Ночью Артём не спал. Вздрагивал от каждого шороха. Затяжная тишина пугала его не меньше. Он соскальзывал с кровати и босиком подбегал к окну, уверенный, что при свете луны разглядит в кустах целую банду монголов – с ружьями в руках, перепоясанных патронташами и готовых штурмовать дедушкин дом. Однако во дворе всё было спокойно, ничего не вызывало подозрений, и Артём, утомлённый тревогой, возвращался в постель.

На следующий день он порывался сказать папе, что тот приютил настоящего бандита, что именно Джамбул устроил недавний погром, а потом, прячась под пологом ночи, замышлял если не убить, то покалечить Артёма и маму, отнять у них карты с приметами и самостоятельно отправиться на поиски золота, но в последний момент останавливался – понимал, что папа ему не поверит и всё испортит: показательно вызовет Джамбула на допрос, ничего от монгола не добьётся и ещё пошутит о мнительности сына.

«Значит, я сам во всём разберусь. Найду доказательства – такие, что никто не отвертится. А пока буду ждать».

Ночной силуэт не обманул Артёма. Джамбул действительно был гигантом с мощными жилистыми руками, гладковыбритой головой, чуть скошенной по невысокому лбу, и тугими складками кожи на затылке. При этом выражение лица у него было самое приветливое. Ни в глазах, ни в улыбке не угадывались ни жестокость, ни коварность. Если бы не могучее телосложение, его можно было бы назвать добродушным. Лишь изредка прищуренный взгляд выдавал в нём внимательность и затаённую смекалку.

Папа не мог нарадоваться на своего помощника. Познакомил его с Фёдором Кузьмичом и в дальнейшем брал в поездки для выбора снаряжения и провианта. Егерю монгол не приглянулся. Он его раньше не встречал, да и был невысокого мнения о его познаниях в лошадиных породах. Фёдор Кузьмич уговаривал папу взять коней у знакомого бурята, тут же, в Кырене, и заодно нанять того погонщиком, но папа остался непреклонен.

По совету Джамбула папа закупил несколько лишних килограммов шестимиллиметровой верёвки, дополнительные рыболовные снасти, три десятка банок сгущёнки и раскладные удочки с пробковой ручкой. Всё это могло пригодиться для торговли с бурятами в горах.

– Будем иногда выменивать мясо, – пояснил папа.

Он боялся, что путь затянется на десять или двенадцать недель, понимал, что даже из расчёта семидесяти килограммов груза на одну лошадь провизии на группу не хватит, и договорился с Фёдором Кузьмичом, что его сыновья возьмут ружья, а сам готовился рыбачить – по рассказам Джамбула знал, что окинские реки богаты сигом, налимом и даже щукой.

Юная Солонго сопровождала отца. Молчаливая, хмурая, она невесело поглядывала на любого, кто хотел с ней заговорить. Мама пыталась её приласкать, но всякий раз безуспешно.

– Бедняжка. Наверное, без мамы росла. Совсем дикарка.

Артёму не нравилось такое внимание к дочери монгола. Он догадывался, что Солонго знает о преступлениях своего отца, более того, пошла в экспедицию, чтобы за всеми следить, а при необходимости – что-нибудь выкрасть. Слишком уж она была худенькая, юркая. «Такая и в щель под дверью пролезет», – хмурился Артём.

За день до начала экспедиции папа разрывался между последними закупками и переговорами по телефону. Редактор кричал ему в трубку о непозволительно больших тратах, грозил отправить папу под суд, если тот не угомонится, а в ответ слышал путаные объяснения и пожелания хороших выходных. Трат в самом деле вышло много. Были закуплены просторные палатки на дюралевых дугах, небольшие рюкзаки для радиальных выходов, перемётные сумы, штормовки, тенты, дождевики, сапоги, термобельё и многое другое. Папа купил даже трекинговые палки, однако их на следующий день пришлось сдать – Фёдор Кузьмич, посмеиваясь, сказал, что в конном походе они едва ли пригодятся:

– Разве что держать их заместо вертела.

По совету Джамбула папа купил и сёдла с глубоким седалищем.

– Там буряты маленькие. Сёдла у них как скорлупки. Такие узкие, что только жене твоей хорошо, а мы без задов останемся.

Артём разглядывал всё закупленное для экспедиции. В отсутствие папы заходил в комнату, отданную под снаряжение, бережно осматривал котелки, фляги, костровые растяжки. Раскрывал створки солнечных батарей, подготовленных, чтобы в ясную погоду заряжать светильники и папин фотоаппарат. Разматывал цепные пилы, расчехлял топоры – новенькие, ещё не знавшие ни грязи, ни заусенцев, – и представлял, какой выйдет история этих вещей, где и как они себя проявят. Надеялся, что путешествие окажется опасным и топорами придётся не только рубить дрова, но и отбиваться от хищных зверей или каких-нибудь браконьеров.

Днём, к удивлению Артёма, папе позвонил профессор Тюрин – извинился за спешный отъезд, сказал, что был не в духе и к тому же получил важное сообщение: его срочно вызвали в университет.

– Там возникли сложности с одним проектом, – сказал Тюрин по громкой связи. – Но теперь я всё уладил. И если… Что там у тебя с записками Корчагина?

Узнав о предстоящей экспедиции, профессор оживился, стал выспрашивать у папы подробности и под конец предложил свою помощь.

– Ну конечно! Приезжай. Будешь нашим экспертом. С тебя – комментарии для статей. Расскажешь про Дёмина, как он бежал из централа. И со своей стороны оценишь всё, что мы найдём.

– Хорошо, – согласился Тюрин и сдавленно захихикал в трубку.

Вечером профессор уже стоял на пороге дедушкиного дома. Он приехал с чемоданом на колёсиках, в чёрных кожаных ботинках на высокой подошве, в новой панаме цвета хаки и своим видом рассмешил маму.

– Наш Мишаня снова полюбил экспедиции? – спросила она папу. – Он и на раскопки-то лет пять уже не ездил.

– Да бог его знает… Ну, нам такой эксперт на пользу. Историк не помешает. Мало ли что мы там найдём.

Тюрин оторопел, увидев глыбу Джамбула, но быстро оправился и, утерев лоб платком, прошёл на кухню пить чай – так, будто его участие в экспедиции было обговорено с первых дней и не требовало дополнительных обсуждений. То, что профессор готов к дальнему пути, было видно и по его неизменной жилетке – забитые до упора кармашки топорщились и могли от резкого движения расстегнуться.

– Что у него там? – спросил Артём.

– Не знаю, – пожала плечами мама. – Может, запасные носки.

Артём невольно хохотнул – так громко, что привлёк внимание Тюрина. Озадаченный, профессор кисло улыбнулся ему в ответ.

В эти дни Артём постоянно находил повод для радости. Ликовал, предвкушая настоящие приключения, но старался не мешать папе, опасаясь, что тот в последний момент передумает и отправит его в Читу. Артём томился в ожидании и, чтобы хоть как-то умерить пыл, по несколько раз в день отжимался и выходил на пробежку вдоль реки. Вспотевший, раскрасневшийся, он стоял перед зеркалом в ванной. Рассматривал своё лицо, надеясь увидеть в нём дедушкины черты. С сожалением признавал, что пошёл в папу. Тонкий нос, тёмные глаза, высокий лоб. Лишь ростом Артём напоминал маму – такой же худой, высокий.

тихо напевал Артём, выпятив подбородок и выискивая на нём волоски.

Дедушка часто напевал эту песню, готовясь к очередному походу.

Вздохнув, Артём подумал, что борода у него вырастет не скоро. Надеялся, что с бородой и усами он будет больше напоминать дедушку. Услышал от одноклассников, что борода вырастает после первого бритья, и уже полгода тайком от папы пользовался его станком – аккуратно шкрябал подбородок и щёки.

– Итак, подводим итоги, – перед сном на общем собрании членов экспедиции объявил папа. – Завтра выезжаем из Кырена на двух «буханках». Едем старой дорогой до Шаснура, а там пересаживаемся на лошадей. Так мы сократим добрую половину пути. Стартовать от мест, где стартовал сам Дёмин, смысла нет никакого. В его годы дороги на Орлик ещё не было.

– Её вообще открыли только в девяностые, если уж говорить точно, – вставил Тюрин. – Ещё тридцать лет назад от Монд до Орлика шли на лошадях почти неделю.

– Спасибо за справку, – папа закатил глаза. – Далее.

Артём, стоявший у окна, нарочно вертел в руках нефритовую статуэтку. Надеялся ещё раз увидеть преображение профессора, но тот на статуэтку не обращал внимания.

– Вьючная часть экспедиции в поисках Корчагина…

– Это её официальное название? – поинтересовался профессор.

– Мне не нравится, – заметила мама.

– Лучше уж «По следам Корчагина», – предложил Тюрин.

– Тоже не нравится. Можно просто «Экспедиция Корчагина».

– Да подождите вы! – папа хлопнул себя ладонью по ноге. – Что вы тут со своими названиями? Давайте по делу.

Фёдор Кузьмич, сидевший на табуретке возле поставца – того самого, за которым скрывался потайной проход, – невесело поглядывал на Джамбула и его дочь. Егерские сыновья, Юра и Слава, стояли по обе стороны от своего отца и внимательно слушали. Слава, чуть полноватый, с мягкой чёлкой светлых волос, прислонился к стене. Юра стоял навытяжку, скрестив руки на груди и широко расставив ноги.

– Далее. В экспедицию идёт десять человек.

– Кто десятый? – мама пересчитала присутствующих.

– Погонщик, которого мы наймём в Шаснуре. Лошадей будет шестнадцать. Из них шесть – вьючные. Карты все видели, с маршрутом все знакомы. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было.

– Общее собрание объявляю закрытым. Выезжаем в пять утра!

Ночь прошла спокойно, и на следующий день экспедиция без проволочек стартовала из села Кырен. Ей предстоял долгий переезд в самый центр Окинского района. Путь к «древнему темени Азии» лежал неподалёку от высочайшей вершины Восточного Саяна – Мунку-Сардык.

– В тувинском Саяне есть горы и повыше. – Тюрин говорил громко, чтобы шум дороги не заглушал его голос.

Артём рассчитывал поспать в машине, чтобы в первую же ночь следить за Джамбулом и тихоней Солонго, но родители усадили его рядом с профессором, а тот всю дорогу рассказывал о местах, через которые они проезжали. Говорил он в своей странной манере – ни на кого не глядя, будто ведя давно начатую беседу с самим собой. Если его прерывали вопросом, Тюрин терялся, словно не ожидал, что кто-то слышит его рассказ, поправлял очки и отвечал долго, обстоятельно – слишком долго и слишком обстоятельно. Рассказ профессора иногда заканчивался так же неожиданно, как и начинался, – Тюрин погружался в ему одному ведомые размышления.

– Там стоит Хелизар-Дубху-Ула, – сказал профессор. – Прекрасная гора, почти четыре тысячи метров. Я как-то искал у её подножья то, что следовало искать совсем в другом месте… А мы едем в верховье Оки. Там не хуже, чем в Туве. Обручев называл Окинское плоскогорье Тибетом в миниатюре, да. «Со всех сторон – с севера, с востока, запада и юга – на тысячи километров возвышаются горные цепи, отделяющие окинцев от внешнего мира. Только верховые тропы соединяют плоскогорье с населёнными районами на юге и западе. Сообщения с востоком и севером идут по трудным ущельям». – Тюрин усмехнулся, довольный цитатой. – Целая горная страна, в которую лишь недавно проложили дорогу. Но всё равно дикая, безлюдная. Замечательный край, где до сих пор водятся снежный барс ирбис и красный волк чиколка. Если повезёт, встретим северного оленя.

– Раньше буряты говорили, нечестивый человек в Окинский район не попадёт, – отозвался Джамбул. – Говорили, его не пустит несчастье или пурга.

– А теперь провели дорогу, и нечестивцам стало полегче, – отозвался Фёдор Кузьмич.

– Как знать, – тихо ответил монгол.

Проехали унылый обветренный посёлок Монды. Ещё двадцать километров уазики катились по широкой долине реки Иркут, затем горная дорога увела их в узкое ущелье: там ехали вблизи от громогласного речного потока.

К перевалу Нуху-Дабан обе машины гудели от давящего напряжения – даже Тюрину пришлось на время прекратить свои рассказы. Артём взволнованно следил за подъёмом на Окинское плоскогорье, а Солонго, как и прежде, заинтересованности в происходящем не проявляла, таилась в углу, возле отца, и неспешно перебирала ячейки плети, словно в руках у неё были длинные чётки. Артём поглядывал на округлое, но при этом сухое, строгое лицо девочки. Кожа у неё была светлая, не такая, как у Джамбула. Небольшие, чуть заострённые уши, аккуратный подбородок, высокие скулы – она была совсем не похожа на отца.

Папа перебрасывался фразами с водителем, выспрашивал у него, часто ли здесь случаются аварии. Водитель нехотя отвечал, что аварий и других несчастий тут бывает сполна.

В ясную погоду на юге хорошо просматривались снежные вершины Мунку-Сардык. Гора одной частью стояла в Тункинской долине и принадлежала бурятам, а другой опускалась на монгольские земли, к северной окраине озера Хуб-Сугул – младшего брата Байкала.

На перевале машины дружно свернули налево, в долину реки Ока. Дорога, начинавшаяся справа, вела к озеру Ильчир, ледяному истоку Иркута.

Вскоре показались зелёные пастбища, на которых разгуливали стада хайнаков и сарлыков. Хайнак почти не отличался от обычной комолой коровы, только хвост у него был длинный и пушистый, как у лошади. А сарлык, которого ещё называли тибетским яком, был своим видом непривычен: сам весь чёрный, голова покрыта густыми кудрями, а нижняя часть тела – подзорами из длинного грязного волоса. Сарлыки неспешно щипали траву, выглаживая пастбище своими нечёсаными лохмами, подёргивали ушами и с подозрением косились на ехавшие по гравийке машины.

Общий вид горной страны, в которую поднялась экспедиция, странные названия вершин и озёр, хайнаки и сарлыки – всё это удивляло Артёма. Не верилось, что они по-прежнему едут по России.

– Вон там, – Тюрин указал куда-то в окно, – священная для бурят гора Хан-Ула.

Артём так и не понял, о какой именно горе рассказывает профессор.

– На её вершине лежит гладкий двадцатиметровый валун. Его называют мечом Гэсэра. А на подъезде к Хара-Хужиру будет видна скала Тураг-Шулуун – седло Гэсэра. По легенде, он оттуда наблюдал за приближением вражеских войск. Только непонятно, какие войска отважились бы сюда идти и зачем.

Проехав Орлик и затем Хара-Хужир, экспедиция вскоре оказалась в верховьях реки Сенца. Дорога стала совсем скверной. Часто приходилось объезжать каменные осыпи, останавливаться, выверяя безопасный путь, но поездка уже подходила к концу и задержки никого не беспокоили.

К вечеру «буханки» въехали в затаённое, разбросанное по речной долине село Шаснур. Севернее этих мест других селений не было на долгие десятки километров.

Папа быстро договорился о лошадях. Погонщик Баир ему понравился. Приветливый, спокойный бурят – невысокий, крепко сбитый, с мозолистыми ладонями. Его лицо при малейшей улыбке легко стягивалось множеством глубоких морщин, а улыбался он часто. Вместе с Баиром пришлось взять его жену Ринчиму – наряду с мужем следить за конями. Впрочем, она оказалась не менее приятным человеком. Сама невысокая, худенькая, а руки – непропорционально сильные, натруженные.

Как Артём ни готовил себя к ночному караулу, притяжение кровати оказалось сильнее всех страхов. Уже засыпая, он мысленно обругал говорливого Тюрина, но рассудил, что в первую ночь монгол и его дочь едва ли себя проявят – они, конечно, дождутся более подходящего случая, когда экспедиция заберётся поглубже в тайгу.

За час до рассвета начались сборы. Сложнее всего было приторочить чемодан Тюрина. Профессор обеспокоенно бегал вокруг лошади, командовал Баиру, чтобы тот аккуратнее обращался с его вещами.

– Ну смотри, смотри, что делает! – жаловался он папе. – Помнётся ведь! Там блокноты для записей! Там фотоаппарат!

К шести утра лошади были навьючены и осёдланы. Экспедиция выдвинулась в путь.

Сложностей с маршрутом не возникло. Папа заглядывал в навигатор, сверял его показания с тем, что обозначено на топографических картах дедушки, просил кого-нибудь из проводников проверить направление и уверенно вёл экспедицию вперёд.

В первый день ехали под отрогами горы Шарлайн-Сардык, вдоль реки Жомболок. Её берег обложило лавовыми глыбами, поросшими редким лесом и кустарником, но кони шли ровно, почти не сбивались с шага, и даже маме, непривычной к конным прогулкам по тайге, было удобно в седле.

На открытых участках экспедиция двигалась плотно, тридцатиметровой пёстрой лентой – настоящий караван, замыкавшийся навьюченными конями. Когда же вереница всадников оказывалась в прибрежном лесу, лента растягивалась, рвалась на небольшие лоскуты.

Выше озера Олон-Нур река почти иссякла. Её русло было завалено базальтовыми осколками, буреломом. У реки вперемежку с зарослями багульника росли верблюжьи хвосты – диковинные растения, похожие на выводок вставших в стойку сурикатов с грубой коричневой шёрсткой и с зелёными шапочками на макушке. Мама заверила Артёма, что верблюжьи хвосты красиво цветут белыми бутонами.

Артём покачивался в седле, дёргал за поводья, если лошадь тянулась к подножному корму, и зачарованно рассматривал гористую долину. Наконец сбылись его мечты – он шёл по стопам дедушки. Беспокойство, терзавшее его в дни подготовки, сейчас утихло, сменилось сосредоточенным ожиданием. Поначалу Артём так увлёкся просторным дыханием саянской природы, что на время позабыл об опасной близости гиганта монгола, однако уже в полдень его дочь сама напомнила о том, что нужно быть настороже.

На стоянке Артём старался держаться от родителей подальше. Мама при любой возможности начинала заботиться о нём, спрашивая, не натёр ли он ноги, не застудил ли спину, а папа расходился вовсю, без надобности командуя, кому чем заняться, куда пойти и что принести. Артём не хотел ни заботы, ни команд. Ещё меньше желания было смотреть, как Тюрин кропотливо крошит себе в тарелку уголок бульонного кубика – в одном из кармашков профессора лежала целая упаковка «Галлины Бланки». Со словами «опять недосолено» Тюрин подсыпал приправу и в суп, и в кашу. Так что обедал Артём в стороне от основного лагеря, возле вьючных коней, вместе с погонщиком и его женой. Там же оказалась Солонго.

После обеда все готовились к продолжению пути. Монголка, которую отец называл коротко Сол, непринуждённо запрыгнула в седло своей лошади – лёгкость и пластичность её тела не могли не восхищать. Артём хотел доказать ей, что управляется с лошадьми ничуть не хуже. Неуклюже подпрыгнул, ухватился за заднюю луку седла, но пальцы соскользнули, и он повалился назад, при этом повиснув на вставленной в стремя ноге. Если бы лошадь была не такой покладистой, она непременно понеслась бы вперёд, и Артёму пришлось бы худо. Оправившись, он заметил насмешливый взгляд Солонго и почувствовал, как, покраснев, потяжелело его лицо.

Пришлось с удручённым видом вновь забираться на лошадь, на этот раз не так стремительно. Артём уселся в седле, взял в руки поводья, но тут Солонго, чуть наклонившись, издала грубый отрывистый звук, от которого лошадь под Артёмом взвилась на дыбы и сбросила его на землю. Беззвучно рассмеявшись, монголка ускакала.

– Она хотела меня убить! – прокричал Артём, когда к нему подбежала Ринчима.

Жена погонщика решила, что Артём говорит о лошади, и стала причитать об опасностях пути для столь юного седока, старательно отряхивать футболку Артёма, а тот затаил глухую злобу. «Ничего, дождёшься ты у меня. И твой папа-гигант дождётся».

Пришлось выслушать поучения от Баира.

– Ты не торопись, – с улыбкой сказал погонщик. – Лошадь – она добрая, но для неё нужна крепкая рука. Если чувствуешь, что она задумала свечить 9, ты сразу поводом отверни ей голову. Или согни к стременам. Так ей свечить не получится. Ну или высылай шенкелями 10, дело нехитрое.

Артём и погонщик ехали рядом, в самом конце конной вереницы. Солонго видно не было. О том, куда она ускакала, Артём не знал. Поблагодарив Баира за советы, он заторопился вперёд. Решил, что нельзя спускать глаз с дочери Джамбула. «Убьёт кого-нибудь, никто и не увидит. А потом скажут, что лошадь попалась горячая. Знаем мы таких умников», – Артём ехал и поглаживал ушибленный бок.

Озеро Олон-Нур с его зарослями смородины, дикого шиповника и малины осталось позади. В действительности это был целый ряд небольших озёр, отделённых друг от друга взгорками застывшей лавы. Вода в них была тихая, прозрачная. Даже от берега в ней без труда просматривались чёрные лавовые плиты и насыпи белоснежного песка на дне.

Раскалённое небо будто готовилось печь пироги. Облака рассыпáлись мелкой мукой и лишь по горизонту собирались в белоснежные комочки. Солнце лежало мягкое, растекающееся масляными разводами.

Мама, несмотря на жару и усталость от вчерашнего переезда, сидела на лошади прямо, поводья держала крепко. Две тугие косички начинали задорно подрагивать, когда лошадь переходила на рысь. В брюках и футболке песочного цвета, с зелёным платком на шее, мама хорошо смотрелась в расшитом узорами женском седле. Даже уздечку ей подобрали особенную, с декоративной отстрочкой. Мама просила чаще её фотографировать, но признавалась, что уже скучает по юбкам.

Главной заботой для Марины Викторовны сейчас было найти Артёма – он, как и юная Солонго, куда-то запропастился. Марина Викторовна опасалась, что ребята, подружившись, ускакали в сторону и теперь ехали в опасной близости от скал.

Серёжу отсутствие Артёма волновало меньше всего. Он едва успевал раздавать команды братьям Нагибиным, их отцу Фёдору Кузьмичу, погонщику Баиру и его жене Ринчиме – считал, что ему лучше всех видно, с какой стороны обходить очередной провал, базальтовый разлом или поляны густого ёрника.

Тюрин словно и не замечал окружающей красоты – весь погрузился в мысли. Иногда доставал из кармашков блокноты, вносил в них торопливые записи, при этом ронял поводья, и лошадь, ощутив свободу, беззаботно сворачивала от тропы, чтобы пощипать траву. Приходилось её понукать.

Заметив поблизости монголку – если она тут, где же Артём? – Тюрин оживился. Поправил очки и, желая показать свои познания в монгольском, спросил:

– Би Монголдо олон удаа очсон. Та ямар нютагаас? Би тэр нютаг мэдэх байж болно.

Солонго с сомнением посмотрела на Тюрина. Помедлив, приоткрыла рот, но сказать ничего не успела.

– Не надо, – сурово проговорил кто-то из-за спины.

Это был Джамбул. Монгол подъехал на удивление тихо. Марина Викторовна не услышала ни цокота лошади, ни скрипа седла. Для гиганта подобрали самую крупную из всех лошадей Баира, но и она смотрелась под ним как-то нелепо. Ринчима причитала, что лошадь переломит себе спину, если монгол задумает гнать её во весь опор.

– Не надо, – уже мягче повторил Джамбул. – Я стараюсь, чтобы дочь говорила по-русски. Не надо монгольского. Пусть учит язык.

– Да я что, пожалуйста, – пожал плечами Тюрин, лениво улыбнулся Джамбулу и дёрнул лошадь вперёд.

Артём издалека наблюдал за Джамбулом. Не слышал его разговора с Тюриным, но довольствовался и тем, что хотя бы отыскал Солонго. Впрочем, стоило отвлечься на пролетавшего в небе сокола, как поблизости не оказалось ни монгола, ни его дочери. Они опять исчезли.

Артём заторопился к первым коням и отмахнулся от подозвавшей его мамы.

Джамбула он нашёл возле папы. Они на ходу что-то обсуждали, указывая друг другу на пики ближних гор. Караван сейчас тянулся через ельник, и отыскать Солонго было сложнее.

Артём дважды объехал экспедицию от первой до последней лошади, вновь улизнул от мамы, которая принялась отчитывать его за неправильную посадку в седле, но монголки нигде не нашёл. Наконец мельком уловил на противоположном берегу Жомболока какое-то движение. Присмотревшись, среди деревьев признал Солонго. Она ехала в обратном направлении. Артём подумал, что монголка нарочно оделась во всё зелёное и серое, чтобы стать незаметной в лесу. На ней были длинный балахон с капюшоном, плотные брюки без карманов и настоящие армейские берцы с высоким голенищем.

Артём вернулся в хвост экспедиции, а когда остальные всадники пошли в обход очередного оврага, рванул по мелководью через реку, чтобы скорее догнать беглянку.

Поиски прошли даром. Ни следов, ни самой Солонго. Отлучка затягивалась. Артём понимал, что мама может хватиться его, поднять панику, а потом, чего доброго, отослать его назад, в посёлок, и нехотя остановился. Не желая сдаваться, спешился, привязал лошадь к дереву и быстрым шагом направился к ближайшему скальному откосу – хотел напоследок взглянуть с возвышения в сторону Олон-Нура.

Солонго он не обнаружил. Поначалу вообще не приметил ничего любопытного и уже готовился идти назад, но тут замер. Пригнулся, прячась в ветвях черёмухи. Весь напрягся. Выждал минуту и, убедившись, что зрение его не обмануло, рванул вниз, к лошади. Нужно было скорее рассказать об увиденном папе!

Глава восьмая. Осёдланный жеребец