На следующий день Аксель рано уехал на лесопилку, дав мне тем самым отсрочку до вечера. Я все собиралась с мыслями, раз за разом проговаривая про себя фразы о том, кто я такая на самом деле, как оказалась на ферме и почему уехала из Бостона. Секретов между нами быть не должно. Он свой мне открыл. Пришла моя очередь.

Телефон не работал, так что я не могла позвонить Эрни и узнать, как он там. К счастью, выйдя из дома, чтобы заняться чисткой кроличьих клеток, я заметила в соседнем дворе Шона.

– Привет, – сказала я, подходя к нему.

Шон распиливал циркулярной пилой длинные доски, сваленные в кучу в конце участка, – наверное, чтобы сделать из них новую ограду для сада Анны. Он выключил пилу, приподнял защитные очки и оглядел меня с ног до головы.

– Мама устроила стирку. Сэм уехал в город, – лаконично отчитался он.

– Да мне не они нужны. Ты, случайно, Эрни не видел?

По его лицу я пыталась понять, знает ли он, что Аксель работает на Томпсона, или еще нет. Но лицо Шона оставалось бесстрастным и невыразительным.

– Да, мы вчера ходили с ним на охоту.

– О, правда? – Я почувствовала, что Эрни ему ничего не рассказал. – Ну, и как он? – и добавила, спохватившись: – Видишь ли, я надеялась встретить Эрни утром на реке, но он не пришел. А у нас телефон не работает…

– Так в чем вопрос?

Можно было подумать, что он грубит, но я догадывалась, что Шон такой всегда и со всеми. Прямолинейный, не любящий пустой болтовни вояка.

– Он в порядке?

– Да, с ним все нормально. Как обычно. Он сегодня тоже в городе – решает какие-то важные дела.

Я задумалась, уж не в баре ли он их решает. Шон пожал плечами и снова надвинул очки на нос.

– Ну ладно, спасибо…

Я уже развернулась, чтобы пойти обратно, как он вдруг позвал меня:

– Эмма!

– А?

И тут я увидела в его лице и позе нечто совершенно нетипичное – смущение.

– А к тебе… Ли не собирается? В гости.

– Вроде нет, – осторожно ответила я.

Он кивнул. Я не смогла удержаться:

– Слушай, это, конечно, не мое дело, но ты бы ей позвонил. Мне показалось, ей бы этого хотелось.

Несколько секунд он молча смотрел на меня, а потом опять кивнул:

– Ты права, это не твое дело. Но спасибо.

Странно, но в этой фразе я не услышала раздражения или намека на то, что мне не следовало это говорить. Его голос скорее выражал благодарность.

Я никак не могла дождаться возвращения Акселя. Даже мистер Хейз заметил мою нервозность:

– Ты чего мечешься? Сядь посиди.

Я предпочла отправиться на второй этаж и прибраться в тех комнатах, что так долго стояли закрытыми. Начала с кабинета – вытерла пыль, помыла полы и окно, проветрила помещение, впустив теплый летний ветерок.

В спальнях сняла постельное белье с кроватей, чтобы выстирать, и проделала с ними то же, что с кабинетом, – только в платяные шкафы залезать не стала, решив, что нет необходимости разбирать их. Заколоченное досками окно было в хозяйской спальне. Я представила, что его, может быть, в приступе ярости разбил мистер Хейз, когда его супруга ушла из дома. Впрочем, несмотря на его скверный характер, вряд ли он мог сделать что-то подобное. Был ли это Аксель?

Я нигде не нашла старых семейных альбомов или фотографий в рамках – возможно, они хранились в ящиках секретера в кабинете, но заглядывать туда мне не хотелось. Было бы любопытно узнать, как выглядит мама Акселя и каким был в молодости его отец. И еще я бы с удовольствием взглянула на детские снимки самого Акселя – он представлялся мне очаровательным серьезным малышом, пухлощеким, румяным и непременно держащим в руках какую-нибудь совсем не детскую книжку. К концу дня я до того устала, что готова была лечь спать, не приступив к приготовлению ужина и не дождавшись Акселя, но пока держалась.

Мистер Хейз позвал меня в гостиную, чтобы обсудить, что я приготовлю на ужин. После короткой дискуссии, быстро перешедшей в спор, мы кое-как сошлись на оптимальном для него и для доктора Доэрти варианте. По пути на кухню я заметила движение в окне прихожей: на террасе кто-то расхаживал из стороны в сторону.

Это оказался Эрни. Я выдохнула с облегчением: наверное, он все-таки не злится на Акселя, раз пришел к нам.

– Не знала, что ты куришь, – сказала я, прикрыв за собой дверь.

Он обернулся ко мне, и лицо его посветлело. Выдохнув облачко дыма, Эрни вынул изо рта сигарету.

– Я бросал. После перерыва всегда приятнее.

Оставалось надеяться, что в отношении алкоголя он не придерживается того же принципа.

– Акселя сейчас нет дома. Он… Его нет.

Я чуть было не сказала, что он на лесопилке. Непривычно и страшно было произносить это вслух.

– Да, я знаю, видел, что машины нет. Хотел оставить ему это. – Он кивнул на кресло-качалку Хейза. Там, придавленный камнем, лежал конверт. – Я у него денег занимал. Пришло время вернуть должок.

У меня все похолодело внутри. Значит, он решил оборвать с ним дружбу?

– Эрни, послушай… Если ты из-за вчерашнего… Не стоит так. Аксель…

Эрни как будто сам испугался, что мне пришло такое в голову.

– Ой, ты что, не волнуйся! Конечно, все в порядке. Я вообще ничего против не имею. Зря он решил, что я буду злиться. Этот парень мне жизнь спас, как я могу?

Что-то в его голосе, в том, как он беспечно и с несвойственным ему интересом оглядывал двор, показалось мне странным. Уж не пьян ли он?

– Зайду поздороваюсь с мистером Хейзом. Погодь тут. – Эрни пальцами раздавил окурок и, когда из него выпал тлеющий дымящийся табак, размазал его по дощатому настилу подошвой. Не дожидаясь моего ответа, он быстро вошел в дом.

Я покосилась на конверт, который он оставил на террасе: кремовая бумага без надписей, обычный размер. Он не был заклеен и слегка топорщился.

«Чего это он? – подумала я. – Зачем оставлять конверт на улице, если можно передать через меня?» Я ощутила слабое эхо обиды. Не ожидал же он, что я залезу посмотреть, что там? Но вряд ли Эрни об этом думал, так что мне стало стыдно за эти мысли.

Он вернулся очень скоро. Встал рядом, сунув руки в карманы брюк и раскачиваясь с пятки на носок. Обожженная, обездвиженная часть его лица, бледная и неровная, была подсвечена лучами закатного солнца и выглядела как измятый лист пергамента. Рыжие волосы почти светились и переливались всеми оттенками бронзы, и каждую прядь я видела так четко, как будто рассматривала через увеличительное стекло. Я смотрела на его профиль и удивлялась тому, что не нахожу в этих увечьях уродства или, как бывает в таких случаях, не чувствую прилива необъяснимой брезгливости, смешанной со стыдом. В нашу первую встречу я поспешила отвести взгляд, чтобы не смущать его, а теперь могла открыто смотреть, не боясь, что он истолкует это неправильно. Эрни был славным парнем и заслуживал того, чтобы ему открыто смотрели в лицо.

– Аксу очень с тобой повезло, – вдруг сказал он.

– Не думаю, – нервно усмехнулась я.

Как только Аксель избавился от своего секрета, открыв мне правду, чаша весов наших отношений рухнула под грузом моего собственного вранья. У меня оставались считаные часы до признания.

А потом все будет кончено или начнется что-то совершенно иное. Я, конечно, рассчитывала на последний вариант.

– А я думаю. Такие красивые оба, смелые. Я вам, честно сказать, завидую.

Я потянула Эрни за плечо, заставляя повернуться ко мне. Та часть его лица, что была усыпана веснушками, а не ожогами, слегка порозовела от смущения.

– Эрни, брось. Что-то ты сегодня сам не свой. Не выпил ли?

– Я сегодня как раз очень даже свой. – Он улыбнулся мне во все тридцать два, а потом, положив обе ладони мне на руки, притянул их к губам и поцеловал. – Храни тебя Господь, Эмма, какая ты чудесная маленькая мисс.

– Меня зовут Элис, – неожиданно для самой себя выпалила я. – Это… это долгая история.

Мне и впрямь стало легче. Намного легче.

По лицу Эрни пробежала тень недоумения, но спустя мгновение оно снова стало таким же расслабленным и умиротворенным, как и раньше.

– Уверен, очень занятная. Расскажешь потом? Сейчас мне надо бы идти. А то папаня скоро вернется.

– Расскажу, конечно, – твердо пообещала я. – Пока, Эрни.

– Был рад знакомству, Элис!

Он шутливо поклонился мне и ушел. Я стояла на террасе, глядя ему вслед, чтобы махнуть рукой, когда он обернется, но он так и не сделал этого. Кажется, мое признание не слишком удивило его, но вариант, что Эрни догадался о чем-то раньше, я сразу отмела. Прозорливость точно не относилась к его достоинствам.

Я взяла с кресла конверт, чтобы Аксель не проглядел его, когда вернется вечером, и сунула в карман джинсов.

– Ну, где ты там, Эми? – донесся до меня недовольный голос мистера Хейза.

– Минутку! – крикнула я в ответ и, зайдя в комнату Акселя, оставила конверт Эрни на его письменном столе.

Меня охватила неясная тревога, и я никак не могла понять, чем она вызвана. Эрни ничего не скажет Акселю, это точно, – я первой ему расскажу. Сегодня же, когда он вернется домой. Он меня поймет. Между нами больше не должно быть недомолвок.

– Что-то еще хотели? – Я подошла к мистеру Хейзу и привычно поправила ему подушку. Он закряхтел, заерзав на месте.

– Кофе бы.

– Вам нельзя.

– Бурбону?

– Тем более.

– Тьфу ты, я тебе что, за это плачу, что ли?

– Нет, но следовало бы доплачивать.

– Ну вот еще. Кино смотреть будем?

– А что там сегодня?

– Ерунда какая-то. – Он ткнул пальцем в газету с программой телепередач.

Я уже видела этот фильм, причем дважды, о чем ему и сообщила. К тому же вечером меня ждал непростой разговор с Акселем. Пробормотав что-то нечленораздельное, мистер Хейз включил спортивный канал. Но не успела я выйти из гостиной, как он остановил меня:

– Погодь-ка.

– А?

– Ты с Эрни говорила?

– Да… – Странное ощущение тревоги усилилось. – А в чем дело?

– Он тебе не показался… чудны́м?

Я промолчала, и мистер Хейз, поправив очки на переносице, продолжил:

– Пить, что ли, опять начал? Если ты что знаешь, ты мне скажи, я уж Эрни-старшему передам, пусть вправляет ему мозги. Столько держался – и тут на тебе!

– Мне кажется, он не пил, – сказала я.

Мистер Хейз ничего больше не добавил, и я отправилась на кухню готовить ужин. Но отчего-то Эрни не шел у меня из головы. «Был рад знакомству». Что еще значит был?

Я знала, что поступаю дурно, но ничего не могла поделать. Неотступающее беспокойство, переходящее в дрожь, от которого у меня свело пальцы и узлом скрутило желудок, заставило меня бросить все занятия и пойти в комнату Акселя, чтобы убедиться, что мои невнятные ощущения глупы и беспочвенны.

Из конверта выпало несколько мятых купюр по сотне долларов каждая и два сложенных листа. На одном угловатым, почти детским почерком было написано «Акс», на другом – «Джефф». Я взяла письмо, предназначавшееся Акселю, и, разрываясь от стыда и плохих предчувствий, развернула лист. В глаза бросались грамматические ошибки (здесь я предпочту их опустить) и кляксы, но рука отправителя, когда бы он это ни писал, была тверда.

Акс, дружище.

Я так устал. Знаю, что не смогу сказать тебе это в лицо. Я тебя уважаю как человека и друга, но сам я плохой друг, и ты должен это знать.

Это из-за меня был пожар. Я тогда проиграл много денег, напился как черт и уснул в амбаре с сигаретой. Я ничего не помню, только что было больно, и, когда я очнулся уже в больнице, мне сказали, что ты сделал. И я думаю, ты зря меня вытащил, хотя спасибо тебе большое. И тогда все решили, что это мистер Томпсон, но это был не он, а я. Я струсил и никому не сказал. Папаня бы меня не простил, да и как бы я вам смотрел в глаза? Вы из-за меня потеряли все. Мне очень жалко, что так получилось, это я виноват. Попроси, пожалуйста, прощения у миссис Грин за меня.

Я бы извинился и перед м-ром Томпсоном, но ты знаешь, какой он козлина. Хотя жаль, что я его подставил, выходит. Но больше всего мне жаль, что ты работал у него и думал, что это ты предатель, а это не так. Если б я знал раньше… Я должен был пойти в полицию и признаться. Я трус. Это моя вина.

Второе. Джефф, наверное, будет отрицать, он заставил меня поклясться, что я никому не скажу. Я тогда был с ним. Той ночью я вошел в бар, и я все это украл, но Бетти видела его тачку, а меня нет. Мы праздновали, что Белла ждет ребенка, и это было шутки ради, я не думал, что так выйдет. Он просил заботиться о Белле и ребенке, а я не смог, я им ни доллара не оставил, я все пропил, и потом… ты сам знаешь. Мне жаль, что тебе пришлось перенести, прости, пожалуйста.

Я все это натворил и струсил. Джефф меня не сдал, он сказал, что я и так настрадался, кроме того, кто-то должен был остаться и помочь Белле. Он скоро выйдет, я не хочу, чтоб он спросил: что ты сделал, Эрни? Я ведь ничего не сделал. Я не смогу. И я только и думаю о том, как бы выпить. Я однажды украл у вас дома бутылку бурбона – за это тоже прости.

Я пропащий человек, Акс. А вот у тебя все впереди. Береги мисс Эмму, я знаю, ты ее любишь. Я ее тоже полюбил. И тебя я очень люблю, Акс, и всегда любил. Ты самый лучший друг и человек из всех, кого я знаю.

Прости меня за все, если сможешь. Прошу, помоги папе и маме, им будет тяжело, но они справятся, если ты будешь рядом. Я знаю, они всегда мечтали о таком сыне, как ты, а не как я.

Деньги в конверте передай Белле. Мне очень жаль. Прости, если сможешь.

Прощай, дружище. Храни тебя Господь Бог.

Лист выпал у меня из рук, и несколько мучительных, непозволительно долгих секунд я просто стояла, пытаясь осмыслить прочитанное.

Боже, Эрни, что ты задумал?

Я никогда особо не верила в Бога, но в тот миг, выбегая из комнаты, я молилась про себя, взывала к любым силам, что могли и не могли услышать меня. Схватила телефонную трубку – она тихо звякнула, но не отозвалась гудком. Не работает, конечно.

– Ты чего там? – донесся, как из-под слоя ваты, встревоженный голос мистера Хейза.

Только бы успеть.

Господи, молю тебя, дай мне успеть!

Не тратя времени на поиск обуви, я выскочила из дома и побежала через огород к реке, оттуда по траве под сень дубов – и дальше, дальше, к пастбищу.

Земля была теплой, нагретой за день солнцем, которое едва зашло. Недавно зажившая лодыжка отзывалась болью при каждом движении. Я бежала, бежала, бежала. Пастбище казалось огромным. Вышки зернохранилищ пронеслись мимо в один миг и исчезли в сумерках где-то за спиной.

Только бы успеть. Только бы успеть.

Вдалеке показался дом Уилксов. Большой, на совесть построенный дом, настоящая усадьба. Внутри горели огни. Ветер холодком проходил по щекам. Я хотела закричать, но испугалась, что меня не услышат и я зря потрачу силы на крик.

Бежать, бежать, бежать.

Легкие разрывало огнем. Лодыжка пульсировала острой болью. Ступни хлюпали по вытоптанной стадом грязи, резались о траву, но я ничего не замечала. Эти секунды длились целую вечность. Вечность без чувств, ощущений, и только одна-единственная неумолимая мысль.

Я не успею.

Вечером в округе всегда так тихо, даже стрекот сверчков не нарушает этого молчаливого грандиозного спокойствия, так что любой громкий звук разносится на многие мили, будь то вскрик птицы или блеяние чьей-то козы. Или выстрел. Я услышала выстрел так четко, словно кто-то дал залп из ружья прямо здесь, рядом со мной или даже в меня. Но я знала, что он не здесь, он в сарае, или в загоне для коров, или же в отстроенном не так давно амбаре, или в поле. И снова эта удушающая могильная тишина.

Обессиленная, я рухнула на колени в траву, проклиная себя за слабость и усталость, за то, что не верю, что это может быть вовсе не то, что я думаю. На пастбище трава была низкой, подъеденной скотом, так что ферма Уилксов открывалась передо мной живописной панорамой. Я наблюдала, будто зритель в кино, как моргнула лампочка на террасе, когда кто-то вышел из дома во двор, как высокая грузная тень метнулась к пристройке неподалеку, а за ней и вторая, маленькая и низкая.

Слезы обжигали щеки. Картинка расплылась перед глазами. Но я прекрасно все слышала: не прошло и минуты, пространство разорвал громкий женский крик, вопль и вой – все в одном раскатистом, полном боли, отчаяния и неверия звуке, гораздо более страшном, чем звук выстрела. И от этого крика в жилах застывала кровь. Я знала, что запомню его на всю жизнь, и закрыла уши, чтобы хоть немного заглушить его отголоски.

Повалившись лицом в траву, я взвыла, как зверь, эхом отвечая боли на том конце поля. Я думала, что не вынесу этого, что никогда не смогу пережить подобное дважды, – так раздирает внутренности осознание случившегося и вина за то, что ты не успел. Я могла предотвратить, могла понять: знаков было предостаточно; я могла догадаться, могла быть быстрее, могла пойти к Анне и позвонить от нее, могла взять машину, могла сразу прочесть письмо, могла не отпускать никуда Эрни, могла сказать, что все будет хорошо, и задержать его, и выслушать, и взбодрить, Эрни, Эрни, Эрни…

Это все не со мной и не про меня.

Я сжалась в комок – только бы не нашли, только бы не сказали, не подтвердили. Остаться тут, пока не окажется, что все сон, все неправда, все шутка. Только бы не Эрни, только бы не Эрни.

И только бы успеть, успеть, успеть…

Я уже не плакала, когда меня нашли. Может, уснула, а может, не вынырнула еще из пропасти разочарования в самой себе. Во рту стоял странный привкус – может, меня вывернуло, не знаю. Я не могла дышать. Глаза превратились в узкие щелки, опухли и болели.

Нашел меня Сэм, он меня и привел домой. Я слышала голос Акселя – его злой испуганный вскрик «Что с ней?» – и Сэмми ответил так тихо, что я не разобрала. Я заставила себя посмотреть на него. Аксель стоял на пороге, держа в руках плоскую коробочку или еще что-то, обернутое в голубую бумагу.

Я молча уставилась на этот предмет, мысленно гадая, что же внутри, – только бы отвлечься, хоть на секунду, только бы не смотреть Акселю в глаза. Но Сэм не дал мне даже попытаться: молча отвел меня в спальню Акселя, прикрыл дверь и что-то зашептал ему, и я опять не смогла разобрать, что именно. А потом Аксель вошел, и Сэма уже не было, и я услышала этот звук: легкий шорох, как когда разворачиваешь лист, чтобы прочесть то, что никто и никогда не должен был писать. И я что-то закричала ему: не хотела, чтобы он пережил то же, не хотела, чтобы он узнал, чтобы бежал через пастбище, чтобы не успел и чтобы услышал этот страшный вопль. Аксель оказался рядом, что-то шептал, успокаивая.

Не ходи, не ходи, не уходи.

Он не ушел. Аксель остался со мной, хотя это я должна была быть той, кто останется с ним, защитит его, оградит от этого. Я вообще не отдавала себе отчета в том, что говорю и что делаю, со мной словно случился какой-то бредовый припадок. Что ты наделал, Эрни, что же ты наделал?

* * *

Поминальная служба была скромной. Самый простой закрытый деревянный гроб, несколько букетиков искусственных цветов сверху, седовласый священник в белой далматике[6].

Вся церемония прошла для меня словно во сне. Перед выходом из дома я нашла в аптечке мистера Хейза успокоительное и приняла пару таблеток – такие же я пила, когда умерла мама, – поэтому наблюдала за происходящим подобно сомнамбуле, с почти умиротворяющим спокойствием и отстраненностью.

Аксель прочел любимое стихотворение Эрни «О капитан, мой капитан». Он не плакал, и это было плохо. Я знала, как ему больно, и хотела бы, чтобы он нашел способ хоть немного облегчить свою боль. Несколько участников прощальной церемонии тоже выступили с речью, среди них Сэм, один из братьев-близнецов Хиггсонов, одна из сестер Эрни, даже Фокс и Долорес, официантка из «Старого лиса», которая и на похороны пришла в неуместно короткой юбке, пусть и черной.

Ребята рассказывали какие-то забавные истории из детства, в которых Эрни принимал непосредственное участие, его старшая сестра с такими же ярко-рыжими волосами, как у него, прочла по листку короткую и трогательную речь о том, что Эрни всегда был очень отзывчивым и милым парнем и даже в юности старался прикрывать их с девочками перед родителями. Фокс упомянул стойкость и силу воли покойного, а Долорес что-то пробормотала о том, что он всегда был щедр на чаевые и что никогда не обделял ее добрым словом, хотя между ними и бывали размолвки. В конце своей речи она громко разрыдалась и, высморкавшись в протянутый кем-то носовой платок, убежала в неизвестном направлении.

Я с тоской думала о том, что ничего не знаю об Эрни и сказать мне нечего. Он был хорошим парнем, который был болен и совершил пару ошибок, вот и все. Если бы все эти люди, что оплакивали его, не были так закоснелы в своих убеждениях, может, ему бы не пришлось идти на этот шаг, чтобы его простили.

Позже мне стало совестно за эти мысли, но в тот миг они казались очень справедливыми, и, кроме того, молчаливое осуждение всех вокруг помогало мне оставаться в более-менее ясном сознании.

Лица отца и матери Эрни на протяжении похорон были спокойными, глаза – сухими, хотя мистер Уилкс, как мне показалось, сильно сдал. Он стоял, неестественно выпрямив плечи и вздернув подбородок, и тихо раздавал распоряжения и кивал в ответ на сочувственные реплики. «Вот-вот рассыплется», – подумала я.

С мамой Эрни мне раньше встречаться не доводилось – это была маленькая пухленькая женщина не совсем еще преклонных лет. Она пожала мне руку, когда я подошла вместе с Акселем, чтобы выразить соболезнования, и одними тонкими, обескровленными губами беззвучно произнесла «благодарю». За всю церемонию я не услышала от нее ни слова – держалась миссис Уилкс стойко и, наверное, именно потому и хранила молчание, не давая волю эмоциям. Я же при виде ее едва не потеряла сознание, вспомнив тот истошный крик.

Людей на похороны пришло много – среди них яркими вспышками мелькали тут и там рыжеволосые макушки племянников и племянниц Эрни, которые были слишком малы для того, чтобы скорбеть вместе со всеми. Впрочем, как сказал кто-то – может, даже Аксель, – Эрни не хотел бы видеть, как его близкие грустят. Тогда кто-то вспомнил смешную историю, которая произошла с ним в поле (кажется, на Эрни напал взбесившийся петух), и по ряду гостей пробежала тень сдержанных смешков и улыбок, после чего несколько женщин расплакались.

Я смутно помнила происходившее после – как закапывали гроб, что говорили люди вокруг, – только ощущала, что Аксель все время был рядом, поддерживая меня, хотя ему приходилось следить еще и за мистером Хейзом, который пришел с нами. Солнце жарило, на небе не было ни облачка, и мне в черном платье, которое я одолжила у Лидии, было так жарко, что, казалось, я скоро упаду в обморок. Хотелось только спать, и ничего больше. Перед глазами то и дело мелькали картинки, напоминающие о других похоронах, и на пару жутких и долгих минут я и думать забыла про Эрни и почти поверила, что там, в гробу, лежит моя мать, а рука на моем плече – вовсе не Акселя, а Чарли.

К счастью, это быстро прошло. Аксель так часто спрашивал меня, в порядке ли я, что я бы наверняка разозлилась на него, если бы у меня остались на это силы. А потом мы вдруг оказались в баре. Не все – только приятели Эрни, как я догадалась. Мистера Хейза, должно быть, мы отвезли домой. Никого рыжеволосого среди знакомых и незнакомых лиц я не заметила.

В центре главного зала составили вместе несколько маленьких столов. Я сидела между Акселем и Сэмом напротив близнецов Хиггсонов. Рядом с ними устроились Шон и Лидия – ее заплаканное лицо опухло и покраснело, да и у него глаза были на мокром месте. Он осторожно приобнял ее за плечи, и я задумалась: позвонил ли он ей в тот день? Или общее горе объединило их?

В прохладе бара, под работающими во всю мощность вентиляторами, мне стало чуточку легче, и сонливость прошла. В этот день я не плакала, а что делала предыдущие два дня до похорон – почти не помнила. Перед глазами у меня стояло встревоженное и удивленное лицо мистера Хейза, когда он сказал:

– Ты чего?

– Готовлю завтрак.

– Еще только два часа ночи. Иди спать.

Не знаю, где был Аксель, – вряд ли на работе, но, может, у семьи Уилксов. Вернулся он пьяный. От него пахло табачным дымом. Мы уснули в обнимку, и он сжимал меня в объятиях так крепко, что я едва могла дышать.

Раньше я не задумывалась об этом, но мне казалось, пережив чью-то смерть однажды, потом уже не будешь так отчаянно страдать. Кем был для меня Эрни? Друг, хороший знакомый. Я не должна была, сколь цинично бы это ни звучало, скорбеть по нему так сильно, как тогда, когда узнала, что моей матери больше нет. Но оказалось, это так не работает. Тоска просто увеличилась вдвое. Разрослась, пустила метастазы внутри меня, и я уже не знала, избавлюсь ли от них когда-нибудь. Как будто могильная плита в груди, под которой была спрятана моя боль, приоткрылась – совсем немного, но и того хватило, чтобы утянуть меня в бездну.

На стол выставили какие-то закуски, к которым никто не притронулся. Фокс принес пару бутылок бурбона.

– Эрни его любил, – сказал он. – За мой счет.

Фокс сел с краю, с трудом уместившись между мужчиной в шляпе – это был «ковбой», который тоже играл в покер, – и Долорес. Бурбон передавали по кругу, наливая понемногу в бумажные стаканчики. В нос ударил запах спиртного. У меня промелькнула мысль, что поминать бурбоном человека с алкогольной зависимостью довольно забавно. Интересно, оценил бы иронию сам Эрни?

Аксель пододвинул стакан и мне:

– Если не хочешь, не пей…

– Все в порядке, – слабо улыбнулась ему я. Если тут так принято, то и я выпью.

Первым импровизированный «бокал» поднял парень с густыми усами – его я тоже видела на покере в ту самую первую ночь.

Откашлявшись, он начал говорить:

– Эрни, наш славный Эрни, был отличным парнем. Не без слабостей, как и любой из нас. На этого парня всегда можно было рассчитывать. У него было большое сердце, щедрая душа и крепкий кулак. Упокой Господь его душу. За Эрни!

Все подняли свои стаканчики и нестройным эхом повторили: «За Эрни!» Я выпила залпом содержимое. Аксель налил мне совсем чуть-чуть, но и эта скромная порция драла глотку так, словно я опрокинула в себя стакан керосина. Запить было нечем. По каменным лицам остальных я поняла, что была самой неискушенной в алкоголе, хотя, что греха таить, я и вправду ничего крепче белого вина не пробовала. Вероятно, Эрни тоже не сильно разбирался в этом деле либо предпочитал самое дешевое пойло.

Снова потянулись долгие разговоры о том, каким он был прекрасным человеком. И чем дольше я их слушала, тем сильнее злилась. Злилась на Эрни, что он так жестоко с нами и с самим собой поступил. Второй стакан бурбона после долгой и сбивчивой речи незнакомого мне парня я тоже выпила, хотя и с большим трудом. Аксель внимательно смотрел на меня, и губы его шевелились, должно быть, спрашивая, все ли в порядке. Я уже перестала воспринимать этот вопрос. Как он мог спрашивать такое? У него ведь тоже не все в порядке.

Все вокруг говорили очень тихо, голоса сливались в сплошное жужжание. Мне казалось, что я сижу посреди улья. У меня закружилась голова. Я не могла вспомнить, ела ли что-нибудь с утра.

И вдруг двери бара распахнулись. Все головы как одна повернулись в ту сторону, и моя тоже, хотя и с некоторым запозданием. На пороге, у музыкального автомата, стоял Томпсон. На его гладковыбритом лице было хмурое и, как мне показалось, фальшивое выражение грусти. Одет он был в черный костюм-тройку. Никто ничего не сказал.

Он подошел к нам и, оглядев присутствующих (задержав при этом взгляд на нас с Акселем), сказал:

– Соболезную вашей утрате. Я тоже хотел бы помянуть юного мистера Уилкса. Мы не были знакомы с ним лично, лишь самым отдаленным образом, но как член нашего общества он был очень важен для каждого из нас.

Я не понимала, как остальные этого не слышат или делают вид, что не слышат, – в его голосе отчетливо звучали торжествующие ноты. Все обвинения сняты. Он невиновен. Конечно, молва об этом уже должна была разнестись по округе и заглянуть в каждый дом наряду с вестью о кончине Эрни, приглашением на похороны и домыслами об обстоятельствах случившегося.

Фокс метнулся к бару и принес для него стул и нормальный стеклянный бокал. Все потеснились, освобождая место. К счастью, Томпсону хватило ума не толкать речь. Слово взял Аксель. Он рассказал о том, что Эрни был довольно набожным человеком и, хотя он страшно согрешил, нам не дано понять, сколь сильное внутреннее отчаяние могло подтолкнуть его к этому шагу. Он сказал, что Эрни любил стихи и что в его сердце оставалось место прекрасному. Что он был добр и имел необычайный дар всепрощения. И в самом конце – что, может быть, вина за его смерть лежит на каждом из нас, ведь мы не смогли ему помочь.

Его речь становилась все более мрачной и тревожной. Я со злорадством ощутила, что многие за столом чувствуют себя некомфортно. Фокс хмурился, а Томпсон, напротив, слушал с вежливым вниманием, хотя его маленькие темные глазки то и дело перебегали с Акселя на меня и обратно.

– Спасибо, Акс, – вдруг сказал Сэм.

– За Эрни, – подвел итог Аксель, и все подняли стаканы. Я из своего едва пригубила, потому что боялась, что меня стошнит.

Перед глазами все плыло. У меня было чувство, что я так и бегу по пастбищу и не успеваю. Краем сознания я начала приходить к логическому умозаключению, что, если бы я не потащила Эрни к Белле и не заставила бы Акселя раскрыть карты там, на дороге у моста, Эрни, может, был бы жив. Я не позволяла себе думать об этом. От эгоизма и страха. И оттого, что знала: Аксель думает ровно то же самое. Что это он виноват.

Если бы Эрни не знал, это, может, не стало бы последней каплей. А если бы я в тот день попросила маму побыть со мной, а не ехать в ресторан, она бы тоже, возможно, осталась жива. От разговоров об Эрни все перешли к более личным темам. Я слышала, как Аксель завел разговор с Сэмом, но не могла уловить его смысла. Томпсон смотрел прямо на меня, не стесняясь. Я чувствовала, как полыхает мое лицо. Стало нестерпимо жарко, еще хуже, чем на кладбище. И тут до меня донесся обрывок их диалога. Знакомое имя.

– Да, предложили стажировку. Пока не знаю, куда пойду, в «Гамильтон и K°» или в «Кинни и партнеры».

Однажды я прочла в каком-то научном журнале о самом длительном эксперименте в мире. Пек – очень вязкая, почти твердая жидкость вроде смолы. Образец ее находится в подвешенной воронке с отверстием снизу, и одна капля падает вниз чертовски медленно – раз в десять лет примерно.

Заинтересовал меня не сам эксперимент, а тот факт, что никто никогда воочию не видел, как же падает эта капля. Один раз она упала в выходной день, в другой – когда ответственный наблюдатель вышел из кабинета, чтобы налить себе чашечку чая. За время проведения опыта (лет восемьдесят?) она упала несколько раз, и каждый раз рядом не оказывалось ни единого свидетеля. В последний раз воронка находилась под круглосуточным наблюдением видеокамеры. Только в тот день произошел сбой, камера ненадолго отключилась, и тут-то капля сорвалась вниз. Следующая возможность – или невозможность – увидеть падение капли пека случится еще нескоро.

Я не сильна в основах статистики, но каковы были шансы, что за все эти годы никто не увидит, как падает капля? Какова вероятность, что отключится камера или что ученому приспичит выйти из лаборатории именно в тот самый момент?

А я скажу какая. Примерно такая же, как та, что Сэма пригласят на стажировку в контору моего отчима. То, что Сэм поступил на юридический, – не чудо из чудес, это одна из самых высокооплачиваемых специальностей в стране. То, что он поступил именно в Бостоне, тоже вполне прогнозируемо, ведь там больше сотни университетов и колледжей. И то, что мы с ним встретились тут и даже стали, пусть на время, соседями, – удивительное совпадение, но не невероятное.

Но тот факт, что ему предложили стажировку в чертовой «Кинни и партнеры», был просто за гранью моего понимания. Словно капля сорвалась, а я ее тоже упустила.

– Иди к Гамильтону. – Я, видимо, сказала это слишком громко и невпопад, потому что голоса тут же стихли, повисла тишина, и все уставились на меня, Сэм с беспокойством посмотрел на Акселя. Я же избегала поворачиваться в его сторону. – Кинни – мудак, не стоит на него работать.

Томпсон заинтересованно приподнял брови. Я услышала, как с протяжным мерзким скрипом отодвигается мой стул, царапая деревянный пол, встала и, зачем-то взяв с собой стакан с недопитым бурбоном, побрела к туалету.

У двери меня нагнал Аксель.

– Да что с тобой такое? – зашептал он, хватая меня за подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза.

Я шлепнула его по руке, расценив этот жест за грубость.

– Я не знаю. Все в порядке. Можно мне пройти?

Войдя в туалет, я целую минуту возилась с дурацкой защелкой. Поставила стаканчик на край замызганной раковины. Посмотрелась в грязное зеркало.

Выглядела я как обычно, только слегка раскраснелась, и волосы растрепались. Чарли часто говорил, что я похожа на мать, но я этого сходства не видела, как бы мне ни хотелось. У нее волосы были светлее, улыбка шире, она была очень красивой, и ее часто принимали за мою старшую сестру, потому что родила она рано и выглядела очень молодо. А я… Ну, просто я.

Стены были изрисованы и исписаны чем попало. Я смогла прочесть только огромную надпись, выведенную у зеркала черным маркером: «Долорес сосет члены». Почему-то это отвратительное послание неизвестно кому меня очень рассмешило. Я захихикала и, почувствовав подступающую к горлу желчь, смешанную с бурбоном, повернулась к унитазу, а затем, едва успев присесть на корточки, опорожнила содержимое желудка.

Меня все тошнило и тошнило, хотя, как оказалось, ничего я утром и не ела. По телу расходились мучительные спазмы. Во рту остался мерзкий кислый привкус. Как ни странно, после этого мне полегчало. Я включила воду и умыла лицо, сполоснула рот остатками бурбона в стакане, а затем водой. Кто-то нетерпеливо забарабанил в дверь.

– Иду, иду, – сказала я, и мой голос напомнил звук проходящей по стеклу наждачки.

Сознание немного прояснилось, так что я смогла открыть дверь почти с первой попытки.

– Мы едем домой, – сказал мне Аксель. – Не стоило тебе пить…

– Да брось, все в порядке, – повторила я, заглянув через его плечо.

Кто-то включил музыку. Несколько человек вышли покурить или, может, уехали. Лидия и Шон сидели за барной стойкой и о чем-то шептались. Мне показалось, что она снова начала плакать.

Аксель взял меня за руку и повел за собой к выходу. Да, свежий воздух мне не помешает. Но как мы поедем, если оба пьяны?

– Аксель, можно тебя на минутку? – Это был Сэм.

– Нет, прости, приятель, нам пора домой…

– Нет-нет, иди. – Я постаралась сделать так, чтобы голос мой прозвучал трезво и уверенно. – Правда! Я на улице подожду.

Выражения лиц у них были примерно одинаковые – недоверчивые.

– Сэм, прошу тебя, иди к Гамильтону. Я слышала о нем отличные отзывы, – зачем-то добавила я.

– Ладно, жди на парковке, никуда не уходи. – Аксель быстро поцеловал меня в висок и вернулся к Сэму.

Я надеялась, что они помирятся. Жизнь слишком коротка, чтобы разбрасываться друзьями. Я вышла на улицу, остановившись на том месте, где обычно курила Лидия, и с удивлением обнаружила, что уже стемнело. На парковке никого не было, дневная жара спала. Вокруг стояла почти умиротворяющая тишина, если не считать тихого жужжания неоновой вывески. Едва я успела подумать, что без нее было бы лучше, раздался хлопок: она наконец перегорела и погасла. Парковка, двери, ведущие в бар, и терраса погрузились во тьму.

Прикрыв глаза, я наслаждалась вакуумом в мыслях. «Еще немного, и усну», – пронеслось в голове. Я всегда засыпаю после стресса, так уж у меня выходит. Скрипнула дверь. Ко мне подошел Аксель – я не стала открывать глаза, потому что и так знала, что больше некому, – и приобнял меня:

– Пойдем со мной.

И я покорно последовала за ним – благо Аксель поддерживал меня за талию, так что переставлять ноги, следуя к его машине, было не так уж сложно. От него пахло дорогим одеколоном и жвачкой «бабл гам». Но даже это не смутило меня. Как и то, что передо мной приветливо распахнулась дверца черного «Мерседеса», а не белого пикапа.

– Садись. Прокатимся немного и…

– Эй!

Все, что случилось дальше, я вообще не помню. Было бы странно признаться в том, что я попросту уснула, будучи в вертикальном положении. Предпочту считать, что я потеряла сознание или со мной случился удар.

Проснулась я уже в комнате Акселя. Он сидел на кровати рядом, глядя на меня исподлобья. Я заметила, что у него сильно отросла щетина, и эгоистично подумала, что она ему к лицу, забыв, почему он не брился.

– Лучше?

Увидев, что я открыла глаза, он взял с тумбочки стакан воды и протянул его мне. Я заметила на его костяшках свежие ссадины.

– Только не говори, что ты избил своего босса.

– Он это заслужил.

– Он тебя засудит.

– Мы с ним договорились.

– Что-то я сомневаюсь.

В комнате царил полумрак. Я начала гадать, сколько проспала.

– У меня бывает такое из-за стресса, – начала оправдываться я, – я засыпаю. Надолго.

– А я думал, начинаешь несмешно шутить.

– Это тоже.

Я выпила воду, ощутив странный привкус:

– Что это?

– Абсорбент.

– Думаешь, я отравилась? Я мало выпила.

– Я думал, он тебя чем-то накачал, – признался Аксель.

Он поставил стакан на место и лег рядом со мной. Я ощутила головную боль.

– Нет, ничего такого не было. Может, не стоило пить после успокоительного? Да, наверное, это из-за него.

– Какого еще успокоительного?

– У твоего отца есть. В оранжевой пластиковой баночке. – Я даже умудрилась припомнить название.

Аксель открыл рот и закрыл.

– Сколько ты выпила?

– Две таблетки. Их нельзя мешать с алкоголем? Я и раньше их принимала, – недоумевала я.

– Это не успокоительное, а противосудорожный транквилизатор. – Он стиснул зубы, и я испугалась, что он начнет кричать. Но он сказал мягко: – С чего ты вообще взяла, что это успокоительное?

– Говорю же, я…

Да, я пила его, когда узнала о смерти матери, после похорон приняла одну, да и позднее, в тяжелые моменты, если была на грани истерики, Чарли давал их мне. Ему выписал их какой-то знакомый психиатр, которого он вырвал из лап правосудия, когда тот проходил по сфабрикованному (по словам Чарли) делу о сбыте легких наркотиков. Помню, у нас даже праздничный ужин был в честь его победы на суде, тогда еще мама была жива.

Ну да, я без лишних вопросов и с удовольствием глотала предложенные Чарли таблетки, не догадавшись даже – от горя или от тупости – загуглить название.

– Ты?.. – подсказал Аксель, потому что я умолкла на полуслове.

– Все в порядке, правда.

– Хорошо. Может, к врачу? Я звонил доктору Доэрти, он сказал…

– Нет, к врачу точно не стоит. Меня стошнило, так что вряд ли все так плохо. Обнимешь меня?

Он обнял:

– Если что, скажи.

– Скажу.

И тут я вспомнила, что так и не сказала ему главного. Но момент был неподходящий.