Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь. Арбалет лежал рядом со мной, но я не прикасалась к нему. Не могла. Мои руки всё ещё дрожали, и я чувствовала, как внутри меня разрастается холодная пустота.

Я убила главу.

Эта мысль билась в моей голове, как птица, пытающаяся вырваться из клетки. Я убила главу дома Карш. Главу, который пытался убить меня. Главу, который, что-то знал про мою мать. Но это не имело значения. Я всё равно убила его.

Они умертвят меня за это. Я знала. Я слышала, как слуги бегают по коридору, их шаги были быстрыми и паническими. Шёпот, который доносился из-за двери, был полон страха и замешательства.

— Она убила главу! — слышала я чей-то голос. — Эта девушка убила нашего господина!

— Что теперь будет? — отвечал другой, и в его голосе слышалась паника. — Кто теперь возглавит дом?

— Тише! — шипел третий. — Её охраняют. Никто не войдёт.

Я сидела в тишине, и время тянулось медленно, как вязкий мёд. Я не знала, сколько прошло — час, два, целая вечность.

Я боялась. Боялась, что меня казнят за то, что я защищала свою жизнь. Боялась, что это был конец. Что моя новая жизнь, которую я только начала строить, оборвётся так же внезапно, как и началась.

— Они убьют меня, — прошептала я в пустоту, и мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Они убьют меня за то, что я защищала себя. За то, что я не дала ему...

Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и боль помогла мне отогнать панику.

«Нет, — сказала я себе, закрывая глаза. — Я не сдамся. Я не позволю им сломать меня. Я — дочь главы рода фон Кроу. Я — внучка деда. Я — сестра Августа. Я — невеста Себастьяна. Я — человек, черт его возьми! И будучи им, я понимаю, что в мире вампиров кроме силы духа, никакой больше силы у меня нет. Но, если есть сила духа, то остальную силу можно нарастить, пусть и искусственно. Поэтому я знаю точно: Я — сильная. А это значит, что я — точно справлюсь».

Где-то за дверью я слышала шаги. Кто-то бежал по коридору, кто-то кричал, кто-то приказывал. Голоса были громкими и паническими, и в них я слышала страх. Страх перед тем, что произошло. Страх перед тем, что будет дальше.

— Она убила главу! — снова донеслось до меня. — Эта девушка!

— Она — внучка болотника, — отвечал другой голос, и в нём слышалось что-то похожее на уважение. — Она защищала себя.

— Защищала себя? — возмутился первый. — Она убила нашего господина! Его нужно наказать!

— Глава сам виноват, — сказал третий голос, и я узнала его. Это был Ковен. — Он хотел выпить её. Он хотел сделать с ней то же, что сделал с госпожой Изабеллой.

Я замерла, услышав это имя. Изабелла. Первая невеста Себастьяна. Девушка, которую убили. Девушка, которую я видела в саду. Девушка, которая предупредила меня об опасности. Девушка, которая посылала мне предупредительные сны.

— Что ты говоришь? — спросил кто-то.

— Я говорю правду, — ответил Ковен. — Глава убил её. И он пытался убить госпожу Лилию фон Кроу. Но она оказалась сильнее.

Тишина. А затем я услышала новый голос — громкий, властный, который заставил всех замолчать.

— Где она?

Этот голос я узнала мгновенно. Дедушка. Мой дед приехал.

— Она в своей комнате, — ответил кто-то. — Заперта. Её охраняют.

— Откройте дверь, — приказал дед, и его голос был холодным, как сталь.

— Но, господин...

— Я сказал: откройте дверь! — рявкнул он, и я услышала, как его голос эхом разносится по коридору.

Замок щёлкнул, и дверь медленно открылась. Я подняла голову, чувствуя, как моё сердце начинает биться быстрее.

На пороге стоял дед. Он выглядел так же величественно, как всегда, но в его глазах я видела гордость. За его спиной стоял Август — мой брат, с таким же лицом.

— Лилия, — сказал дед, и его голос стал мягче. — Ты в порядке?

Я кивнула, чувствуя, как слёзы начинают душить меня. Я хотела встать, но ноги не слушались.

— Я убила его, — сказала я, и мой голос дрожал. — Убила главу. Он хотел... он пытался...

— Я знаю, — сказал дед, подходя ко мне и присаживаясь рядом. Он взял мои руки в свои и сжал их. — Я знаю, что он пытался сделать. Я знаю, что он хотел убить тебя. Ты защищала себя. Ты не виновата.

— Но они говорят...

— Они ничего не скажут, — перебил меня дед, и в его голосе послышалась сталь. — Ты защищала себя. Что ты была права. Ты — героиня.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня разливается тепло.

И в этот момент я услышала шаги в коридоре. Громкие, уверенные. Кто-то приближался к двери.

Дверь открылась, и на пороге появился слуга. Он поклонился и объявил торжественно:

— Глава дома, Себастьян фон Рей!

Я почувствовала, как моё сердце пропустило удар. Себастьян вошёл в комнату, и его лицо было серьёзным, но в его глазах я видела тепло. Дед и брат вышли, оставив нас наедине.

Он приблизился и обнял меня. Я почувствовала тепло и это тепло разливалось по моему телу, согревая меня изнутри.

— Лилия, — сказал он, и его голос был мягким, почти нежным. — Я здесь. Я обещал, что вернусь. Прости. — сказал он.

— Ты не мог знать, — ответила я, чувствуя, как слёзы начинают душить меня. — Ты не мог знать, что он попытается...

— Я знал, — перебил он меня, и его голос стал твёрже. — Я знал, что он убийца.

Мои слёзы вдруг застыли. Я смотрела на него, пытаясь осознать то, что он только что сказал. В его глазах я видела что-то новое — тень, которая раньше была скрыта. Тень боли и правды, которую он носил в себе.

— Что? — переспросила я, словно не расслышав. Мой голос звучал глухо, как будто доносился из-под воды.

Себастьян обнял сильнее, и в его взгляде я увидела ту самую уязвимость, которую он так старательно прятал за маской уверенности.

— Твой дед предупредил меня, — сказал он тихо, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду. — Это всё был наш план. Твой дед и я. Мы знали, что глава попытается убить тебя. И мы подготовились.

Я почувствовала, как мои руки начинают дрожать. Пол, медленно уходит из-под ног. Внутри меня поднималась волна, которую я не могла контролировать. Гнев. Боль. Предательство.

— А ну как повтори?! — сказала я, и мой голос был резче, чем я ожидала. В нём слышалась сталь, которую я унаследовала от деда. — Повтори то, что ты только что сказал.

Себастьян выдержал мой взгляд, и его глаза оставались тёплыми, даже когда он видел мой гнев.

— За игрой в шахматы, болотник выставил фигуры так, что я всё сразу понял: это глава дома, — продолжил он, и его голос стал тише, но в нём появилась уверенность. — Вильям Флекс дал мне вторую догадку, когда мы были с тобой. Позже я ездил к нему один. И старик поделился мыслями, о том кому выгодна была смерть моего деда и родителей. Кому досталось все.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня поднимается ледяной холод.

— Глава фон Карш, это он подставил моих родителей, — сказал Себастьян, и в его голосе впервые послышалась та самая боль, которую он так долго скрывал. — Их казнили по его наводке. А за тем он взял меня в дом и стал главой рода, переименовав дом Рей в фон Карш. Он хотел уничтожить всё, что было связано с моей семьёй.

— Но зачем? — спросила я.

— Чтобы заполучить власть, — ответил он, и его лицо стало жёстким.

Я сделала шаг назад, чувствуя, как мои ноги подкашиваются. Я оперлась рукой о стену, пытаясь удержать равновесие.

— Почему ты не сказал раньше? Почему вы не посвятили меня в этот план? — мой голос дрогнул, сорвавшись на шепот, в котором отчаяние пульсировало сильнее, чем я могла себе позволить.

— Потому-что я хотел тебя защитить, — ответил Себастьян, и в его тоне не было ни тени сомнения.

Я резко оттолкнула его, и из моей груди вырвался смех — сухой, истеричный, почти чужой. Этот звук метался между нами, как загнанная птица.

— Защитить? Каким образом? Этот монстр едва меня не выпил! Если бы не...

— Не арбалет, который подарил тебе дед? Если бы не уроки стрельбы, в которых тебя обучал Ковен? — перебил он.

Я замерла, слова застряли в горле, а мысли запутались в тугой клубок. Я потеряла нить, утратила саму суть происходящего.

— Да, но при чем здесь это?! — выкрикнула я, чувствуя, как жар поднимается к лицу. — Я ведь могла просто выпить тот отравленный чай и уснуть! И не воспользовалась бы арбалетом вовсе. А там, в постели... — я ткнула пальцем в сторону кровати, которая еще хранила следы когтей вампира, — эта тварь меня бы разорвала! — Мой голос окончательно сорвался на крик, сорванные связки отозвались болью в горле.

— Мордак заменил чай, — парировал Себастьян, его голос оставался пугающе спокойным, как ледяная гладь. — Тебя бы не отравили.

При упоминании этого старого недотепы я почувствовала, как гнев затапливает сознание, выжигая остатки самообладания.

— Мордак?! — я почти прорычала это имя. — Он ушел и бросил пост! Бросил меня! Именно поэтому ко мне пробрался этот кровопийца! А позвал его Ковен!

— Ковен специально его позвал, Мордак специально ушел, — отрезал Себастьян, делая шаг ко мне. — Это была ловушка. Нам нужны были неоспоримые доказательства, что он покусится на тебя. Без приманки, без живца, это было бы невозможно. Он — глава дома, ему сошло бы с рук любое покушение. Любое, кроме покушения на тебя. Твой род слишком знатен. А вот род Изабеллы был из низшего сословия. Даже если бы правда вскрылась, за неё никто бы не заступился. Более того, никто даже не стал разбираться.

Я прижала ледяные ладони к глазам и слегка надавила, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Давление немного спало, но когда я убрала руки, перед глазами на секунду потемнело. Я выдохнула — тяжело, с хрипом, — развернулась и обессиленно рухнула в кресло. Ноги больше не держали меня.

— Для чего ему это всё было нужно? — спросила я, глядя в пустоту перед собой. — Зачем он выбрал в жёны меня, если мой род такой знатный?

— Потому что он хотел подставить меня.

Я зажмурилась, вскинула голову к потолку, глубоко вдохнула, выдохнула. Сердце бешено колотилось, но я заставила себя податься вперёд, сжать подлокотники и встретить его взгляд.

— Для чего? Ты же его преемник.

Себастьян улыбнулся — тонко, почти опасно. Он подошёл ближе и едва заметно коснулся моего подбородка, приподнимая моё лицо к себе.

— Я не его преемник, Лили. Я — глава дома фон Рей. Он был всего лишь моим регентом. И пока мне это было выгодно, я позволял ему считать себя временным главой.

Его голос звучал вкрадчиво, почти интимно. Он смотрел мне в глаза так глубоко, что я почувствовала себя пойманной, загнанной в угол его взглядом. Я отдёрнула подбородок, резко, почти грубо, и отвернулась.

— И всё же, — выдавила я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, — я могла не брать арбалет. Я могла просто лечь спать.

Себастьян бесшумно опустился на подлокотник моего кресла, нависая надо мной. Его близость обжигала, воздух между нами стал плотным, тягучим. Он медленно протянул руку и провёл костяшками пальцев по моей щеке — легко, едва ощутимо, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Затем другой рукой он снял очки, не сводя с меня глаз, и наклонился.

Я замерла, не в силах вздохнуть.

Его губы коснулись моих — сначала мягко, почти робко, но в этом касании чувствовалась сила, которую он сдерживал с трудом. Поцелуй углубился, и мир перестал существовать. Я растворилась в нём: в терпком запахе его одеколона, в теплоте его дыхания, в том, как его пальцы скользнули мне в волосы, притягивая ближе. Мои руки, будто сами собой, легли ему на грудь, чувствуя биение его сердца — оно стучало так же бешено, как моё. Его губы были прохладными и настойчивыми, они дразнили, заставляя забыть, где я, кто я и зачем мы говорили. Мгновение растянулось в вечность, а когда он отстранился, я всё ещё чувствовала это тепло на своих губах, дрожащую поволоку в глазах и пустоту там, где только что был он.

Себастьян провёл большим пальцем по моей нижней губе, стирая невидимую каплю, и тихо произнёс:

— Я был рядом, Лили. Всю эту ночь.

Я смотрела на него и никак не могла понять, что только что произошло. Он поцеловал меня. В моей голове всё смешалось — гнев, растерянность, это дурацкое тепло, всё ещё пульсирующее на губах. Я опустила глаза и почувствовала, как щёки заливает предательским румянцем.

— Это был твой первый поцелуй? — спросил он, и в его голосе послышалась едва уловимая хрипотца. Я услышала в ней то, чего он не сказал вслух: он хотел продолжения. Хотел так же сильно, как я пыталась отрицать, что хочу этого сама.

Я подняла на него взгляд, но слова застряли где-то в горле. Откуда-то из глубины поднялась злость — на него, на ситуацию, на себя за то, что не оттолкнула его сразу. Мне захотелось ударить его. Сильно. Чтобы стереть эту самодовольную улыбку, чтобы вернуть себе контроль.

Себастьян, будто прочитав мои мысли, мягко усмехнулся.

— Бей. Я ведь сам напросился.

И эта улыбка — дерзкая, тёплая, опасная — стала последней каплей.

Я занесла руку, но вместо того чтобы ударить, вцепилась пальцами в его рубашку, притянула к себе и сама впилась в его губы. Жадно, зло, вымещая всю свою растерянность. Он ответил мгновенно — его руки обхватили мою талию, рывком приподняли меня, и я оказалась у него на коленях, прижатая к его груди. Поцелуй стал глубже, грубее, в нём больше не было той робкой нежности, с которой он начал — только голод, только тлеющий огонь, который мы оба так долго сдерживали.

Его пальцы запутались в моих волосах, чуть оттягивая голову назад, открывая шею, и я почувствовала, как его губы скользят по моей челюсти вниз, оставляя горячие, влажные дорожки. Я выдохнула его имя — или только подумала, что выдохнула, — и сама потянулась к нему, вцепившись в его плечи. Сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах, и всё, что было до этого момента, — все вопросы, все обвинения, — исчезло, растворилось в этом бешеном ритме.

Себастьян снова накрыл мои губы своими, и я почувствовала, как его руки скользнули ниже, сжимая мои бёдра, притягивая ещё ближе. Я застонала — тихо, почти неслышно, но он услышал. Его дыхание сбилось, стало тяжелее, и он оторвался от моих губ лишь на мгновение, чтобы прошептать хрипло:

— Лили...

Моё имя в его устах прозвучало как мольба. Или как предупреждение.

Я не слушала. Я сама потянулась к его шее, целуя горячую кожу. Его руки сжались сильнее, он поднялся с подлокотника кресла, прижимая меня к себе, и я обхватила его ногами, не разрывая поцелуя. Он сделал несколько шагов, и я ощутила спиной что-то твёрдое — должно быть, стену. Он вжал меня в неё, нависая сверху, и его тело было горячим, напряжённым, дрожащим от сдерживаемой силы.

Его ладонь легла на мое бедро, скользнула под край ночной рубашки, касаясь обнажённой кожи, и я вздрогнула, выгнулась ему навстречу. Он тихо зарычал — не то от удовольствия, не то от того, что терял контроль, — и его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы.

— Если ты сейчас не скажешь "нет", — его голос превратился в низкий, хриплый шёпот прямо у моего уха, и я почувствовала, как его губы касаются мочки, — я не смогу остановиться.

Я открыла глаза, с трудом фокусируя взгляд на его лице, и увидела, что его зрачки расширены, дыхание сбито, а на скулах — лихорадочный румянец.

Я облизнула пересохшие губы, чувствуя их припухлость, и, глядя ему прямо в глаза, выдохнула:

— А кто сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался?

Он замер на долю секунды, будто проверяя, не ослышался ли. А затем его улыбка стала тёмной, почти хищной.

— Безрассудная, — прошептал он, но в этом слове не было осуждения — только обжигающее, всепоглощающее желание.

Схватив меня за бёдра, с грубой силой, он оттолкнулся от стены и понёс меня — я даже не заметила, когда мы пересекли комнату, — и вдруг я почувствовала под спиной прохладный шёлк постели, сбитой с рваной. Он опустил меня на неё медленно, но в его движениях чувствовалась пульсирующая энергия, едва сдерживаемая. Его руки скользнули вверх, чуть приподнимая мою рубашку, и он замер, глядя сверху вниз, разглядывая меня так, будто я была чем-то драгоценным и запретным одновременно.

Его пальцы осторожно коснулись моего лица, провели по линии скулы, по шее, спустились к ключице. Я чувствовала каждое его прикосновение как электрический разряд. Он наклонился, и его губы задели мою шею, спускаясь ниже, туда, где бился мой пульс.

— Я хочу запомнить каждую секунду этой ночи, — выдохнул он.

И его голос — низкий, срывающийся — был единственным, что я слышала, кроме собственного бешеного сердца.

Наши губы всё ещё горели друг от друга, дыхание смешалось в один прерывистый ритм, а пальцы Себастьяна уже начинали расстёгивать пуговицы на моей рубашке — медленно, мучительно, будто смакуя каждое мгновение, — когда тишину комнаты разорвал дикий, пронзительный крик.

Он врезался в воздух, как битое стекло, и в одно мгновение разбил ту хрупкую, пьянящую иллюзию, в которой мы только что утонули.

Мы замерли одновременно. Я видела, как расширились его зрачки, как напряжение мгновенно сменило желание, как мышцы под моими пальцами закаменели. Себастьян замер надо мной, всё ещё тяжело дыша, но в его глазах уже полыхала тревога. Я приподнялась на локтях, прислушиваясь — и где-то в глубине дома, в коридоре, крик повторился: тоньше, истеричнее, срываясь на вой.

Мы встретились взглядами. Одно мгновение — и всё между нами, весь этот жар, вся эта почти случившаяся близость, — отступило на второй план, вытесненное холодным осознанием.

И, не сговариваясь, в один голос выдохнули:

— Серафима!

Себастьян уже был на ногах. Он рывком натянул сбившуюся рубашку, но даже не взглянул на пуговицы — они остались расстёгнутыми, открывая его грудь, вздымающуюся от резкого перехода между возбуждением и тревогой. Он протянул мне руку, и я схватила её, вскакивая с постели, чувствуя, как уходит в прошлое тот обжигающий миг, оставляя только липкое послевкусие незавершённости.

— Быстро, — бросил он, хватая с тумбочки очки, но даже не надевая их, просто сжимая в кулаке. — Её нашли!