Поезд прибыл в Челябинск утром. Друзья сразу же пошли пешком разыскивать Миасскую улицу: в городе в то время транспорта никакого не было, кроме извозчиков, киргизов и башкир со своими маленькими лошадками — монголками.

Челябинск выглядел маленьким степным городком. По улицам двигались караваны верблюдов, обозы с товарами. Город был торговым пунктом, обменным двором между местным степным населением, торговцами и уральскими заводчиками, ремесленниками.

Базар, украшением которого были киргизские и башкирские разноцветные юрты из кошмы, растянулся на несколько километров.

Табуны лошадей, отары баранов; азиатские ковры; челябинская каменная соль; каслинское художественное литье; златоустинские шашки, клинки — товар для казаков; павловские ножи, вилки; белорецкие гвозди, проволока; увильдинские, кыштымские вороха свежемороженой рыбы; нарядные попоны, возовые рогожи; дровни, розвальни; уфалейские угольные, плетенные из тальника коробы, величина которых почти равнялась по высоте башкирской юрте; оренбургские пуховые шали — все это продавалось, покупалось, обменивалось.

Пуховые платки были не только женским головным убором. Зажиточные башкиры, киргизы покупали пуховую шаль, повязывали ее сверх овчинной шубы вместо опояски, за нее затыкали обязательное свое оружие — ременный плетеный кнут, с которым они не расставались, даже будучи в гостях.

Все, что тяжким, каторжным трудом добывалось на рудниках и вырабатывалось на заводах и в каморках ремесленников, здесь, на базаре, уже было только красочным товаром.

Базар пестрел разнообразными костюмами всех народностей, населявших восток России: башкир, киргизов, татар, узбеков, туркменов, цыган и даже китайцев. Разноязыкий говор, ржанье коней, блеянье овец, мычанье коров, завыванье шарманок — все это гудело над торговым муравейником непрестанно, не затихая, а только усиливаясь то тут, то там.

«Эх, Селяба, сто это за город, когда хлеба не на сто купить!» — говорила башкирская, киргизская и прочая беднота — голь, приходившая сюда же, на базар, сдавать себя в батраки к богатым кулакам-казакам, в пастухи к башкирам или к киргизам на перегонку гуртов скота.

Насмотревшись за целый день на все челябинские достопримечательности, ребята только к вечеру добрались до Миасской улицы.

Слесаря Захарова застали дома. Прочитав письмо от Ивана Васильевича, он быстро заговорил:

— С новобранцев ведь служили с Иваном Васильевичем. Весельчак был мужик! Как он живет теперь?.. Как расстались мы с ним после службы, так и не видались. А я как вернулся из солдатчины, все не могу житьем оправиться: жена болела чахоткой, да вот уже год как схоронил. Остались мы с сыном Васюткой одни… Что ж вы стоите? Вот садитесь сюда на лавку.

Дом Захарова — старый, маленький, покосившийся; деревянный пол покат к порогу; русская печь так задымлена, что трудно узнать, была ли она когда-нибудь побелена. За печкой — перегородка, за которой стоит деревянная кровать с кучей наваленного на ней тряпья. По всему видно, что Захаров живет бедно и запущенно.

— А где же ваш сын? — спросил Гриша.

— Мы с ним работаем на складе акционерного общества «Аксай и Альфа-Нобель». Я там слесарем, а он учеником у монтера в мастерской. Получили сегодня получку, он и пошел на базар купить кое-чего. А я прошел прямо домой да вот вас встретил.

Захаров топтался на месте, то садился на лавку, то снова вскакивал.

— Василий у меня за хозяйку, — продолжал Захаров. — На базар меня не пускает, особенно после получки: зашибать стал я после смерти жены. Иной раз так сюда наберешься, — он потряс воротом рубашки, который болтался на его шее, как ошейник, — что и дорогу домой забудешь. Хорошо, что у меня Василий-то парень подходящий. Найдет меня на базаре в кабаке и притащит, голубчика, домой, а в кармане-то пусто… Он у меня молодец, на все руки мастер. Вот скоро придет, и обсудим, как вас пристроить.

Вскоре пришел Васютка. На плече принес вязанку дров, в мешке — картошку, кусок мяса и хлеб. Не обращая внимания на Володьку и Гришу, он свалил все на стол и сказал:

— Тятька, иди за водой, я буду щи готовить.

Захаров, не сказав ни слова, взял ведро без дужки и пошел по воду.

Васютка, попрежнему не обращая внимания на присутствие посторонних, взял с печки полуведерный чугунный котел, в котором налипли засохшие остатки пищи, порезал мясо, сложил в котел, потом начистил туда картошку и налил из чайника воды, посолил, поставил котел на шесток печки. Сложив дрова, он только тут обратился к Грише:

— Есть у тебя спички?

Гриша ответил:

— Спички-то есть, да ты, Василий, вымой котел и картошку с мясом чистой водой, а то немытое все — не щи получатся, а бурда для свиней.

— А ты кто будешь? Нашелся тоже указчик! — огрызнулся Василий.

— Мы — казаки с Кубани.

— С какой это такой Кубани? — удивленно спросил Василий.

— А с такой, какая она есть. Кубань казацкая, где и зимы не бывает и холода нет. Не как у вас — холодюга проклятущая.

— Неужели зимы не бывает и снега тоже?

— Снега бывает немного, — ответил Гриша.

— Раз снег бывает, значит тоже зима и холод есть. Кубань какая-то, подумаешь!

— Не «подумаешь», а на Кубани растут яблоки, груши, сливы и всякие фрукты.

— Если там всякие фрукты растут, да еще яблоки, мне и щей здешних сроду не надо было бы. А вам?

— Мы приехали сюда отца и мать разыскивать, — ответил Гриша, указав на Володю.

— А что, они сбежали от него, что ли, от такого маленького?

— Нет, не сбежали, а жандармы, полиция увезла их сюда, понял?

Василий ничего не сказал — видимо, ничего не понял. Он взял с шестка котел, поставил на стол и стал из него выкладывать грязными руками прямо на стол мясо и картошку.

В это время вошел Захаров. Он нес ведро, обняв его обеими руками. Поставив ведро на пол, он сказал:

— Ну вот и водица готова. А ты что делаешь, Васютка? — спросил он, увидя, что мальчик скоблит котел.

— Котел мою. Видишь, как захламился.

— А отчего ему захламиться-то, когда в прошлый раз щи варили!

— Разжигай, отец, печку да трубу открой, а то опять дым в избу пойдет. Видишь, как печка-то задымилась. У мамки сроду такой не была.

— «У мамки, у мамки»! — с горестью сказал Захаров, сев на лавку рядом с Гришей. — Ты уж, Вася, сам мастакай. Я больно заморился, пока тащил воду в этом ведре. У слесаря-то ведро без дужки. Как сапожник без сапог, так и мы, слесаря.

Он захихикал и заёрзал по лавке.

Гриша встал, подошел к Васютке:

— Давай, Вася, я тебе помогу собрать щи — у нас кстати и лук есть, — а ты растапливай печку.

Грише хотелось показать Васе, что он может сделать обед лучше и чище.

Вася сначала посмотрел нерешительно на ребят, а потом сказал:

— Ну, давай за повара, а я за кочегара, — и с серьезным видом предупредил: — ты только руки помой.

Гриша снял пальто, из мешка вынул чистое полотенце — подарок Онуфриевны, кусок мыла:

— Полей мне, Володя. Захаров заулыбался:

— Ну, вы прямо чистым манером! — а сам посмотрел на грязную тряпку у дверей, служившую Захаровым полотенцем.

Гриша вытер руки, вынул из мешка три луковицы и подал их Володьке:

— На, поваренок, чисти лук, — а сам поскоблил внутри котла ножом, чистой водой вымыл его, помыл мясо, картошку. — Вот все и готово.

Работа у трех поваров дружно закипела. Они уж и в обращении свыклись, будто давно были друзьями и жили вместе.

Сидевший на лавке Захаров вдруг заговорил:

— Вася, этих ребят прислал мой дружок по солдатской службе, Иван Васильевич. Они приехали разыскивать отца и мать. Пусть с нами поживут, пока найдут.

— А мне что, тятька, еще веселее будет! На печке места хватит. А может, Гриша в ученики к нам в мастерские пойдет? Монтер Пантелеев говорил: еще бы ребят надо — двух-трех — запасные части в керосине промывать.

Захаров вел себя странно: он нервно мял руки, ёрзал с видом человека, которому хочется что-то сказать, но трудно на это решиться. Наконец, избрав удобную минуту, он умоляющим голосом попросил:

— Вась, а Вась! Ради уж такого случая, приезда к тебе товарищей, дай шесть копеек — схожу я пропущу немного.

Он снова потряс ворот рубахи на тонкой, длинной шее.

Вася стал в позу нападающего, сначала посмотрел на отца, потом на ребят и сказал:

— Да ты что, тятька?..

Гриша не дал ему договорить, полез в карман, вынул два гривенника и дал Захарову:

— Вот один гривенник за меня, а второй за Володьку. Сходите да скорей обратно приходите, а то щи поспеют скоро. А это закусить возьмите, гостинец от Ивана Васильевича. — Гриша вынул из мешка кусок вареного мяса и пирог с соленой капустой.

Захаров все это взял и побежал к дверям.

— Тятька, шапку-то надень… Вишь, обрадовался…

Захаров взял со стола шапку, нахлобучил и стремглав выскочил за дверь, как бы боясь, чтобы не вернули его обратно.

И на этот раз, как и раньше, Захаров не вернулся вечером, а пришел только утром, после того как Вася ушел на работу.

Он сел к столу не раздеваясь, даже шапку не снял. Вид у него был жалкий. Его трясло, под глазами был кровавый синяк — клеймо кабацкой драки. Он кряхтел, ёжился, ёрзал по лавке.

Ребята с печки наблюдали за Захаровым. Гриша сказал:

— Зря вчера дал ему двадцать копеек — человек совсем больной стал.

Как бы в ответ, Захаров заикал и сказал сам себе:

— На работу не пойду. После получки наш брат на другой день на работу не ходит — так уж заведено, такая уж наша жизнь, петли-веревки просит. Б-р-р-р…

Захаров положил руки на стол; они сами по столу вытанцовывали, тряслись, он не находил им места, как будто они были не его, лишние, чужие.

— А вот вы бросьте пить водку — болеть не будете, — сказал Гриша.

Захаров, как бы очнувшись, встрепенулся:

— А-а-а… Казаки на печке… Спасибо вам, что вчера угостили. Дружок он ведь мой, Иван Васильевич, такой дружок, каких не сыщешь. Человек, одно слово, весельчак…

Захаров, видимо, что-то вспомнил, захихикал, но по выражению лица трудно было понять, смеялся он или плакал: лицо сморщилось, глаза слезились, подбитый глаз как-то особенно нервно мигал.

— Совсем уж вчера домой шел обедать… Ой, и навели вы вчера порядок нашему котлу!.. — Захаров запутался и замолчал.

Накануне вечером Вася рассказал ребятам, что отец до смерти матери совсем не пил. Руки у него золотые, мастер хороший, а заработки все равно такие, что семью прокормить не мог. Мать и заболела чахоткой, Вася ее здоровой не помнил. «У Аксая заработаешь… Эта жила заморская всех нас вгонит поглубже», совсем уж как взрослый, сказал Вася.

…Снова, заикаясь и путаясь, заговорил Захаров:

— Да, встретил я вчера знакомого башкира Шарипова, раньше я ему посуду медную лудил. Я ведь не только слесарь, я и самовар лудить могу, жестяное дело знаю, граммофоны починял, старухам на иконах ризы обновлял — все умел, а вот теперь… — он посмотрел на свои трясущиеся руки, — а вот теперь они как не мои стали. — Он махнул руками куда-то в пространство, как бы отбрасывая их, теперь чужие, нетрудоспособные, не нужные ему.

Захаров несколько раз принимался рассказывать, как он шел домой обедать и встретил старого знакомого, но так и не досказал до конца.

— А вы бросьте водку, — сказал Гриша.

— Ты все «бросьте» да «бросьте»! Да кто по нынешним временам водку пить бросает? Сам царь Николай ее употребляет. Фельдфебель рассказывал — сам, говорит, видел, когда в Петербурге при царском дворе служил. Как ее бросить пить, когда на каждом углу кабак, а шинкарки так и заманивают!

Захаров снова захихикал, его жалкий вид был отвратителен.

Вдруг он подошел к печке:

— Ты вот что: брось учить-то. Я ведь раз в пять тебя старее, значит не годится старших учить. Как тебя зовут-то? Я уж забыл, — обратился он к Грише.

— Григорием меня зовут.

Захаров устремил свой страшный взгляд на ребят:

— Гриша, а Гриша! Дай мне еще шесть копеек, выручи… Схожу полечусь — и на этом точка! Понял? В долгу не останусь перед вами, всего только шесть копеек. Куплю шкалик, водку выпью, а посудиной под глазом фонарь потру — вот и заживет все сразу. Мне бы и Васютка при таком случае дал.

— Мне не жаль шести копеек, но вы заболеете, а Иван Васильевич в письме вам писал, просил, чтобы вы сходили к приставу и узнали адрес, где живут Володькины родители. Мы ведь поэтому приехали, на розыски.

— Знаю, помню, читал. Я ведь грамотный. Один я грамотный из четырех нас братьев. На службе выучился, да и братья на службе были, а грамоту не одолели… Дай, Гриша, шесть копеек. Вот подлечусь, а завтра к приставу схожу. Такого меня к нему не пустят.

Гриша подумал — может быть, и верно Захаров говорит, достал из кармана, отсчитал пятак и три копейки, подал их Захарову и сказал:

— Вы бы сначала вот щей поели, потом уж шли.

Захаров взял деньги, посмотрел на них и восторженно воскликнул:

— Восемь копеек! Да разве в глотку щи полезут!

Он взмахнул руками, быстро, по-военному повернулся и выбежал за дверь.