Не припомню, когда в последний раз я болела так сильно, чтобы провести черт знает сколько времени в полубессознательном состоянии, но это был как раз такой случай. Перед глазами, которые как будто воспалились и едва что-то различали, то и дело мелькали вспышки, в которых, словно двадцать пятый кадр, я порой улавливала чьи-то лица. Мне мерещилось, что я так и лежу под дождем, хотя под спиной, по ощущениям, было что-то плоское и однородное, никак не галька.

Очень хотелось пить, но вместо воды я лишь пару раз получила приторный сахарный сироп со вкусом бадьяна. Не знаю, кто вливал его мне в рот: до меня доносился незнакомый мужской голос. Пару раз я слышала голос мамы и даже что-то сказала ей, но она ничего не ответила.

Очнулась я так же внезапно, как и отключилась, – по первому ощущению, здоровой и отдохнувшей. Длилось это впечатление недолго: стоило пошевелиться, и лодыжка откликнулась острой тянущей болью, да и в целом тело словно побывало под асфальтоукладчиком. Может, подхватила в баре какой-то вирус – вряд ли это была обычная простуда, потому что грудь сдавливало, будто тисками, и дышать было тяжело.

Прислушиваясь к себе, я не сразу обратила внимание на то, что лежу в совершенно незнакомой комнате. Было темно, но на тумбочке рядом с кроватью стояла лампа – маленький ночник без абажура с тусклым желтым светом. Рядом с ней – стакан воды, который я тут же, без раздумий, схватила и жадно осушила.

Язык казался распухшим и лениво ворочался во рту, горло болело. Я уловила стук дождя и завывания ветра; на ураган не было похоже, так что, может, все обошлось, как и надеялась Анна. Кровать была большой, двуспальной, но с ужасно твердым матрасом. Поверх тонкой простыни я была укрыта тяжелым пуховым одеялом, и я сбросила его, чтобы хоть немного охладиться, – на мне была все та же одежда, кроме плаща. Больную щиколотку кто-то обернул эластичным бинтом, кожа под которым жутко чесалась.

Мне хотелось вылезти из постели и извиниться перед кем-то, что доставила лишние хлопоты, но я вовремя сообразила, что, если сейчас ночь на дворе, лучше подождать до утра. Пришлось ограничиться осмотром комнаты. Довольно аскетичное убранство, как, впрочем, в любой гостевой: почти пустой письменный стол, стул (точно такие же стояли на кухне мистера Хейза), высокий платяной шкаф. Первое, что бросалось в глаза, – несколько внушительных книжных полок у дальней стены, но названий на корешках мне разглядеть не удалось.

Морщась от боли и бранясь, я умудрилась встать с кровати и доковылять до другого конца комнаты. На боковой стенке шкафа висел поляроидный снимок. Пришлось включить и настольную лампу тоже, чтобы разглядеть лица. Два очень похожих друг на друга парня улыбались, глядя в камеру: один высунул язык и выпучил глаза, а второй показывал козу. Оба были красивыми, очень юными, с почти одинаково зализанными назад кудрями, на которых поблескивали остатки геля или воды. Я не сразу узнала в том, что с козой, Акселя – у него была такая широкая и счастливая улыбка, что он казался беззаботным мальчишкой.

Только теперь до меня дошло, что это комната Акселя. Я ни разу здесь не была, потому что он всегда держал дверь закрытой. Иногда, прибираясь в комнате мистера Хейза или коридоре, я как бы ненароком проходила мимо и задевала дверь локтем, не решаясь открыто дернуть ручку и посмотреть, что внутри. Теперь я взглянула на комнату совершенно иначе, чем когда думала, что очнулась дома у соседей, – все здесь было совсем не таким, как я себе представляла.

На книжных полках стояли потрепанные тома Уитмена, Стейнбека, Элиота, Фроста и других (особенно много поэзии), целая коллекция сборников публицистики и несколько учебников по теории американской и английской литературы. В комнате было чисто – нигде ни пылинки, но при этом у меня возникло стойкое ощущение, что вещи второпях забросили в шкафы и под кровать, чтобы скрыть бардак от посторонних глаз.

Повинуясь внезапному порыву проверить свою гипотезу, я открыла первый же ящик стола – он поддался с трудом, потому что был под завязку забит какими-то бумагами и тетрадями, словно их в спешке смахнули туда со столешницы. На одном из листов я прочла выведенное размашистым почерком: «Рассвет на пике Тахвица». Подавив соблазн вытащить записи из ящика, я закрыла его.

Затем я дернула ручку платяного шкафа, и меня окутал знакомый аромат. Так пахло от Акселя – дымом сигарет, древесиной и еще чем-то едва уловимым, может гелем для бритья. Полки были полупустыми, но все вещи на них – аккуратно сложенными, а на вешалке висели костюм-двойка, пара рубашек и джинсы. На самой нижней полке, на нескольких коробках из-под обуви и стопке бумаг, стояла старомодная и на вид нерабочая громоздкая пишущая машинка.

Скрипнула ручка входной двери; не рассчитав силу от испуга, я резко захлопнула шкаф, чуть не сломав створку. Аксель стоял на пороге, сложа руки на груди и мрачно глядя на меня исподлобья. Я замерла, гадая, что он скажет, несколько долгих секунд изнывая то ли от страха, то ли от надежды. Мы поцеловались, черт возьми! Помнишь ты об этом или нет?

Я ждала как минимум объяснений. Хотя можно ли на них рассчитывать после того, как влепила ему пощечину? Очевидно, нет.

– Суешь нос куда не следует? Я так и думал.

– Привет, – протянула я, чувствуя, как глупо это звучит. – Это, значит, твоя комната?

– А ты думала, Сэма? – едко поддел он.

Вообще-то примерно так я и думала, пока не увидела фото.

– Я, кажется, отключилась ненадолго. Ты меня… нашел?

– Ага. Закинул в тачку для удобрений и привез сюда.

– Спасибо, – с таким же сарказмом сказала я, хотя и знала, что это неправда и что он нес меня на руках.

Воцарилась тишина. Он не задавал вопросов, но и не уходил, и я не знала, что еще сказать.

– Ну… Я пойду к себе. Спасибо за помощь. – Мне было так неловко, что я не знала, куда деть глаза.

Не хотелось показывать ему, какую боль мне причиняет нога, так что я старалась не морщиться и не хромать, как побитая собака. Аксель следил за каждым моим шагом так внимательно, словно ожидал, что я наброшусь на него с кулаками.

Я вышла за дверь, чувствуя на себе его взгляд. Идти было еще терпимо, но подняться по лестнице выше первой ступеньки, не издав ни единого стона, я не смогла.

– Можешь остаться у… в моей комнате, – донесся до меня голос Акселя.

– Мне нужно переодеться. – Раньше я никогда не обращала внимания, как много в доме ступеней. А ведь эта лестница еще ничего, но вот та, что вела на мансарду…

– Мистер Уилкс сказал, что это растяжение связок и заживать будет не меньше двух недель. Тебе придется носить бинты и прикладывать лед.

Он произнес это таким голосом, словно зачитывал собственный смертный приговор. Бросив жалкие попытки подняться на следующую ступеньку, я обернулась к нему.

– Папа Эрни? Он разве не ветеринар?

– Ага.

Аксель небрежно пожал плечами. Я вспомнила, как стояла на этой самой лестнице, когда он поцеловал меня, и эта мысль отозвалась волной мурашек вдоль позвоночника. Уверена, он тоже об этом подумал.

Чертовски хотелось есть. Но наверху были мои вещи – сухие, приятно пахнущие кондиционером для белья.

– Ты не мог бы… – До чего же мне не хотелось просить его о чем-либо. Блин, а если Аксель сунется в ящик с моим нижним бельем? Я, кажется, покраснела до кончиков ушей. – Не мог бы ты принести мне какую-нибудь футболку…

– Боюсь, твои вещи промокли. Но если тебе станет легче, я, конечно, могу спустить все это барахло сюда.

– Промокли?! – Я готова была поклясться, что он говорит это, лишь бы мне не помогать. Но Аксель выглядел вполне серьезным.

– Прошлой ночью разбилось окно наверху. Ветка упала.

– Прошлой ночью?

Я ничего не слышала. И, более того, не предполагала, что проспала так долго.

– У тебя еще и сотрясение мозга? – фыркнул он, и я не удержалась, чтобы не закатить глаза. – Если хочешь, иди проверь, хотя подниматься по лестнице не советую. Если нет – возьми что-нибудь у меня из шкафа, так и быть. Ты, наверное, уже успела порыться в моих вещах и выяснить, где что лежит?

– Я не рылась в твоих вещах! – рявкнула я и тут же закашлялась, так что получилось не очень угрожающе.

– Иди ложись, – устало, как и всегда, сказал он.

Мне очень хотелось принять душ, поесть и вернуться в свою спальню, чтобы проверить, не соврал ли Аксель. Из всего этого я могла только доковылять до кухни – приму душ позже, когда он уйдет.

А где, интересно, спал сам Аксель?

Словно услышав мои мысли, он подошел к комоду, стоящему в коридоре, и достал из верхнего ящика пару простыней.

– Возьму подушку, – буркнул он себе под нос и скрылся за дверью своей комнаты.

Значит, не дома. Почему-то это меня разозлило. Держась за стену, я поплелась в кухню. Ставни на кухне, как и в прихожей, были плотно закрыты и поскрипывали от порывов ветра, изредка со стуком ударяясь об оконные рамы. Тихонько, почти убаюкивающе гудел радиоприемник. В холодильнике обнаружился сэндвич с индейкой; решив, что заслужила хоть какой-то перекус без танцев со сковородками, я схватила его. Раковина была заставлена грязной посудой. Если только Аксель не устраивал вечеринку, непонятно, как ее столько накопилось. На столе стоял сироп от кашля, упаковка каких-то таблеток, пустая бутылка из-под пива, банка меда. На плите…

На плите – сотейник с кипяченым молоком. От него шел пар, и, подойдя поближе, я разглядела на еще не подернутой пленкой поверхности желтоватые разводы сливочного масла.

– Мама в детстве готовила мне такое. На вкус лучше, чем на вид. Помогает, если горло болит. – Я не заметила, как Аксель вошел в кухню.

Это была первая настолько личная вещь, которую я слышала от него.

– Мне тоже, – тихо произнесла я. Почему-то защекотало в носу. Я напомнила себе о том инциденте на парковке, чтобы не обольщаться, и уточнила: – Ты сделал это для меня?

Аксель тут же занял оборонительную позицию, словно я обвинила его в чем-то постыдном:

– Мистер Уилкс сказал давать сироп и это. Мы не знали, есть ли у тебя страховка и не придется ли вызывать службу спасения, чтобы тебя забрали отсюда.

Страховка у меня была, только не на то имя, под которым меня здесь знали. Сообщать об этом Акселю я, разумеется, не стала, и он спросил:

– У тебя есть близкие? Кому звонить в экстренных ситуациях?

– Никого нет, – ответила я чуть резче, чем планировала.

– Ясно.

– Спасибо. – Благодарность запоздала: я слышала, как Аксель вышел из кухни, а потом завозился в гостиной, расстилая себе постель. В доме было полно свободных комнат, но он предпочел скрипучий старый диван.

В полном одиночестве я сидела на кухне, с тоской глядя на бардак вокруг, жуя сэндвич и запивая его теплым молоком с медом. За стенами дома дождь и ветер стихали. Радио порой похрипывало от помех, но вскоре снова начинало вещать голосами Луи Армстронга и Билли Холидей.

На оплату больничного рассчитывать не приходилось. Но что я буду делать в течение двух недель, пока заживают связки на ноге, если едва могу ходить? Я решила отложить мысли об этом на завтра, а пока отправилась обратно в комнату Акселя. Двери гостиной были закрыты, но свет там горел.

Вытащив из платяного шкафа футболку Акселя – едва сдержалась, чтобы не зарыться в нее носом, – я отправилась в душ. Пришлось натянуть на ногу пакет, чтобы не промок бинт. Моя школьная подружка Мэгги в десятом классе сломала руку и рассказывала, что ей приходилось так делать, чтобы не мочить гипс. Вспомнив о ней, я расстроилась. Интересно, хоть кто-то из моих прежних друзей знает о моем исчезновении? И если да, что они об этом думают? Или так заняты предстоящим поступлением в колледж, новой взрослой жизнью, что и думать обо мне забыли, если не сделали этого еще раньше? Но Мэгги-то должна помнить. Она была рядом почти до последнего.

Хотя я совсем не делилась с ней своими переживаниями и не рассказывала о том кошмаре, что начался после похорон, эта девчонка всегда была рядом со своей молчаливой поддержкой. Приходила ко мне, делала за меня домашнюю работу, иногда рассказывала, что происходит в классе, чтобы отвлечь. Когда я наконец вернулась в школу, хоть и ненадолго, всегда была рядом и избавляла меня от идиотских расспросов одноклассников.

После смерти матери я совсем потеряла интерес к друзьям. Поначалу – сотни соболезнований и полные жалости взгляды, но чаще – немой ужас, который, по моим наблюдениям, часто овладевал теми, кто не знал, чем помочь и что говорить в таких случаях. Я отмахивалась от неловких попыток проявить сочувствие к моей утрате и разве что вымученно улыбалась. То время я почти не помню: жизнь проплывала мимо, словно происходила не со мной.

Я тряхнула головой, чтобы выбросить из головы и Мэгги, и школу, и дом. Я не думала о них все это время и не собиралась, даже запрещала себе. Слишком велик риск погрузиться в размышления, что было бы, если бы я не уехала. Есть только я, и больше никого. И все.

Продолжай в том же духе, Эмма.

Только намного позже я вдруг поймала себя на том, что начала думать о себе как об Эмме. Открытие не из приятных – словно обнаружить, что непредумышленно стираешь саму себя настоящую, и не потому, что боишься, что кто-то прочтет твои мысли и бросит эту ложь тебе в лицо. Просто я так быстро привыкла к новой жизни. Как будто за пределами фермы ничего больше не существовало. Даже мысли о маме стали не такими болезненными.

Лежать в комнате Акселя было странно. Почему он позволил мне тут остаться, почему не отправил на тот диван в гостиной, где сейчас спал сам? Я не решилась закрыть дверь изнутри и то и дело прислушивалась – вдруг ему что-то понадобится и он зайдет?

Интересно, его ли это книги и записи? Не скажу, что Аксель был похож на утонченного любителя классической литературы, интеллигента и чувствительную натуру (мне представлялось, что такой подбор домашней библиотеки предполагает все эти качества). Сама я читала не так много, предпочитая книгам кино, но в нем никогда бы не заподозрила ценителя Уитмена. В крайнем случае – Стивена Кинга.

Подушки пахли Акселем, так что казалось, что он тут, рядом. Я не могла понять, нравится мне это или нет, прокручивала в голове наш поцелуй, но постоянно заставляла себя возвращаться к той сцене на парковке.

«Делайте что хотите. Мне-то что».

Я снова начинала злиться, но злость выходила какой-то неестественной, почти фальшивой. Я корила себя за это и ничего не могла поделать. Я говорила себе, что нечего на него обращать внимание, нечего думать о нем – сегодня он готовит мне горячее молоко, а завтра сбросит с моста, и я буду захлебываться, но вспоминать его пьянящие губы и горячие пальцы.

Дело ведь было не в том, что он бросил там меня. Будь на моем месте любая другая девушка, даже незнакомая, порядочный человек бы не прошел мимо. Я бы точно не прошла.

* * *

То, что Аксель все же раскаивается или, по крайней мере, пытается загладить вину, я начала подозревать уже на следующий день, а позднее нашла тому подтверждения, которые он в свойственной ему агрессивно-защитной манере тщательно пытался скрыть.

Ставни на окне были закрыты, а ночник я выключила, так что сложно было сказать, сколько я проспала, – открыла глаза в такой же непроглядной темноте, как накануне. Едва не сбив с тумбочки лампу, я нашарила кнопку, включила ее и почти сразу зашлась отвратительным сухим кашлем, раздирающим глотку, так что не сразу уловила странный шум.

Весь дом словно сотрясался мелкой дрожью, что-то глухо постукивало над головой – казалось, на втором этаже топает великан. Я схватила со стула свои спортивки, натянула их на себя, но футболку решила оставить – моя собственная одежда после пары дней лихорадки под теплым одеялом не благоухала свежестью, а Аксель сам разрешил мне взять ее.

Не пытаясь подняться по лестнице, я сразу направилась к выходу, потому что шум доносился снаружи. Ноющая лодыжка, снижающая скорость движений раз в двадцать, до того раздражала, что в конце концов я просто допрыгала до конца коридора на здоровой ноге. По пути заглянула в гостиную и кухню – Акселя там, разумеется, не было. Постельное белье было аккуратно сложено на кресле. Вся грязная посуда исчезла – раковина была пуста и, кажется, даже тщательно вычищена.

Дождь кончился, но двор представлял собой еще более печальное зрелище, чем раньше. Одна сухая и давно не плодоносящая яблоня лежала на земле, изломанная, словно под ударами топора спятившего дровосека. Ветки уцелевших кустов лежали в грязи. Часть деревянного забора у ворот попросту смело.

Двор Анны отсюда было плохо видно, но, судя по всему, он пострадал не меньше. Все ставни в ее доме были закрыты. С террасы исчезли и кресло-качалка, и скамья, на которой обычно курил Аксель, – должно быть, он унес их куда-то. Я как раз раздумывала, как бы половчее спуститься с террасы, когда на землю передо мной с громким треском рухнула стопка сухих веток.

Взвизгнув от неожиданности, я отскочила назад, забыв про лодыжку, которая тут же откликнулась острой болью. Стук наверху стих. На деревянной приставной лестнице, стоящей у стены, показались чьи-то ноги. Аксель пропустил последние несколько ступенек и просто спрыгнул на землю.

– Ты… – Он умолк, словно спохватившись.

Я заметила, как его взгляд с любопытством скользнул по мне. Футболка Акселя была мне велика и свисала почти до колен, так что, наверное, выглядела я довольно нелепо. Сам он был в одних штанах и садовых перчатках – голая грудь поблескивала от пота, мускулы напряжены (я готова была поклясться, что он специально втянул живот, чтобы косые мышцы выглядели еще более отчетливыми). Проследив за узкой полоской темных волосков, теряющейся под резинкой штанов, я отвела глаза, молясь, чтобы не покраснеть.

– Не думаю, что тебе стоит ходить, – сказал он, кивая на мою ногу: я вышла на улицу босиком.

Хотелось сказать, чтобы не указывал мне, что делать, но это мы уже проходили, так что я предпочла промолчать. Точнее, съязвить:

– Надо же, какая забота!

– Чем быстрее восстановятся связки, тем быстрее ты снова начнешь работать. – Он утер тыльной стороной ладони лоб. Волосы разлохматились еще сильнее. – Скоро вернется отец, а я не смогу торчать тут целыми днями.

– А что ты там делал? – Я проковыляла мимо него к краю деревянного настила и, держась за колонну, взглянула на крышу, но ничего не заметила – солнце слепило глаза, и водосточный желоб закрывал обзор. – Вставил стекло?

– Пока нет, его придется заказывать. Чиню крышу.

– И крышу пробило?! – Ветки, которые он сбросил сверху, не казались такими уж толстыми и тяжелыми, чтобы всерьез повредить черепицу.

– Там и раньше была течь, если ты не заметила, – сказал Аксель и, не дождавшись моего ответа, хлопнув дверью, вошел в дом.

Спустя минуту он вернулся, держа в одной руке банку колы, а в другой – пачку сигарет. Усевшись прямо на пол, он с наслаждением закурил.

– Фу.

– А в баре тебя это не очень смущало, – напомнил он, но тут же осекся. – Я имел в виду…

– Ага, я поняла, – резко ответила я.

От дыма, пусть и едва ощутимого, у меня снова начался приступ кашля. Аксель, к счастью, сделал всего пару затяжек и затушил сигарету.

На улице было душно, но в дом возвращаться не хотелось. Находиться с ним в одной компании – тоже.

– А кролики? – спохватилась я. – Ты поймал Энди? Ты их кормил?

– Энди? – насмешливо переспросил Аксель.

– Ну, я назвала его Энди Дюфрейном, – пояснила неохотно, – он уже пытался сбежать.

– Ты, значит, любительница Стивена Кинга?

Ага, я же говорила!

– Скорее Фрэнка Дарабонта.

– Да, я его поймал. Он, вообще-то, не особо пытался удрать.

– Он прогрыз клетку.

– Я заметил. Ты могла бы сказать об этом мне.

– Я не…

Заметив какое-то движение вдалеке, со стороны участка миссис Грин, я вытянула шею, чтобы рассмотреть получше. Мне показалось, что к нам идет Сэм, но человек был ниже ростом и отнюдь не таким широкоплечим. Он низко натянул бейсболку, так что лица не было видно, но приближался так быстро, что я очень скоро узнала его.

– Эй? – позвал Аксель, который пока не заметил гостя.

Я быстро взглянула на него, чтобы убедиться, что он к этому непричастен. Не знаю, что отразилось на моем лице, но парень нахмурился.

Какого черта он тут забыл?

Это был Кларк. Он заметил меня и махнул рукой как ни в чем не бывало, хотя, как мне показалось, несколько раздраженно. Аксель наконец тоже увидел его и поднялся. Я же попятилась к двери, быстро, насколько могла, зашла в дом и потащилась в ванную – единственную комнату на первом этаже, которую могла запереть.

Что ему тут понадобилось? Конечно, я понимала, что пришел он, скорее всего, к Акселю, хотя и терялась в догадках, с чего это вдруг. Мне не показалось, что они близкие приятели, и Кларк работал под началом Томпсона, которого все в округе, включая Хейзов, ненавидели.

Сидя на крышке унитаза и нервно прислушиваясь, я вздрогнула, когда хлопнула москитная сетка, и показалась самой себе полной дурой. Неужели я теперь буду бояться этого увальня? Да что он мне сделает в доме мистера Хейза, в конце концов?

Кто-то дернул ручку, заставив меня подскочить, и за дверью чертыхнулся Аксель. Я слышала, как скрипели половицы, когда он сначала зашел в свою комнату, а потом поднялся по лестнице наверх – наверное, во вторую ванную, которой пользовалась только я. Загудели водопроводные трубы, и я, осторожно взглянув на себя в зеркало (зрелище печальное, надо признать: лицо осунулось, волосы потускнели, глаза и нос красные), приоткрыла дверь и, убедившись, что все чисто, наконец вышла.

Я сварила кофе и как раз собиралась выпить чашечку, когда спустился Аксель. Он переоделся в чистую одежду и зачесал мокрые волосы назад, так что стал похожим на себя с того старого поляроидного снимка, что висел в его комнате. От него за милю разило моим лавандовым гелем для душа. В руках он держал мобильник и быстро набирал сообщение.

– Что ему было нужно?

– Кому?

– Кларку.

– А… – Аксель небрежно дернул плечом, хотя я заметила, что его губы сжались в узкую полоску. Чем-то он явно был недоволен. – Тебя это не касается.

– Как и всегда?

Он достал из морозилки пакет со льдом и молча бросил его на стол передо мной, а потом ушел.

Я приготовила еду, перекусила, вымыла посуду, развязала бинт и, оценив внешний вид лодыжки на твердую шестерку из десяти (фиолетовый синяк чуть выше ступни выглядел не так уж устрашающе, а после ледяного компресса отек немного уменьшился), заново затянула его. Аксель все не возвращался, хотя я не слышала, чтобы он выезжал с заднего двора на своем пикапе. Маясь от безделья, я сняла телефонную трубку, чтобы позвонить Лидии или Анне, – но гудков не было: возможно, ветер оборвал провода или же связь отключили за неуплату, потому что мне уже попадались письма с предупреждением о задолженности.

Тогда я села в гостиной и включила телевизор, но, листая каналы, ни одного стоящего фильма не нашла – сплошь ток-шоу и местные новостные сводки, на одной из которых я и остановилась. Из-за сильного ветра половина округа оказалась обесточена. По словам репортера, в такой-то деревне (в пятидесяти милях от фермы Хейзов, подсчитала я) от удара молнии умерла старушка, а пять семей пострадали от паводка, потеряв большую часть урожая. Десятки дорог были размыты, сотни деревьев свалены порывистым ветром. И все в таком духе. Я никак не могла поверить, что проспала чертову бурю.

В прогнозе погоды говорили, что циклон лишь слегка задел штат и что дождей больше не ожидается. Температуру на ближайшую неделю обещали до 80 градусов по Фаренгейту[3].

Поняв, что ловить по телику больше нечего, я отключила его: кино показывали вечером, а до этого было еще полно времени, которое я не знала, на что потратить. Но тут кто-то затарабанил в дверь – обычная дань вежливости, чтобы сообщить о приходе, потому что никто никогда не запирался. Выглянув в коридор, я увидела улыбающееся лицо Эрни. В одной руке он держал букетик полевых цветов, а в другой – пару костылей. Прыгая на одной ноге, Эрни пытался скинуть высокие сапоги, заляпанные грязью, которая разлеталась по всей прихожей.

– Привет, мисс! Рад, что тебе лучше!

Расправившись с сапогами, он подошел ко мне и протянул обе руки. Поблагодарив его, я взяла цветы – они были чудесны и приятно пахли, – но костыли попросила поставить у стены: мило, конечно, но ходить с ними я не собиралась.

– Я без них после пожара и шевельнуться не мог, – доверительно и беззаботно сообщил мне Эрни. – Папка сказал тебе захватить.

– Зря ты пришел, Эрни, вдруг заразишься! – отчитала я его, уловив в собственном голосе материнские нотки, как у Анны.

– Не, не заражусь, об этом не волнуйся. У меня этот, как его, иммунитет как у быка.

– Есть хочешь? Я могу что-нибудь… Или чай?

– Не-не, ты давай-ка садись, голос у тебя не больно здоровый. – Эрни галантно подал мне руку, чтобы проводить в гостиную. – А я тут не впервой, если надо, и сам соображу, что поесть. Если позволишь.

– Да, пожалуйста. А Сэма и Шона по пути сюда ты не видел? Я до них вряд ли дойду, а телефон не работает.

– Они, наверное, вместе с мамкой за комбайном поехали. Вот делать нечего: дорогу размыло, там деревьев навалило – жуть! Хорошо, если завтра к вечеру обратно доберутся.

Я поставила букет в стакан на столе и устало рухнула на диван. Эрни же уселся в кресло и молча уставился на меня с таким выражением лица, словно я позвала его, чтобы сообщить какую-то важную новость.

– Так ты… э-э-э… пришел меня проведать?

– Так точно, мисс. Акс… – Он запнулся и неуклюже попытался перевести тему. – Так что, как тебя угораздило-то? Папка сказал, ты в отключке была, даже не узнавала никого. Головой приложилась?

– Может, и так. Так что – Акс?

– А что Акс?

– Ты сам сказал про него, – напомнила я и, сделав доброе-предоброе выражение лица, попросила рассказать поподробнее.

Я знала, что Эрни не сможет устоять: он испытывал при мне какую-то особую трогательную робость и вечно смущался.

– Ну, он… Давай только между нами? Я его знаю: ему не понравится, что я сказал. Он мне написал, попросил зайти, пока сам смотается куда-то.

– Аксель попросил тебя зайти?

Я не могла взять в толк, зачем это ему. Эрни смутился. Половина его лица, не покрытая следами от ожогов, пошла красными пятнами, которые забавно сочетались с веснушками.

– Чтоб ты не носилась по дому, а побыла со мной. Приглядеть просто. Ничего такого.

– Да брось, ему плевать, что я делаю, лишь бы работать скорее начала.

– Ну-ну… – Эрни огляделся по сторонам, словно ожидал, что Аксель выпрыгнет из-за дивана и предъявит ему за то, что он не умеет хранить секреты. – Он, вообще-то, очень переживал, когда тебя нашел. Давай в скорую звонить – не дозвонился, поехал в больницу за доктором – застрял по пути, пошел пешком, под ливнем-то, до нас. Папка идти не хотел – он, знаешь, по животным больше, но какой-никакой опыт есть, это ж он меня выходил после пожара. В общем, притащил его Аксель сюда, мне потом папка рассказывал, что он волновался и не отходил от тебя. Все спрашивал, что делать.

Я не знала, что сказать, потому что была… впечатлена или ошарашена? Заботливый Аксель – это что-то новенькое. Может, он думал, что, если со мной что-то серьезное, у него будут неприятности? Не зря же он спрашивал про страховку. И все же я очень живо вообразила, как он расхаживает из угла в угол, заваливает мистера Уилкса вопросами и, может, даже подходит, чтобы подержать меня за руку, пока я в отключке или мечусь по постели, когда меня бросает в жар.

– Знаю, он тебе не особо нравится, но я же говорю, он неплохой парень, славный малый и добрый в душе.

– С чего ты взял, что он мне не нравится?

– Да он сам мне как-то сказал. Ему, надо думать, не очень-то приятно.

«Знал бы ты, что он сделал, так бы не говорил», – подумала я, но рассказывать о ситуации с Кларком не стала. Во-первых, Эрни, добрая душа и самый совестливый парень на свете, наверное, тут же отправился бы искать Акселя, чтобы устроить ему взбучку, а шансы на победу, скажем так, были невелики. Во-вторых, впутывать его в наши странные отношения было бы неправильно. И наконец, мне не хотелось, чтобы он разочаровался в Акселе: я давно почувствовала, что тот после пожара является для него личной разновидностью Супермена, и разрушать этот образ было бы жестоко по отношению к самому Эрни.

– А он что-нибудь еще говорил обо мне? – осторожно и с деланным безразличием спросила я.

– Ты уж прости, но я – могила. – Эрни не смог бы найти более верного способа пробудить во мне жгучее любопытство, чем сделать вид, что закрывает рот на замок.

Я решила действовать аккуратно, не в лоб, поэтому завела разговор о погоде, о том, как дожди повлияли на урожай, и о прочей дребедени, которая ему как сыну фермера могла быть интересна.

Эрни с энтузиазмом поддерживал разговор, жаловался на то, как медленно работает мэрия, чтобы устранить последствия наводнений или других катаклизмов. У них было целое стадо коров и пастбище, так что потеря урожая не так сильно сказалась бы на жизни Уилксов, как их соседей.

Мы плавно подошли к тому, что в «Старом лисе» затопило погреб и Фокс был вне себя, когда ему выставили счет за осушение.

– Кстати, а я ведь там была на прошлой неделе, – как бы невзначай вспомнила я. – Подменяла Лидию на покере.

– Да, я слышал, Томпсон проставился, всех выпивкой угощали. – Эрни сказал это с такой тоской, словно пропустил в тот вечер как минимум восьмое чудо света.

– Так вот, какой-то парень… Он упомянул Джеффри Вотлинга. Знаешь его?

Меня, конечно, интересовал не столько Джеффри, сколько слухи, что Аксель спит с его женой. Только я снова наткнулась на странную стену отчуждения, которую вызывал этот парень. Понятия не имею, что он был за человек, но если Сэм при упоминании его имени просто пришел в раздражение и поспешил перевести тему, то Эрни как будто сильно занервничал или даже испугался.

Его пальцы начали судорожно бегать со спинки дивана на колени, дергать рыжие кудри, теребить мочку уха или просто сжиматься в кулаки. Лицо приняло озабоченное и задумчивое выражение, он избегал смотреть на меня и вместо этого уставился в окно.

– Ну… Знаю.

– Ты… Все нормально?

– Джеффри – отличный мужик. Лучший друг Акселя. И мой. Был. То есть и сейчас. В общем…

Перемена в его поведении была такой внезапной, что я не решилась продолжить расспросы. Эрни вдруг громко, так что у меня чуть не заложило уши, гаркнул:

– Пойду-ка я и правда чаю себе сделаю. И тебе сделаю, ты сиди-сиди, тебе ходить нельзя. Эмма, миленькая, посиди немножко, я сейчас, быстро…

Он вскочил с дивана и, споткнувшись по пути о ковер, вылетел из гостиной, а я осталась на месте, пораженная и растерянная. Разумеется, ждать я не стала – нужно было помочь Эрни и, наверное, успокоить его, так что пришлось идти в кухню. Чайник стоял на столе, чашки – на сушилке для посуды, но Эрни лихорадочно открывал и закрывал выдвижные ящики, проверял полки и осматривал шкафчики.

– Что ты ищешь? – спокойно спросила я, хотя уже догадалась.

Он дернулся, словно от удара, и уставился на меня виноватым, полным презрения к самому себе взглядом.

– Я не… Черт. Есть у вас что-нибудь выпить?

– Я не знаю, – честно ответила я. – Но слушай, Эрни, думаешь, тебе правда это нужно?

– Всегда нужно, – горестно произнес он. – Поначалу это помогало.

– А теперь?

– Теперь не знаю. Я только об этом и могу думать, понимаешь? Хотя держусь уже… бог знает сколько. Не могу больше.

Он закрыл лицо рукой. Я подошла к нему и осторожно коснулась его руки.

– Ты очень сильный, Эрни.

Он всхлипнул и, обернувшись, заключил меня в крепкие медвежьи объятия.

– Какая ты хорошая, Эмма! На меня если смотрят – только жалеют, а бывает, кривятся. А ты – нет.

Мне было до ужаса неловко, но я понимала, о чем он говорит: успела за свой короткий век пресытиться чужой жалостью и потому в отношениях с другими себе этого не позволяла, по крайней мере напоказ.

Конечно, о том, чтобы продолжить разговор о Вотлинге, и речи идти не могло. Мы остались сидеть на кухне – я сделала нам крепкий холодный чай с лимоном и всячески старалась отвлечь Эрни от мыслей о выпивке. Он, кажется, скоро пришел в себя, снова повеселел и принялся хвастаться своей добычей с последней вылазки на охоту.

– Стрелок я не ахти какой, но приноровился в последнее время. Значится, вижу – олень…

– Прошу тебя, только без кровавых подробностей!

– Ладно-ладно. Так вот…

Мы просидели так почти до самого вечера и даже успели приготовить шарлотку – под моим руководством Эрни усердно нарезал яблоки, заливал тесто, устанавливал таймер духовки, потому что самой мне он двигаться запрещал. Я сидела, закинув ногу на стул с пакетом льда, и смеялась от его рассказов о жизни на ферме и лучистой, почти детской непосредственности.

Перед тем как уйти, Эрни посоветовал мне быть помягче с Акселем, а еще сказал, что на днях зайдет за кроликами – Аксель продал троих мистеру Уилксу. Я упаковала ему с собой половину недоеденной шарлотки, и мы распрощались, как мне кажется, на самой доброй ноте, хотя я уже подумывала пойти в сарай и перенести всю живность в безопасное место, где никто ее не найдет и не заберет. Расставаться с кроличьей версией Энди Дюфрейна, хоть он и доставил мне кучу неприятностей, не хотелось.

По моему любимому каналу как раз начинались «Четыре свадьбы и одни похороны» – впереди ждала целая неделя фильмов 90-х. Я сделала себе кофе и удобно устроилась перед телевизором, надеясь, что Аксель придет не слишком рано и не прогонит меня со своего нового спального места. Но он пришел рано (хотя до конца фильма оставалось всего ничего) и, даже не поздоровавшись, уселся на другом краю дивана. Между нами могли поместиться еще несколько человек, но я все равно напряглась и бросила на Акселя украдкой несколько любопытных взглядов.

Волосы у него были чуть влажные, как после дождя или душа, но, учитывая, что весь день на улице жарило солнце, первый вариант был маловероятен. И лавандой от него больше не пахло, только сигаретами.

– Ты ужинала? – Голос его был равнодушным. Аксель уставился на экран, не глядя на меня.

– Мы с Эрни приготовили шарлотку. Если хочешь, на кухне осталась пара кусочков.

– Я не люблю сладкое.

– По тебе заметно.

– Что ты имеешь в виду?

Я вообще-то имела в виду, что он в отличной форме, но озвучивать это не стала. Пришлось выкручиваться:

– Давно заметила, что злые люди сладкое не любят.

– Правда? И кто же тебя навел на эту мысль – дантисты?

– Да, они вполне вписываются в мою теорию.

Он ничего не ответил, и мы продолжили смотреть кино в тишине. Когда дошло до сцены похорон, Аксель беззвучно, одними губами, повторил строчки из стихотворения, которое читал герой на экране. Странным двухголосым эхом до меня донеслось: «Любви, считал я, нет конца. Я был не прав». Эту строчку он едва слышно произнес вслух.

Заметив мой удивленный взгляд, Аксель неохотно пояснил:

– Это «Похоронный блюз» Уистена Одена. Знаешь, после выхода этого фильма он стал очень популярен. Продали почти триста тысяч копий сборника его стихов.

В этом замечании не было бахвальства или снисходительности, но мне показалось, что Акселю неловко.

– Буду знать.

Когда фильм кончился, вместо титров затарахтел очередной рекламный ролик, и я поспешно выключила звук.

– Доброй ночи, – сказала я ему, поднимаясь на ноги и почти не морщась. К боли я успела привыкнуть.

– Эрни разве не принес тебе костыли? Возьми их.

– Не хочу, – буркнула я, продолжая прихрамывать.

– Хватит упираться, это не шутки. Хочешь, чтобы связки срослись неправильно?

– Хватит строить из себя заботливого парня и делать вид, что тебе не плевать! – крикнула я уже почти из коридора и в тот же миг взвизгнула от испуга: Аксель вдруг материализовался за моей спиной и как ни в чем не бывало с легкостью забросил меня себе на плечо.

– Отпусти!

Я заколотила по его спине кулаками. Кровь прилила к мозгу (кажется, ее там раньше было не особо много), зашумело в ушах. Я брыкалась, но не слишком активно, боясь стукнуться головой о дверной косяк или еще что-нибудь.

– Доставка в номер.

Он осторожно опустил меня на пол в своей комнате – при этом я практически сползла по его груди вниз. По каждому чертовому дюйму его тела, если быть точной.

– Я обязательно возьму костыль, чтобы как следует треснуть тебя им.

– Могу отнести обратно. Они в прихожей, да?

Аксель хитро ухмылялся: ему, видимо, понравилась моя беспомощность и злобный взгляд, которым я пыталась выразить свое недовольство. Возможно, момент был не самым подходящим, но другого я представить не могла и решила высказать все сейчас же.

– Я знаю, почему ты это делаешь. Можно было просто извиниться для начала.

Одна темная бровь взлетела вверх.

– Извиниться? Ну уж нет.

– Но ты ведь чувствуешь себя виноватым. Так, может, проще сказать «извини»? Я хочу это услышать.

– Я не собираюсь просить прощения за то, что помог тебе избежать окончательного разрыва связок голеностопа.

– Я не об этом.

Он кивнул. Рука дернулась, чтобы пригладить взъерошенные волосы, но тут же опустилась. От ухмылки не осталось ни следа.

– Ладно, давай начистоту. Я не собираюсь извиняться за то, что поцеловал тебя. Ты ударила меня, забыла? По-моему, отличная компенсация, извинения будут избыточными.

Я не могла поверить в услышанное. Аксель стоял напротив, и его лицо, теперь серьезное и чуть раздраженное, вдруг показалось мне слегка обиженным. Да как он смеет обижаться на меня после того, что сделал сам?

– Я ударила тебя не потому, что ты поцеловал меня, а потому, что бросил одну на чертовой парковке в компании трех пьяных мужиков, оправдывая это уверенностью, что мне ничего не сделают. – Мне хотелось схватить его за грудки и как следует встряхнуть, чтобы до него дошло. – А знаешь, у меня не было такой уверенности. Если в этой дыре домогательства считаются чем-то вроде флирта, то, черт возьми, у меня для тебя плохие новости!

– Мне жаль, что я бросил тебя там, – наконец глухо сказал он, словно капитулируя. – Я знаю, что не должен был так поступать. Я был так зол на тебя…

Он отвернулся и поднял руку, чтобы двумя пальцами помассировать переносицу, словно от нашего разговора у него жутко разболелась голова. Я догадалась, что он попросту избегает смотреть мне в глаза.

На ладони у Акселя бледнел тонкий неровный шрам с той ночи, когда он явился домой с порезом, – как напоминание мне о том, что в его лексиконе нет не только слова «прости», но и «спасибо». Никакая другая черта Хейза-младшего не раздражала меня сильнее, чем эта. Впрочем, он, судя по всему, предпочитал словесным извинениям их более осязаемый аналог – починенную крышу или горячее молоко.

– Кларк больше не станет к тебе приставать, – с неожиданной уверенностью сказал он.

– Да уж, не станет. Томпсон ему так и сказал, – брякнула я, не сразу поняв, что он имеет в виду. Аксель говорил на этот счет с Кларком?

– Томпсон? – Аксель снова посмотрел на меня.

Пришлось пояснять.

– Это он избавил меня от них тогда. И нет, не потому, что я на него работаю, – предупреждающе понизила я голос, потому что лицо Акселя странно потемнело, – просто он был поблизости и…

– Ну, конечно. Он на тебя с той самой первой ночи глаз положил. – Его голос сочился презрением. – Какие мудаки. Он и вся его компашка. Все до единого.

– Ну, не только они, – сказала я шутливо, но тут же поняла, что Аксель не уловил иронии и кивнул, принимая это на свой счет и соглашаясь. Впрочем, в каждой шутке…

– Значит, если я поцелую тебя снова, ты не станешь меня бить?

Этот вопрос – как удар под дых. У меня перехватило дыхание и зазвенело в ушах.

Как ответить?

Я все еще была обижена и разочарована. Но, с другой стороны, в мозгу забилась малодушная мысль, что, если сейчас я отшучусь или дам понять, что поцелуи с ним меня не интересуют, он больше никогда этого не сделает. А вообще-то, следовало признаться, что я была бы… не против. Не сейчас, конечно, но…

Несуществующая угроза поцелуя нависла надо мной, обжигая губы. Я едва сдерживалась, чтобы не облизнуть их и не уставиться на его рот.

Где моя гордость, в конце концов?

– Я же сказала, что пощечина была не за поцелуй, – осторожно ответила я.

– А тот раз с ведром?

Теперь было очевидно, что он попросту смеется надо мной. Но… Он что, уже тогда хотел меня поцеловать? Это открытие, как бы я ни пыталась скрыть, ошарашило меня.

– Ладно-ладно, – быстро произнес Аксель, пытаясь удержать улыбку. – Не то чтобы я боюсь, бьешь ты как девчонка, если честно. Просто так… Для справки.

И уставился на меня таким взглядом, словно пытался влезть мне в голову, чтобы узнать наверняка. Это было как игра, мол, поговорили и забыли. Но я совершенно ясно осознавала, что он спрашивает моего разрешения.

– Я бы не стала, – наконец сказала я, но, заметив его любопытный взгляд, быстро продолжила, – хотя, знаешь, и целоваться после всего этого… не особо хочется. К тому же от тебя вечно пахнет сигаретами и выпивкой, а это не слишком…

Сексуально. Я чуть не сказала «сексуально».

Аксель хмыкнул, а в следующую секунду шагнул ко мне и, взяв за плечи, склонился надо мной. Мое тело – враг мой, предательское, глупое тело – податливо потянулось к нему навстречу. Голова откинулась сама по себе, приглашая Акселя наклониться всего на дюйм, чтобы окончательно завладеть мной. Я разве что губы не вытянула и глаза не закрыла, идиотка.

Аксель провел большим пальцем по моей щеке и отстранился. На губах его играла знакомая довольная ухмылка.

– Ну, нет так нет.

Он оставил меня в комнате одну. Я стояла, проклиная себя, его и все вокруг – за это щемящее, постыдное чувство неудовлетворенности. Надо мной просто посмеялись. В очередной раз. Но следующим вечером, когда я сидела перед телевизором, где с выключенным звуком шла реклама, предшествующая очередному киносеансу, Аксель вернулся домой (черт знает откуда) и как ни в чем не бывало сел рядом на диван. От него не пахло ни сигаретами, ни выпивкой.