С потрясением от смерти Эрни каждый из нас справлялся по-своему, но, к счастью, не в одиночестве. Мы с Акселем проводили уйму времени вдвоем – у реки, в постели, на террасе дома. Мы говорили или молчали обо всем на свете. Иногда, особенно с наступлением сумерек, когда мы сидели на улице, к нам приходил Сэм. Мы обсуждали какие-то ничтожные, незначительные вещи, удивляясь тому, что мир после ухода одного из наших близких нисколько не изменился. Но мне было спокойно оттого, что между парнями больше нет разногласий. Иногда они вдвоем уходили к Уилксам, чтобы помочь по хозяйству, и возвращались угрюмые и молчаливые.

Шон и Лидия, как нам сообщил Сэм, снова сошлись. Я почти не видела их обоих. Сам Сэм со дня на день собирался уезжать в Бостон, и я никак не решалась у него спросить, какую же компанию он выбрал для стажировки, и он тоже не задавал мне вопросов насчет моего дурацкого комментария в баре.

Анна стала чаще навещать мистера Хейза – приходила почти каждый день, чтобы составить ему компанию за чаепитием. Они запирались в гостиной и часами напролет говорили, и я, надо признаться, была рада этому. У меня же не оставалось сил даже на то, чтобы по вечерам присоединяться к просмотру кино: я не могла уследить ни за сюжетом, ни за быстро сменяющимися кадрами, и избавиться от тяжелых мыслей мне удавалось только в компании Акселя или за ежедневной изматывающей рутиной, на которую у меня теперь уходило вдвое больше времени, чем обычно.

Однажды ночью он, словно вспомнив о чем-то, принес мне сверток голубой упаковочной бумаги. Развернув его, я обнаружила внутри экземпляр книги «Мосты округа Мэдисон».

– Я подумал, она тебе тоже понравится, – сказал он, но я почему-то так ни разу и не открыла ее.

Я так и не познакомилась с Беллой, потому что, как мне казалось, не смогла бы быть с ней настолько радушной, насколько она заслуживала, особенно после сцены у ее дома. Аксель ездил к ней один. Из-за ребенка она не смогла прийти на похороны, хотя, по его словам, очень расстроилась из-за этого.

По крайней мере, благодаря письменному признанию Эрни, которое он оставил и родителям, и Джеффу, шансы на освобождение Вотлинга из тюрьмы значительно выросли. Я боялась спрашивать Акселя, писал ли он ему об Эрни. И боялась спрашивать, что теперь будет с фермой, потому что на Томпсона, очевидно, он больше не работал.

Дни тянулись один за другим, одинаковые и унылые, пока однажды, в день слушания по условно-досрочному освобождению Джеффри Вотлинга и за неделю до своего совершеннолетия, я не вошла в кухню. Накануне я ночевала в своей комнате одна, потому что Аксель весь вечер готовился к заседанию, и рано уснула, так что была особенно рада его видеть: впервые за это время он тщательно побрился, надел костюм и рубашку.

– Доброе утро, – улыбнулась я ему.

Аксель стоял прислонившись к стене, словно задумавшись и не слыша меня, и я почему-то не стала подходить, чтобы поцеловать его, а сразу двинулась к кофеварке. Чашка дрогнула в моей руке, и мне показалось, что я спятила или попросту ослышалась, когда после долгой паузы он произнес:

– Доброе утро, Элис.

В нос ударил аромат кофе. Я не решалась повернуться, а когда наконец сделала это, сердце мое сжалось. Я не ослышалась.

– Давай-ка сейчас сядем и все спокойно обсудим. Я все объясню. – Мой голос предательски дрогнул.

– Ты солгала мне.

Что ж, пока этот разговор проходил по одному из предполагаемых мною сценариев, пусть и не самому приятному.

– У меня не было выбора. Послушай, после смерти мамы мой отчим…

– Как ты могла мне не рассказать?

Он словно меня не слышал: говорил медленно, спокойно, и тем страшнее казался его гнев. Аксель выглядел до глубины души оскорбленным. И очень злым.

– Я собиралась, но…

– Ты собиралась? Ты, черт тебя подери, собиралась? И сколько же тебе времени нужно было, чтобы собраться? Два чертовых месяца?

– Подожди…

– Чего ждать? Ты рассчитывала заявиться сюда, выдумав всю свою биографию, – я даже не знаю, хоть что-то вообще было правдой? – а потом спокойненько улизнуть, даже не объяснившись?

Вот этого я и боялась. Что он так или иначе проведет параллель со своей матерью, спроецирует обиду, нанесенную ей, на меня. Я ощущала, как дрожат мои руки и рассыпается от первых же его обвинений маска невозмутимости, которая нужна была, чтобы убедить его, что ничего страшного нет и что я не брошу его, как она.

– Аксель, послушай… У меня была сложная ситуация, я боялась тебе рассказать, боялась, что меня найдут, я ни о чем не лгала, кроме своего имени, пойми…

– Ни о чем?

Паузы на долю секунды хватило, чтобы он окончательно взорвался, рявкнув на меня:

– Ни о чем?! Ты хоть была совершеннолетней, когда мы… когда мы?..

Я не успела ничего ответить. Он все понял по моему лицу.

– Проклятье! – Он обхватил двумя пальцами переносицу, зажмурился, словно от приступа невыносимой мигрени.

– Это ничего не значит! – крикнула я, догадываясь, что он меня уже не услышит: пропасть между нами, яма, выкопанная моими же руками, моей трусостью и нерешительностью, с каждым словом и взглядом становилась все глубже и длиннее, и я уже не могла быть уверенной, что до него долетит хотя бы эхо моих оправданий.

Была какая-то злая ирония в том, что мужчины, отвратительные мне, интересовались мной сильнее, потому что я моложе, а тот единственный, в кого я влюбилась, сейчас стоял, придавленный грузом вины за то, что спутался с несовершеннолетней девчонкой.

– Как ты могла мне не сказать…

Его руки безвольно опустились, как от усталости; Аксель сделал шаг, чтобы уйти, и я уже не могла сдержаться, не могла не попытаться остановить его. Подскочив к нему, я положила руки ему на грудь, но он отшатнулся, и это было больнее всего.

– Дай мне минуту на объяснения. Я боялась, что отчим меня найдет. Слышишь? Боялась, что придет за мной. Он отвратительный человек, Аксель, и я сделала это из страха…

– Да почему ты решила, что я не смогу тебя защитить? Ты не доверяла мне? Ты думала, я тебя сдам?

Поначалу я так и думала. Мне показалось, он прочел мои мысли, но истолковал их иначе.

– Ты просто водила меня за нос, Эмма. Ох, я имел в виду, Элис.

– Да что с тобой такое? Мне жаль, что так…

– Ах тебе жаль?! – закричал он, больше себя не сдерживая. – А знаешь что? Может, не стоит тебе ждать, чтобы уехать отсюда, а? Собирай вещи и проваливай прямо сейчас. Ты использовала нас, меня – использовала, чтобы спрятаться. Зачем дожидаться? Путь теперь открыт – на все четыре стороны!

Я была поражена его жестокостью.

– Никуда я не уйду, чертов ты идиот! Я останусь здесь, сколько захочу! – заорала я в ответ. – Я тебя люблю, люблю, люблю! – Он молчал, убивая меня взглядом, полным недоверия, и тогда я тоже стала нападать, не контролируя речь, не думая о последствиях. – Ты мне тоже врал, ты работал на Томпсона, нет? Ты всем врал. Ты ничем не лучше меня!

Лицо у него было таким, словно я его ударила. Я расплакалась.

– У нас здесь нет будущего, – вдруг сказал он спокойно и четко. – У тебя нет.

У меня все расплывалось перед глазами от слез. Нашарив рукой стул, я села, сотрясаясь от беззвучных рыданий, зажав рукой рот. Я слышала его голос в коридоре, злой, взвинченный. Он сказал, должно быть, отцу, что едет в суд и вернется завтра. Хлопнула входная дверь, и все стихло.

Раздался стук трости по паркету. В дверях замерла тень. Я думала, он сейчас скажет «я же говорил» или что-то вроде этого. Но мистер Хейз подошел ко мне, положил свою изъеденную морщинами руку мне на голову и произнес жалостливо:

– Ну-ну. Все наладится. Эми, ну чего ты? Он сейчас остынет, а когда вернется, все будет нормально.

Но я-то знала, что нормально уже не будет. Я знала, что, вернувшись, он обдаст меня с головы до ног ледяным молчанием и презрением, как было раньше, когда я только появилась в их доме и он объявил, что мне здесь не рады. И я буду унижаться, пытаясь объясниться, а он будет молчать или, может, снова скажет, что мне нужно уйти. Почему-то я и предположить не могла, что наши чувства вспыхнут и превратятся в пепел в один миг, стоит только поднести к ним спичку с моим настоящим именем.

Акселя нисколько не волновало, от чего я бежала, – его волновало лишь то, что я обманула его. Я чувствовала себя так, словно он бросил меня посреди парковки в окружении злых, наглых и распускающих руки мужчин. Снова.

Прокручивая в голове весь наш громкий язвительный диалог, я ни на минуту не задумалась, как он обо всем узнал. Кто мог сказать ему? Он сам провел расследование у меня за спиной, сам все выяснил? Или же Чарли и впрямь ищет меня и, может, объявление о розыске с моим фото стоит на последней полосе какой-нибудь местной газеты, а я и не подозреваю об этом?

Мистер Хейз продолжал говорить что-то еще, но я оборвала его, выкрикнув, словно чистосердечное признание перед смертельной инъекцией:

– Я не Эми! Меня зовут Элис!

Он удивленно уставился на меня, почесал макушку и сел на соседний стул. Я рассказала ему, прерываясь на всхлипывания и горестные стоны, как так вышло. Он слушал внимательно, не перебивая, и, когда я закончила обвинениями его сына в черствости, вдруг сказал:

– А ты мне еще говоришь, что я к нему предвзят. Он остынет, это я тебе точно говорю…

– Да ну вас! – Я встала, утирая рукавом слезы. Надо было готовить завтрак.

По радио заиграла музыка – быстрая веселая мелодия, рок-н-ролл, и она так ужасно не сочеталась с моим внутренним опустошением и тоской, что я злобно подошла к приемнику и выдернула шнур из розетки чуть ли не со всеми проводами.

– Помнится, мы с Мэри…

Мистер Хейз уже не раз рассказывал свою самую любимую историю про жену и их танцы в баре, так что я едва прислушивалась к его словам. К тому же сейчас, сразу после ссоры с Акселем, нашей первой и, возможно, последней серьезной ссоры, ничто меня не волновало, кроме жалости к самой себе. Я ненавидела его и себя и размышляла, что, если бы я сама все это правильно преподнесла, этой сцены бы не случилось. Я думала, что я идиотка и он тоже; ответственность перескакивала в моих мыслях с меня на него и обратно, как мячик для пинг-понга.

А потом за край моего сознания зацепилась пара слов, тяжело и медленно, как на исповеди, произнесенная мистером Хейзом. Все мысли улетучились, и я замерла, слушая его монолог:

– …И я ей сказал: поезжай-ка ты, куда всегда хотела, здесь тебе делать нечего. Дал денег – почти все, что у нас было, да еще с ярмарки должно было остаться. Я думал, что болезнь сожрет меня за полгода, не дольше. А она все не хотела, боялась. Мне даже пришлось кричать на нее, помнится, я окно наверху разбил от злости, лишь бы только она ушла. Мэри моя всегда была упертая, сильная баба, Аксель в нее пошел, знаешь ли. Выглядит – ну божий одуванчик, книжечки, очечки. А как скажешь слово против – фурия натуральная, берегись, не то получишь. Я тогда не думал, что Аксель со мной останется, что бросит учебу свою идиотскую, чтоб сидеть рядом, как пес на привязи. А она звонила, звонила еще много раз, и я так и не смог… не смог ему сказать, что это я сделал так, чтоб она ушла. Я думал, и он уйдет следом.

Он тяжело вздохнул.

– Ты думаешь, я сына собственного не люблю, не уважаю? Да если б не он, я бы сейчас в канаве лежал. Я ж хотел, чтоб из него нормальный человек вышел. Не такой, как Джеффри Вотлинг, у которого девчонка залетела, когда он без гроша в кармане, за спиной ничего, а там и до тюрьмы недалеко. Не филолог какой-то, прости господи. Не пьяница, как Эрни. А настоящий мужик. Ну, вон как близнецы. Всегда у отца на подхвате, ферму не стыдно оставить…

Мои собственные проблемы и тайны показались мне сущим пустяком. Вот чего Аксель никогда не простит. Не меня. А этого.

– Зачем вы мне это говорите? – не выдержала я. – Зачем? Я не смогу и это хранить от него в секрете.

– Затем и говорю. Я сам ему ни за что не смогу признаться, слишком уж долго молчал. А ты скажешь – он тебя и простит. И уедете отсюда вместе на все четыре стороны, как он сказал. Он мать любил, когда мальчишкой был, куда сильней, чем меня. Тянулся к ней. У нас как заведено? Мать родит сына, а уж отец из него человека делает. На охоту, рыбалку, в поле – вот это все. А ему что? Ему книжки подавай – ее гены, видать, сильнее оказались, она у нас дама была ученая, интеллигенция. Только уж не знаю, что она ему там понаписала на прощание, да больше он с ней знаться не хотел.

Бесхитростный и трусливый план мистера Хейза произвел на меня двоякое впечатление. Я, с одной стороны, восхитилась им: вне зависимости от того, расскажу я Акселю или нет, он со своих плеч этот груз снял. С другой стороны, возмутил. Аксель потерял мать, считал ее все это время предательницей, взвалил на себя заботу об отце и так и не дождался правды. Он этого не заслуживал. А теперь мистер Хейз пытается втянуть в это меня.

И, вопреки его мнению, я знала Акселя лучше, чем он. Ложь отца не заставит его забыть о моей лжи, не будет выглядеть на ее фоне куда более серьезной. Просто он узнает, что ему лгали все вокруг. И я, и Эрни, и его собственный отец, и мать, которая уехала, не сказав почему. Может быть, она знала, что Аксель не простит отца за это, и взвалила всю вину на себя? Я понятия не имела, что она за человек, так что глупо было бы искать логику, понятную только ей.

– Вы сами должны ему сказать.

– Я-то? Я не стану.

– Он вас все равно не бросит. – Я в этом даже не сомневалась. Будет ненавидеть его, но никуда не уйдет. Тем более со мной: пусть я ему открою все тайны мира, это не исправит того, что вовремя не открыла свою.

Мистер Хейз посмотрел на меня очень внимательно, прямолинейно, словно знал в тысячу раз больше меня, и спросил:

– Ну что, завтрак скоро будет?

Я выполняла свои повседневные дела на автомате и думала, как себя вести с Акселем, что я ему скажу. Как уговорить мистера Хейза признаться ему? Или, может, лучше оставить его в неведении?

От всей этой лжи у меня кружилась голова. Эрни стал ее жертвой. Он был примером того, до чего могут довести тайны и чувство вины, – примером, возведенным в абсолют, ужасным в своих последствиях. Может, и его поступок сыграл свою роль в том, что мистер Хейз открылся мне, не знаю. Я злилась на него. Я не хотела этого знать, а меня поставили перед фактом, окунули в это признание, и я ничего не могла сделать.

Чем дольше я об этом думала, тем более отвратительным человеком начинал мне казаться мистер Хейз. И заодно Аксель, раз не выслушал меня и не понял.

Мистер Хейз позавтракал – я сбежала на это время к кроликам, чтобы не сорваться на него, – и от греха подальше отправился в гостиную, закрыл двери и включил на полную громкость телевизор. Я же, не зная, чем себя занять, роняя все, что попадалось под руку, и с трудом сдерживаясь, чтобы снова не разрыдаться, принялась готовить обед. От злости или в качестве дурацкого протеста нажарила целую тонну бекона. Потом, спохватившись, взялась делать суп и рагу.

Время тянулось так медленно, что, казалось, стрелки на настенных часах вовсе не двигались. Без музыки на кухне было непривычно тихо, но я заметила это, только когда закончила мыть посуду.

Что дальше?

В дверь постучали. Это могли быть Сэм или Анна, так что я даже не стала выглядывать из кухни – сами войдут. Но стук повторялся все сильнее и настойчивее, и наконец кто-то заколотил в дверь что есть силы. Прикидывая, кто бы это мог быть, я наскоро вытерла руки полотенцем и пошла открывать. Заметив в окне знакомое, но почти забытое лицо, я замерла на месте, как громом пораженная. Что-то перевернулось у меня внутри, а по спине побежали мурашки. Это неправильно. Так не должно быть. Откуда ей тут взяться?

Мэгги – моя давняя школьная подружка Мэгги – увидела меня и начала активно жестикулировать, делая знаки, чтобы я ей открыла. Дверь не была заперта, так что я на ватных ногах подошла к ней и просто толкнула. Меня тут же охватил аромат сладких духов, когда Мэгги ворвалась в дом и заключила меня в объятия.

– Черт возьми, Элис, ну и в дыру ты забралась! – заверещала она.

– Откуда… ты…

– Долгая история. Мы как только узнали, что ты здесь, сразу же примчались. Что за дела, подруга? Осваиваешь дауншифтинг? Поймала тут дзен или вроде того? Еще и с Тимми спуталась, тачку у него купила. Фу, он же отморозок. А как же Чарли, а в колледж кто поступать будет? Ты выбрала, в какой пойдешь?

От ее болтовни у меня разболелась голова.

– Постой. Погоди. – Я взяла ее за плечи и слегка встряхнула.

– Ай! – Она отстранилась, потирая плечо.

Если и был на свете человек, меньше всего вписывающийся в обстановку фермы Хейзов, так это Мэгги. Дорогое платье-футляр не по погоде, босоножки на высоченных каблуках, уйма золотых браслетов и идеальная прическа: крупные кудри, обрамляющие кукольное личико. Она недоумевающе улыбалась мне, растягивая краешки губ, которые стали раза в два пухлее с момента нашей последней встречи. Тяжелый макияж, больше подходящий для вечернего приема, в тусклом свете коридорной лампы заметно накидывал ей лет.

Мне показалось, что она сильно изменилась за эти несколько месяцев, а с другой стороны, в ее присутствии я особенно остро почувствовала, как изменилась сама.

– Ты здесь одна?

– Шутишь, конечно? Я бы ни в жизнь в такую дыру одна не сунулась. Чарли ждет в машине.

Мне показалось, что меня сейчас стошнит. Она, видимо, заметила это и осторожно сказала:

– Да ты не волнуйся, у него просто проблемы со службой опеки, и кое-кто стал вопросы задавать, куда ты делась. Поедем с нами, он быстренько все оформит, получишь наследство, в колледж поможет тебе устроиться. Так-то он нас, конечно, понимает: ветер в голове, свободы хочется и все такое…

Говорила она странно, и особенно меня смутило это «поедем с нами». Я ей не рассказывала о Чарли. Надеюсь, что он не стал домогаться и ее. Впрочем, Мэгги всегда умела за себя постоять, да и родители у нее были далеко не простыми людьми, так что вряд ли она явилась бы сюда с ним, если бы ей угрожала опасность.

– Давай-ка сядем в кухне, – предложила я и, взяв за руку, повела ее за собой.

Мистер Хейз, видимо, так ничего и не услышал, потому что не вышел к нам из гостиной. Мэгги остановилась на входе в кухню и брезгливо сморщила нос:

– Фи, чем это так пахнет? Я толстею от одного только запаха.

– Не потолстеешь, – жестко ответила я, подтолкнув к ней стул.

Оглядевшись по сторонам с таким видом, словно приехала в наркопритон, она осторожно уселась на краешек стула, выпрямив спину, как будто жердь проглотила.

В первые несколько мгновений я, хоть и удивилась, ощутила прилив радости, увидев ее: Мэгги была частью привычной, знакомой мне жизни, той жизни, в которой у меня была мама, в которой мы вместе режиссировали школьную постановку, в которой прогуливали уроки в Паблик-Гарден. Но сейчас это чувство исчезло и ее вид не вызывал во мне ничего, кроме тревоги и раздражения.

– Как вы узнали, что я тут? – спросила я.

– Ты это у Чарли спроси. – С каких, интересно, пор она стала звать его «Чарли» вместо застенчивого «мистер Кинни»? – Он сказал, надо тебя вытаскивать отсюда. Эти люди тебя не держат в заложниках, нет же?

Она понизила голос, возведя глаза к потолку, словно ожидала, что на втором этаже и впрямь сидит группа бандитов, удерживающих меня тут насильно.

– Нет, нет. Но я не могу сейчас ехать, понимаешь?

Дело было не в том, что до моего дня рождения и окончания действия опеки Чарли оставалась еще целая неделя. Мне нужно было поговорить – хотя бы попрощаться – с Акселем. Да и с Анной. И с Сэмом и Шоном. С Лидией. С мистером Хейзом, конечно же. Закончить свои дела. Ну как он тут без ужина? Да и кроликов покормить надо, а Аксель вернется только завтра. А еще меня ждала корзина нестираного постельного белья.

– Как это не можешь? Ты не думай, что это все шутки. Дело серьезное. Да тебе Чарли сам объяснит, спроси его.

Я знала, почему он не стал заходить в дом сам и взял с собой Мэгги. Чертов трус.

– Что серьезного?

– Ну, тебя объявят в розыск, если не явишься. У Чарли будут проблемы. И, между нами, – она наклонилась ко мне и даже приложила открытую ладонь ко рту, – он тебе тоже проблемы устроит, если не поедешь. Я бы не стала рисковать.

– Я не могу. У меня тут… Я же…

Я умолкла, раздумывая над тем, что меня тут держало. Аксель сказал убираться прочь – он, может, и говорить со мной теперь не станет. Мистер Хейз переложил свою вину на меня, и мне, останься я тут, пришлось бы с ней как-то разбираться.

Анна, Сэм и Шон… Что ж, я могла бы сейчас заскочить к ним, объяснить все. И, в конце концов, я могла уехать – ненадолго, чтобы уладить все дела и окончательно порвать с Чарли. Я должна проконтролировать, чтобы он сделал все как надо: предоставил доступ к завещанию и трастовому фонду, отказался от своих прав на него, не нашел изворотливых способов продлить опеку и свою власть надо мной.

Кроме того, я теперь ощущала, что смогу ему противостоять. Я должна была, и теперь, похоже, у меня были на это силы. Мне вспомнилось, как вскоре после похорон матери, когда я разрыдалась прямо за ужином, он подошел ко мне, заключил в свои объятия, поглаживая по голове и что-то мягко шепча на ухо.

Его рубашка намокла от моих слез, и я подумала: как хорошо, что хотя бы Чарли остался со мной! За день до этого он сообщил, что сумел без лишних бюрократических проволочек оформить опеку, чтобы я была в безопасности до совершеннолетия. Я была уверена, что он переживает то же, что и я, и так же скорбит. Я подняла голову, чтобы поблагодарить его за это, сказать, что понимаю, как ему тяжело. И тогда он…

Меня передернуло.

– Если я поеду… он отпустит меня? Я имею в виду, я смогу делать что хочу? Получу доступ к трастовому фонду, смогу переехать?

– Конечно! – Глаза Мэгги округлились. – Ты чего? Он же хороший человек, это же Чарли. Твоя мама его очень любила. Но если хочешь, конечно, можешь делать как знаешь. Думаю, он тебе поможет. Вы не чужие люди друг другу, хоть и не по крови.

Ну да, ну да. Многого же ты не знаешь, Мэгги.

– Я… я смогу пожить в Бостоне у тебя? Не хочу домой возвращаться.

Она задумалась на секунду, глядя на меня с подозрением.

– Конечно, можешь. Если захочешь. Родители не будут против. Они к тому же со дня на день в Европу летят, в отпуск.

– Ладно. Можешь сказать ему, что я поеду с вами. Мне нужно собрать вещи и со всеми попрощаться.

– Отлично. – Она встала, вздохнув с явным облегчением. – И чем это ты тут занималась все это время?

– Потом, я расскажу тебе потом.

Я выпроводила Мэгги во двор – издалека было видно машину, стоящую у ворот, но это не была машина Чарли – наверное, взял напрокат в аэропорту. Его самого за рулем я не разглядела.

Что ж, при Мэгги он ничего делать не станет, это точно. А в городе я сразу уеду с ней, чтобы встретиться с ним разве что на каких-то юридических процедурах, суть которых представляла весьма смутно.

Первым делом я собрала вещи – все уместилось в одну сумку, ту же, с которой я сюда и приехала. Бережно уложила туда подарок Акселя – книгу. Сняла, не удержавшись, со шкафа его снимок с Джеффом – я не сомневалась, что Джефф выйдет из тюрьмы совсем скоро и у них будет возможность сделать другой.

Написала записку: «Мне нужно ехать, но я вернусь, и тогда, надеюсь, мы спокойно все обсудим». Хотела добавить «я люблю тебя», но не стала. Хотела добавить номер своего мобильного, но решила, что, если он так и не позвонит, это будет слишком больно. Затем я покормила кроликов, сунув руку в клетку и почесав за ушком Энди, по очереди обняла за шею стоящих в стойле Бонни и Клайда, пожалев, что не взяла для них морковку.

Потом отправилась к соседям. Дверь мне открыл Сэм – он сказал, что мать и брат уехали в город. Я попросила написать мне номер телефона и, в двух словах объяснив, что мне нужно смотаться на время в Бостон, обняла на прощание и его. Мы договорились как-нибудь увидеться.

Остался мистер Хейз, который сладко посапывал перед телевизором, ни о чем не подозревая. Я разбудила его. Увидев выражение моего лица, он заметно разволновался:

– Ты чего, Эми?

– Элис.

– Ну да, я помню, да. Что такое?

– Мистер Хейз, мне нужно уехать… – Я коротко изложила ему суть дела. Что собираюсь вернуться, что надо решить вопросы с наследством, что у меня в Бостоне остались все мои вещи. Он кивал в ответ на каждое мое слово.

– А как же… да как же так быстро-то?

– Я понимаю, но за мной приехали. Простите меня, если чем обидела. Обещаю, я еще вернусь.

– Когда же?

– Не знаю. – Сглотнув ком в горле, я обняла его и чмокнула в лоб. – Попросите Акселя починить телефон, я буду вам звонить.

Чем дольше тянешь, тем сложнее расставаться. Вот так меньше чем за двадцать минут я распрощалась со всем, что у меня тут было. Хоть я и полагала, что еще вернусь, но, выходя из дома, все равно ощущала, как слезы жгут глаза. Я жадно хватала ртом воздух, то ли чтобы не расплакаться, то ли чтобы насладиться им еще хоть немного.

Бостон казался далеким и недосягаемым и теперь неумолимо и стремительно приближался ко мне, не давая времени подготовиться. Мэгги сидела на переднем сиденье рядом с Чарли. Мне не хотелось смотреть на него, хотя, заняв место сзади и бросив сумку себе под ноги, я увидела в зеркале заднего вида его внимательный и осторожный взгляд.

– Привет, Элис, – сказал он, обернувшись через плечо; я промолчала. – Ах, вот как, – хихикнул он нервно. – Что ж…

Он завел мотор и педантично принялся выкручивать руль. Чарли не был пристегнут, но я и слова ему не сказала на этот счет.

– Славное местечко, судя по всему, а? – Он снова взглянул на меня. В присутствии Мэгги он был похож на прежнего себя – истинная его личина скрылась в тени, выжидая подходящего момента.

Как мама могла с ним сойтись? Она ведь так здорово разбиралась в людях.

Мы развернулись и уже отъезжали от фермы, когда я обернулась в последний раз и увидела мистера Хейза. Тот неуклюже бежал через двор, где-то забыв свою трость и прихрамывая. Рот его широко открывался, и я, даже не слыша, поняла, что он зовет меня.

– Притормози. – Я дернула ручку, но он уже заблокировал двери. – Тормози!

– Мы на самолет опаздываем, – сказал с фальшивым сожалением Чарли.

Я видела, что он тоже смотрит в боковое зеркало.

– Это что за дедуля? – подала голос Мэгги.

– Да остановись же ты! – взревела я, но Чарли только поддал газу, и очень скоро кромка кукурузного поля скрыла мистера Хейза, который так и бежал за мной – может, чтобы попрощаться, осознав, что я и правда сейчас уеду, может, забыл что-нибудь сказать, а может, чтобы не отпускать меня.

Я съежилась на заднем сиденье, поджав под себя ноги, глотая слезы. Может, это и к лучшему.

Мимо пронеслись сваи моста. Даже полулежа, не глядя в окно, я точно знала, в какой момент мы проезжаем заправку, а в какой – бар.

– Вот это представление ты устроила, – протянул Чарли якобы добродушно, словно ни в чем меня не винил. – Я же всех на уши поставил, чтоб тебя найти. Ладно позвонил мне один парень, в контору позвонил, не домой даже, спрашивал, знаю ли я… Как он сказал, Мэгги?

– Эмму Смит, – с готовностью подсказала она.

– Да-да, точно, Эмму Смит. Ну и имя ты себе выдумала. Я ни сном ни духом ни про какую Эмму Смит. Но кое-как выяснили. Он мне тебя описал, и сразу стало ясно, о ком речь.

– Парень?

– Ага. Хейз какой-то. Это кто такой?

В голосе его послышались нотки ревности – едва уловимые, но отчетливые, такие знакомые. Я предпочла промолчать.

Аксель, значит.

Мы ехали в тишине какое-то время – до аэропорта минимум три часа пути, насколько мне известно, – пока Мэгги не взвизгнула:

– Это что, кролик? Ой, смотри, побежал!

Мне хотелось выглянуть в окно: я почему-то сразу подумала о своем Энди, пушистом белом беглеце, но, конечно, это не мог быть он, потому что мы уже были далеко от фермы. Зато я увидела, как Мэгги схватилась за руку Чарли, лежащую на рычаге переключения передач, – положила свою ладонь сверху, слегка сжав от волнения.

– Не кролик, а заяц, – с отеческой мудростью поправил ее Чарли.

– Да, верно. – Она повернулась к нему и широко улыбнулась.

Меня замутило.

– Эй, Мэгги, а тебе сколько лет?

– Месяц назад восемнадцать исполнилось. – Она обернулась ко мне и надула губы. – А ты не поздравила! Забыла?

Я ответила ей многозначительным взглядом.

– Не делай выражение лица, как у стервы, – сказала она и отвернулась.

Не знаю почему, была ли это интуиция, какое-то внутреннее чутье или я слишком хорошо знала повадки обоих, но мне вдруг стало ясно, что они спят друг с другом. И, может, я слишком очерствела, или же меня поглотили мысли об Акселе, или я ощутила облегчение оттого, что отчим переключился с меня на кого-то, кто, кажется, был совершенно не против такого внимания, – но мне было совершенно плевать. И почему-то в этот же миг на меня снизошло тревожное предчувствие, что я не вернусь на ферму.