– То, что Дёмин чего-то там испугался, – это, конечно, бредни, – неловко покачиваясь в седле, сказал Марине Викторовне Тюрин. – Даже если он был суеверным. Оно как бы факт.
– Не знаю, Миш. – Марина Викторовна едва слушала, её больше волновало долгое отсутствие сына. Опять он куда-то запропастился!
– Дёмин ведь в Александровском централе сидел. Наша самая известная тюрьма. Там потом психбольницу открыли. Не удивительно, – Тюрин захихикал, исподлобья поглядывая на ехавших поблизости братьев Нагибиных. – Раньше ведь Транссиба не было и каторжников до централа вели пешком. То есть, представь, гнали через всю Россию, хоть от Питера, хоть от Киева – в кандалах, наручниках, железных ошейниках.
– Миша, что за страсти?
– Ну да, страсти, – ещё громче захихикал Тюрин. – Потом, знаешь, не легче было. В тридцатые годы арестантов везли в полуторках, но людей сажали друг другу на колени, чтобы больше поместилось. И так – в пять рядов. Тем, кто сидел снизу, приходилось держать на себе сразу четверых. Любопытно, да? Когда приезжали на место, нижние два ряда выгружали мёртвыми. Ну или почти мёртвыми.
– Кошмар какой-то.
– Ну вот представь, сколько ваш Дёмин прошёл в кандалах. Выжил. Потом ещё зелёную улицу отстоял.
Тюрин сделал паузу, надеясь, что Марина Викторовна поинтересуется, что это за улица и почему её назвали зелёной, но Марина Викторовна опять крутила головой – выискивала среди всадников сына.
– Что за улица-то? – спросил Слава.
Юра хмуро посмотрел на брата.
Нагибины не были похожи друг на друга. С приплюснутым носом, как у боксёра, и короткой светлой чёлкой, Слава выглядел простоватым, почти наивным. Любил поспать, отлынивал от работы. Юра же, с крупными, тяжёлыми чертами лица, с мозолистой культёй мизинца на левой руке и шрамами на предплечье, был неприветливым, сильным, спать уходил последним, а просыпался задолго до других и сразу шёл проверять снаряжение. Братья будто воплотили отцовские крайности – от излишней мягкости, почти вальяжности до твёрдости настоящего таёжного егеря.
Тюрин на Славу даже не посмотрел. Не дождавшись вопросов от Марины Викторовны, продолжил сам:
– У американцев, знаешь, была зелёная ми´ля, а у нас – улица. Всех каторжников, прежде чем сдать в централ, проводили через такую. Чтобы отсеять слабых. Солдаты выстраивались в две линии. У каждого в руках – берёзовый прут. Руки каторжнику привязывали к прикладам ружей и так, на ружьях, как на поводке, медленно вели через весь строй. Солдаты, значит, лупили прутьями. Летели кровавые брызги. Мужик терпел, а когда со спины кожа свешивалась кровавой бахромой, начинал орать. – Тюрин снял влажную от пота панаму, стал обмахивать ею лицо. – Наконец каторжник падал, и его дальше везли – тянули за привязанные к рукам ружья. На спине уже мясной фарш, и мужик смолкал. А его всё везли по зелёной улице: взад-вперёд, взад-вперёд. Он даже не стонал. Слышен был только свист прутьев и шлёпанье, будто по грязи лупят.
– Миша! – не выдержала Марина Викторовна.
– Вот тебе и зелёная улица.
– Хватит.
– А я это к чему говорю-то?
– Не знаю и знать не хочу. Иди, вон Серёже рассказывай. Он такие истории любит. Может, ещё статью напишет.
– Поздно статью-то писать. Я уже целую монографию издал, – Тюрин, приосанившись, надел панаму. – А я это всё к тому, каким человеком был Дёмин. Зелёную улицу прошёл. На каторге сидел. Зимой бежал – без вещей, без ружей. Спальников и горелок у него, знаешь ли, не было. Один из всей артели выжил. Сруб себе поставил. Значит, голыми руками выворотни 11 там, валежины 12 таскал. А тут увидал чего-то в горах – и бежать бросился?
– Миша, – Марина Викторовна настойчиво посмотрела на Тюрина.
– Бросил ваше золото и только пятками засверкал, так? Любопытно получается.
– Миша!
Тюрин ничего не слышал и только посмеивался своему рассказу. Не замечал, с каким интересом его слушают братья Нагибины. Слава даже перестал улыбаться. Сосредоточенно, жадно ловил каждое слово. Услышав последнюю фразу, переглянулся с Юрой. Братья коротко кивнули друг другу и заторопились к Фёдору Кузьмичу.
– Миша, дурак ты на всю голову! – процедила Марина Викторовна.
– Чего это? – опешил Тюрин.
– А то, что думать надо головным мозгом.
Марина Викторовна, ткнув коня пятками, направила его вперёд. Нужно было скорее рассказать обо всём мужу.
Серёжа, узнав о выходке Тюрина, рассердился, но сказал, что ничего страшного не случилось. Нагибины могли принять рассказ о золоте за очередную байку профессора.
– Мало ли он тут треплется?
Долина, зажатая между горными кряжами, расширилась. Экспедиция теперь шла в стороне от реки. Ровные поляны разнотравья сменились густой урёмой 13 из белоснежных берёз. Деревца все были изогнутые, но здоровые, без чёрных пятен. На гладкой коре едва заметным пушком кудрявились бело-розовые лоскутки. Затем началась старая гарь. Лесок в ней рос молоденький, из совсем тонких берёзок, а на земле чернели сломки старой чащи. Бурелом изгнил, сровнялся и почти не мешал лошадям.
Гарь постепенно сменилась голым изволоком. По мягкому, едва ощутимому склону кони зашагали ещё увереннее. Стрекотали кузнечики. Небо обмело сухими раскрошенными облаками. Жар усиливался, становился широким, глухим.
Впереди уже показалась синева озера Бурсугай-Нур, когда Марина Викторовна наконец увидела Артёма. Тот рысью нагонял хвост экспедиции.
– Где тебя носит?! – крикнула она, едва Артём поравнялся с ней. – Что случилось? – Марина Викторовна сразу заметила его обеспокоенный взгляд.
– Тихо. Нужно рассказать папе.
– Да что случилось?
– Не сейчас.
Дальше Артём вёл коня чуть спокойнее, словно опасаясь привлечь внимание, и Марина Викторовна заторопилась вслед за ним.
Сергей Николаевич, Баир, Фёдор Кузьмич и Джамбул, обогнав остальных, спешились, разложили карты на камне и обсуждали дальнейший путь. Маршрут Гришавина предполагал поворот в самом начале урочища Тухэрэн, уводил вверх по реке Хаката к горному озеру Ишхэн-Ехе-Нур. Там нужно было спуститься по реке Дэдэ-Ишхэ, но Джамбул уверял, что делать такой крюк нет никакого смысла, – советовал сократить путь, отправившись напрямик, вдоль озера Хара-Нур:
– Озеро тянется по этой же долине. Зачем сворачивать в горы? В половодье ходить по нему сложно, но в такую жару там мелко и лошадям по берегу идти проще. Ты что скажешь? – Монгол посмотрел на погонщика.
Баир пожал плечами, признал, что особой разницы не видит:
– Так и так пройдём. Сразу не скажешь, где сейчас сложнее.
Фёдор Кузьмич поддержал Джамбула, но Сергей Николаевич хотел идти строго по картам Корчагина. Спор затянулся. Сергей Николаевич ещё раз выслушал проводников. В итоге своего мнения не изменил и распорядился готовиться к повороту на северо-восток.
Проводники уже расселись по коням, когда их нагнали Артём с мамой. Мама взглядом показала папе, что нужно поговорить наедине.
Наконец Артём мог рассказать всё, что его томило в последние дни. Торопясь и сбиваясь, он поведал, как ночью подслушал странный разговор возле дедушкиного дома, как увидел Джамбула и участкового. Как Солонго пыталась убить его, напугав лошадь. Как он подглядывал за монголкой. Как вернулся по другому берегу реки. Как поднялся на возвышенность, а там увидел трёх всадников:
– За нами следят! Все с ружьями. Все как один в зелёных куртках! А девчонка, конечно, доносит им. Слушает, что мы говорим, а потом едет назад, передаёт наши планы. Она тут как посыльный. Я ведь по её следу пошёл – она точно к тем всадникам направлялась. Это люди Джамбула, и он с ними через дочь общается!
Папа слушал молча.
– Что же ты сразу не сказал? Почему один поехал? – воскликнула мама. – А если бы опять с коня упал? Где тебя потом искать?!
Артём в раздражении махнул рукой. Сейчас мамина забота показалась ему особенно неуместной.
– И правда, почему ты раньше не сказал? – спросил папа.
– Ты бы мне не поверил. Я… хотел подождать. Найти что-то более… существенное.
– Существенное? Ну да…
Артём был уверен, что папа уже думает, как наказать монгола, как устроить засаду и встретить преследователей выстрелами из ружей. Ждал, что тот похвалит его за смелость и сообразительность, а вместо этого папа промолвил:
– Так. Теперь ты ни на шаг не отходишь от Кузьмича. Больше никаких отлучек.
– Но, пап…
– Не обсуждается. Не знаю, что ты себе напридумывал, но Марина права. Если пропадёшь, наше дело окажется под ударом. Понимаешь? Вместо того чтобы продолжать экспедицию, мы будем тебя искать. А если покалечишься, придётся вообще всё отменять, вывозить тебя назад, к Шаснуру.
– Но девчонка…
– Её зовут Солонго. И она с детства в седле. Если Джамбул отпускает её кататься по округе, значит, доверяет ей. А я тебе не доверяю.
– Да я не об этом, она ведь… Я же видел…
– Ничего ты не видел! Кто-то шатался во дворе, хорошо. Сам ведь сказал, что толком не разглядел их, что говорили по-бурятски. Дом разгромили, и ты испугался. Потом заметил каких-то пьянчуг и нафантазировал себе…
– Ничего я не фантазировал!
– А те три всадника – простые охотники. Уж чего-чего, а охотников тут можно повстречать где угодно.
Артём хотел ответить, но понял, что не сдержит слёз обиды. Взглянул на маму, ожидая от неё хоть какой-то помощи. Мама промолчала. Признание сына поначалу взволновало её, но теперь она согласилась с папой.
Артём выслал лошадь шенкелями.
– Ни на шаг от Кузьмича!
Напоследок Артём услышал, как мама сказала:
– Строго ты с ним.
– Ничего, – ответил ей папа. – Дурь только так и выбивают. И без него проблем хватает.
Артём в самом деле поскакал к Фёдору Кузьмичу, но не для того, чтобы выполнить папино поручение, а чтобы рассказать егерю всю правду о Джамбуле – одному Артёму не справиться, а кроме Фёдора Кузьмича, обратиться было не к кому.
Старик Нагибин, в отличие от папы, словами Артёма заинтересовался. Выслушал его, задал несколько коротких вопросов. Артём почувствовал, что егерь ему верит, и немного успокоился.
– Жаль, что ты в Кырене молчал. Там с Джамбулом было бы проще. Понимаешь, о чём я?
Артём кивнул.
– Ну ничего. Я скажу своим. Вчетвером проследим. А там посмотрим. Ведь он тебе сразу показался подозрительным, этот монгол?
– Да.
– Молодец, парень. Не зря дедушка тебя нахваливал. Ты хоть и городской, а хватка у тебя таёжная.
Фёдор Кузьмич подъехал совсем близко к Артёму – их лошади чуть не соприкоснулись стременами, – посмотрел ему в глаза и тихо спросил:
– А больше ничего не расскажешь?
Настойчивый взгляд и пугал, и очаровывал одновременно. Хотелось, не таясь, поведать егерю и про дедушкины записи, и про золото Дёмина, и про приметы, по которым ещё предстояло искать путь. Артём понимал, что так будет лучше всего. Егерю следовало всё знать. Какой смысл таить от него настоящие цели экспедиции? На него можно положиться. Дедушка не дружил со случайными людьми. И всё же Артём сдержался. Подумал, что так предаст папу. Тот, конечно, сам предал его своим недоверием, но достаточно и того, что Артём рассказал Фёдору Кузьмичу о монголе.
– Нет, больше ничего.
– Ладно, – усмехнулся егерь.
Артёму вспомнились слова дедушки: «Никогда не ругай других людей. Тем более своих родителей. То, что отец не пустил тебя в поход, ещё не значит, что он плохой. Просто он упустил что-то из виду, не прочувствовал. И вообще, плохое – это всегда отсутствие хорошего. Понимаешь? Это как с темнотой, которой на самом деле не существует. Есть только свет. А когда он заканчивается, приходит тьма. Так и с остальным. Нет жестокости, есть недостаток человечности. Нет лени, есть недостаток мотивации. Смотри на всё, думая о хорошем, не придавай плохому самостоятельности, чтобы не усиливать его. Не борись с плохим, а сражайся за хорошее!»
«Наверное, дедушка прав. Папа не такой уж плохой. Просто он что-то упускает из виду, – подумал Артём. – Если бы не он, я бы вообще сейчас сидел с бабушкой в Чите. Вот уж была бы радость».
Фёдор Кузьмич увидел, что Артём едет задумчивый, молчаливый, и решил его приободрить – заговорщицки спросил:
– Хочешь секрет?
– Какой? – прошептал Артём.
– Монголы ведь давно водятся с лошадьми, – Фёдор Кузьмич похлопал своего коня по холке. – Сблизились с ними. На свой манер. И давно придумали, как быстро укротить самого ретивого жеребца. Понимаешь, о чём я?
– Да.
– Способ хороший, простой. Только они не любят о нём говорить. Держат в тайне.
– А вы его знаете?
– Знаю. Если хочешь, расскажу.
Артём улыбнулся. Огляделся, будто кто-то мог их подслушать, и кивнул.
– Всё просто, – Фёдор Кузьмич опять подъехал к Артёму. Говорил медленно, пристально смотрел сухим взглядом, будто выверяя, всё ли Артём понимает. – Из брёвен складывают загон. Совсем небольшой, в таком не развернёшься. Сами собираются вокруг загона, а внутрь заводят жеребца. С ним идёт только самый опытный объездчик. Жеребец молодой, пугливый, к себе не подпускает. Неверно подойдёшь – он тебя лягнёт. Объездчик встаёт в центр. Берёт нагайку, пустую, без шлепка. И хлещет по воздуху. Вот так. – Егерь изобразил удары плети, посмеиваясь над тем, как внимательно следит за его движениями Артём. – Хлёст-хлёст. Жеребец, конечно, пугается и бежит как от чумы. А бежать-то некуда. И он наворачивает круги. Первый. Второй. Третий. Четвёртый… Кружится вокруг объездчика. А он знай себе выпарывает воздух, как тот перс порол море. А монголы улюлюкают, топочут. Жеребец пугается всё больше. Того и гляди перемахнёт через брёвна, но высоковато для него. Держишь мысль?
Артём кивнул.
– Молодец. Теперь самое важное. Слушай. Объездчик должен поймать одну-единственную секунду. Самую верную. Если упустит, то и жеребца не приручит. Так вот. В момент, когда жеребец случайно повернётся к нему мордой, объездчик замирает. И монголы замирают. И тихо становится, и спокойно. Если жеребец опять бежит, то и нагайка опять свистит, и монголы опять кричат. А когда конь глаза в глаза оказывается с объездчиком, всё вновь затихает. Понимаешь, что происходит?
– Нет, – признался Артём.
– А ты не торопись. Подумай. – Фёдор Кузьмич выпрямился в седле, показал, что готов ждать ответа хоть до конца экспедиции.
Артём, качнув головой, протянул:
– Жеребец начинает думать, что ему безопасно, только когда он стоит лицом к лицу с объездчиком…
Егерь хохотнул. Артём растерянно пожал плечами. Смутился, уверенный, что Фёдор Кузьмич, как и папа, будет высмеивать его глупые догадки.
– Молодец. Правильно рассудил. Видишь, сам догадался, тебе и рассказывать ничего не пришлось!
Артём покраснел от удовольствия и теперь взглянул по сторонам не из опасения, а в надежде, что их кто-то подслушивал.
– Всё верно, – продолжил егерь. – Жеребец вдруг понимает, что ему спокойно и безопасно, только когда он рядом с объездчиком. Признаёт его. И резко успокаивается. Можно сразу, не выходя из загона, седлать его и вести на первую выгулку. Вот тебе и монголы.
– Да… – протянул Артём.
– Слушай, – Фёдор Кузьмич опять заговорил шёпотом. – Я тут заметил, что ни ружья, ни другого оружия тебе не выдали.
– Нет.
– Смотри, все мужчины – с ружьями. Твой отец – с револьвером. Где он только его достал? А тебе – ничего.
– Папа мне не доверяет.
– А зря. Ведь ты тут больше других в опасности.
– Почему?
– Сам раскрыл заговор, следил за монголкой, видел преследователей. На тебя могли напасть.
– Могли.
– Ну, с ружьём мы ещё поглядим. А вот тебе для начала.
Фёдор Кузьмич вытащил из-под потника небольшой нож в кожаных ножнах.
– Нож? – удивился Артём.
– Охотничий. Настоящий. Твёрдая хромовольфрамовая сталь. Такой долго держит заточку. Посмотри, что у него на лезвии.
Артём бережно взял нож, вытянул его из ножен. Увидел клеймо в виде осёдланного, но вставшего на дыбы коня.
– Жеребец. Непоседливый, свежий. Это твой эжин, твой дух. Дух молодости. Он повёл тебя ночью во двор, где ты узнал тайну Джамбула. Он повёл тебя вслед за девчонкой, где ты увидел преследователей. Каждый человек должен найти себя в диком животном, чтобы не забывать о корнях, о своей природе и не требовать от себя слишком много. Держишь мысль?
– А у вас какой дух?
Фёдор Кузьмич не то улыбнулся, не то оскалился. Глаза его сузились, он даже чем-то стал похож на бурята. Шрам на лице исказился, потемнел. Сам егерь сгорбился, вытянул шею, затем приподнял полы энцефалитки и тельняшки. На боку у него виднелась наколка росомахи: ощеренной, выпустившей большие когти.
– Росомаха… Это она вас?
– Что?
– Ну… шрамы.
– Нет. Шрамы – от медведя.
– На охоте?
– Нет. Собирали ягоду. Юра и Слава ещё маленькие были. Обирали кусты, а там мишка сидел. Если б я промедлил, он бы их задрал. А так я прыгнул между ними и напугал медведя. Он только махнул лапой, едва задел меня. А мог бы всю голову снять.
Егерь весело рассмеялся, сразу утратив грозный вид:
– Это наша с тобой тайна. И нож отцу не показывай. У мужчины должна быть своя сталь. Для неё обязательно придёт время.
– Не бери оружие, если не готов однажды им воспользоваться, – прошептал Артём.
– Именно так. Это тебя дедушка научил?
– Нет. Папа.
Фёдор Кузьмич ничего не ответил. Подмигнул и как-то просто, не пошевелив ни руками, ни ногами, выслал коня вперёд. Тот затрусил чуть быстрее, нагоняя голову экспедиции.
Обходной горный путь оказался несложным, и Сергей Николаевич уже не сомневался в правильности своего выбора. Речка в нынешнюю пору была иссушена до половины уровня, и кони легко шли по сухому бечёвнику 14. Среди гнили старого ветроповала встречались кустики цветущего ревеня: большие лопуховые листья казались оборками пышного платья, над которым вздымался высокий напудренный парик из крохотных светло-жёлтых кудряшек. Погода оставалась ясной, только облаков прибавилось. Они лежали плотными валиками, будто волоки после гигантской ватной косьбы.
С восточных скал за тонкой вереницей всадников наблюдал курганник. Издалека хищная птица напоминала суслика, вставшего навытяжку, с чёрным раздутым плащом на спине. Если бы не чернота его плаща, курганника можно было бы перепутать с каменным выступом или даже каменной грудой обо 15.
Экспедиция теперь шла по узкой долине, между вылинявшими, словно старое сукно, горными откосами.
– Там! – крикнул Баир.
Сергей Николаевич, подстегнув лошадь, нагнал погонщика. Увидел впереди каменистое побережье озера Ишхэн-Ехе-Нур.
– Правее. Вон, возле останцá, видите?
Присмотревшись, Сергей Николаевич различил жёлтое пятно.
– Палатка!
– Да, палатка, – кивнул Баир.
– Кого это занесло в такую глушь?..
Подъехав к останцу, Сергей Николаевич увидел оборудованный лагерь: кострище с разбросанными котелками, два распиленных и успевших затрухлявиться сухостоя. Людей поблизости не нашлось, да и весь лагерь выглядел брошенным. Тент палатки провис на дугах, вход в тамбур вовсе хлопал незакреплёнными полами.
Минутами позже Сергей Николаевич уже мчался назад. Мелькнувшее подозрение полностью себя оправдало. Лагерь давно пустовал. И принадлежал не кому-то, а старику Корчагину. Нашивка на подгнившем рюкзаке не оставила сомнений: «д. г.‐ м. н. В. К. Корчагин».