишет о Мехонской волости, якобы они там находятся. Это не так далеко отсюда, около города Шадринска. А вы точно-то не знаете адреса? Родители вам не прислали?

Гриша и Володька рассказали все с момента отъезда их с Кубани, как ехали и добрались до Екатеринбурга, а где искать родителей, они не знают.

— Задача, правда, нелегкая, — сказал Иван Васильевич, — но не унывайте, найдем следы, а там и до родителей доберемся.

Стол был накрыт, самовар шумел.

— Пожалуйте к столу, — сказала старушка. — А вы уж меня простите, ради бога, что я вас так приветила в прошлый раз… Где же вы, сердешные, это время были, где ночевали?

Тут уж было все рассказано: и как Христа славили и как у них монах мешок с хлебом и сапогами украл.

— Может быть, сапоги и вернет, — сказал Володька. — Вот вечером вернемся в ночлежку, монах все равно придет ночевать, так у него спросят, куда дел сапоги. Так сторож сказал в ночлежке.

Иван Васильевич ухмыльнулся:

— Нечего и ходить-то. Небось, монах самому же сторожу украденное и продал не глядя. Ему бы только выпить. Знаю я таких людишек… Нет, уж вы не пойдете больше в ночлежку ночевать, — сказал Иван Васильевич. — Нечего там делать, хватит места и у нас в доме, и куском хлеба не объедите, пока будем родителей ваших разыскивать. А на свободе я вас обоих сапожному ремеслу обучу. Чему в жизни ни научитесь — всегда на пользу. И нам со старухой повеселее, а то живем одни, как два бирюка в норке.

От такого приема ребята повеселели, и уже потерянные сапоги не казались таким непоправимым несчастьем. Тут у стариков они были совсем как дома, не то что в чужом доме барыни. Володька уже сообразил, что когда научится у Ивана Васильевича сапожному делу, так он и сам себе сапоги сошьет.

Зашел разговор и о господине, который обещал разузнать о Володиных родителях.

— Это что же за господин? — спросил Иван Васильевич. — Не адвокат ли Петров? Должно быть, он. Я о нем слыхал, он любит в добренького поиграть. Ну да, может, он нам в этом деле и поможет, для него это пустяк, ничего не стоит.

Немного погодя старик сказал:

— Вот что, казаки кубанские. Будете дома, бабке баню поможете истопить, а я тем временем схожу в город на базар, куплю вам белье, чтоб было во что переодеться после бани. Смотру я вам не делал и не буду, но все равно после ночлежки да с дороги вам карантин сделать нужно. Так на службе в солдатах нас приучали, а особенно как рекрутами прибывали в казарму. Хоть и из дома все приезжали, но карантин обязательный: без бани да без стрижки на порог в казарму не пускали. Стричь вас не буду, как будто и ладны ваши чубы.

— По-казацки нас в бане подстригали, — подтвердил Володька. — А белье, правда, грязное и худое — не меняли, как с Кубани уехали, со страды еще, как пшеницу жать начали.

Гриша полез в карман, вытащил узелок с деньгами и говорит Ивану Васильевичу:

— У нас есть деньги — мы наславили, по городу ходили. Вот, возьмите и купите нам белье. Тут пять рублей.

— Э, не то говоришь, казак! — отстраняя узелок, сказал Иван Васильевич. — Положи в карман. На славленные деньги можете покупать только пряники, а на покупку одежды нужна копейка трудовая, заработанная. Вот вы завтра сходите и купите себе сластей. Так ведь я говорю, бабка? — обратился он с улыбкой к своей жене.

Сам Иван Васильевич повел ребят в баню во дворе (на Урале всякий, кто имеет свой домишко, имеет и свою баню), сам мочалкой вымыл, выскоблил друзей и рассказал случай, как они с Максимычем на военной службе пьяного фельдфебеля в баню водили мыть.

— Фельдфебель в роте у нас был злой, собака собакой. Чуть что не так — кулаком в морду.

Я был сапожником в роте, а Максимыч — санитаром: он по лекарству ударял все больше. Но друзья мы были с ним неразлучные, вот как вы.

Вот однажды нам и говорит фельдфебель: «Пойдете со мной в баню — спину потереть да попарить. А по дороге полгусихи водки купите да огурцов на закуску». Видим, фельдфебель уже под градусом — выпил где-то. Что ж, начальство приказало — пришлось пойти.

Вот купили мы с Максимычем полгусихи водки, для смелости перед банькой сами маленько выпили. Приходим в баню. Фельдфебель там уже ждет. Разделись — и на полок. Фельдфебель кричит: «Лагунов, поддай пару!» Еще да еще. Начали мочалкой с мылом спину ему тереть, а он на нас кричит: «Вишь лодыри, спину натереть не можете! Не трете, а только лижете. Покрепче, я вам говорю, да с песочком!» Развезло его, он уж и сидеть не может — лежит, как пласт, на полке, а все кричит, на нас ругается.

Вдруг Максимыч выскочил из бани, тотчас же вернулся, а у него полна пригоршня песку речного. Он давай посыпать на спину фельдфебелю, а я тру да тру. Тот заохал, заговорил: «Вот хорошо, вот хорошо!» А мы смотрим: что тут хорошего-то, когда у него спина вся ободрана!

Невтерпеж ему, видимо, тут стало, свалился он мешком с полка на пол, а потом на нас кричит: «Пошли вон отсюда!» и кулаком грозится.

А нам только этого и нужно было. Обкатились — да ходу!

Долго он злился на нас, а придраться нельзя было — сам велел. Как узнали офицеры, насмех фельдфебеля подняли по всему полку. Долго все смеялись, а нам благодарны были те, кого фельдфебель обижал. Не били мы его, а память на спине он носил от нас.