Фёдор Кузьмич насторожился. Взвёл курок на револьвере. Медленно провёл языком по сухим губам. Прислонился к влажной глыбе, чтобы спрятаться в темноте, и убрал фонарик в карман брюк. Затаившись, прислушался. Ему могло показаться. Нет. Там точно кто-то шёл. Или бежал. И делал это громко, не таясь. Дикари так не бегали. Но если здесь шумели не дикари, то кто? Можно было воспользоваться моментом и выйти им в спину, но Фёдор Кузьмич не хотел рисковать. Решил подождать.

Шум затих. Послышались голоса. Слишком тихо, чтобы разобрать. Потом тишину прорезал вымученный крик. И опять тишина.

Егерь стал медленно продвигаться вперёд. Старался действовать спокойно. Если бы только не зудела рука. «Проклятие…» Ожог потемнел, растрескался. Из трещин сочилась липкая сукровица.

«Газовая гангрена? Но как?! Чёртова инфекция… Так быстро не должно, не может…» Ничего, работая фельдшером в геологических партиях, Фёдор Кузьмич навидался всякого. Он был уверен, что ему не помешает даже гангрена. Главное, не медлить.

Ещё несколько осторожных шагов. Опять голоса – теперь громкие, отчётливые. Егерь улыбнулся. Он узнал говоривших. Удача сама пришла к нему.

– Ты что? – Сергей Николаевич попятился.

Монгол по-прежнему стоял на месте. Держал ружьё наизготовку. По стене, изредка попадая в рассеянный свет, скользила тень. Солонго изменилась. Кажется, вымазала лицо в саже. Вместо старой одежды на ней красовались лоскуты оленьей кожи, но на поясе привычно висела скрученная плеть с коротким деревянным кнутовищем. Сергей Николаевич подумал, что девочку готовили к жертвоприношению. Успели покрыть жертвенными символами или что тут урухи делали, прежде чем убить человека, но в последний момент ей на выручку пришёл отец.

– Послушай, мы даже не знали, где вы… Не знали… Вы попали в плен? – Сергей Николаевич подумал, что монгол винит его в случившемся с Солонго. – Да скажи хоть что-нибудь! Джамбул!

– Это не Джамбул, – промолвил Артём.

Он теперь стоял рядом с Сергеем Николаевичем.

– Что значит не Джамбул?

– Твой сын прав, – глухо ответил монгол. – Я не Джамбул.

– Да вы тут спятили, что ли? – Сергей Николаевич выругался. – Давайте без спектаклей. Нам нужно бежать.

– Меня зовут Чартымай.

– Что это значит?

– Это значит, папа, – пояснил Артём, – что твой проводник – урух.

– Но… Постой…

– Более того, он и есть тот саянский охотник, о котором говорил Толжанай.

Сергей Николаевич мотнул головой. Не хотел верить тому, что слышит.

– Саян-мерген, – кивнул Чартымай.

– Но… как? – с горечью прошептала Марина.

Она пряталась за сыном, держалась за его плечи. Измученная, едва стояла на дрожащих коленях.

– Почему ты пустил нас? – насторожённо спросил Артём.

Он не знал, насколько опасен монгол, и хотел разобраться в происходящем.

– Я много раз предлагал вам уйти. Вы сами выбрали свой путь.

– Ты мог нас убить. Но не сделал этого. Почему? – настаивал Артём.

Солонго обогнула беглецов. Словно хищник, кружащий вокруг жертвы, готовящийся к броску.

– Сол, объясни, – не оборачиваясь, попросил Артём. – Что бы ни случилось дальше, мне кажется, мы заслужили объяснения.

В ответ была тишина. Слышалось лишь громкое, беспокойное дыхание папы.

– Мы в вашей власти, – продолжил Артём. – У нас нет оружия, и нам всё равно не уйти. Так хоть объясните.

– Что ты хочешь знать? – промолвил Чартымай.

– Почему? Почему ты не убил нас раньше?

– Саян-мерген ошибся… – тихо, шипя, протянула Солонго.

Артём осторожно приблизился к ней. Мама, лишившись опоры, вздохнула, какое-то время ещё постояла на месте и опустилась на камни.

– Саян-мерген должен искупить ошибку, – всё так же тихо сказала Солонго.

Артём боялся пошевелиться, словно этим мог отпугнуть монголку.

– Когда Чартымая посвятили в Стражи, злой Эрге, сын Олохоя, предрёк ему много страданий. Сказал, что он станет последним. Что других саян-мерген не появится. Эрге давно ушёл в Священную рощу, туда, где ходит только Олохой. Ушёл к Матери. Но его предсказание всегда висело над Чартымаем.

– Он не твой отец? – прошептал Артём. – Тебя украли?

– Моя мать стала женой Чартымая.

Артём кивнул, показав, что понимает эти слова.

– Должен был родиться ол, но родилась кэс. Кэс не могла стать Стражем. Её следовало убить. Чартымай не позволил. Сказал, что других у него не будет. Олохой простил. Чартымай доказал остальным свою силу. Но ошибся. Чужак приблизился к Священной роще. В месяц айкыслай, когда цветёт сарана, он принёс смерть.

– Дедушка… – Артём насторожился. – Ты говоришь про моего дедушку?

– Ворон узнал его планы. Увидел его карты. И сказал Чартымаю.

– Кто… что… О чём ты? Какой ворон? – рассеянно прошептал папа.

– Ворон не ошибся. Знал, что не все следы развеяло. Знал, что придут другие. И пришли вы.

– Ворон… Гускун из Кырена… Участковый! – догадался Артём, вспомнив разговор, подслушанный ночью во дворе дедушкиного дома.

– Да, – Чартымай кивнул. – Он уже ходил по вашим комнатам, искал карту. Но не нашёл. А потом появились вы, и кто-то устроил в доме погром. Кто-то искал, значит, было что искать.

– Дедушка! Что случилось с дедушкой?!

– Виктор Каюмович догадался, что я без всяких карт и рисунков хорошо знаю путь. Сбежал. Сумел запутать следы. Я решил, что он испугался и вернулся в Кырен. Я отправился в село, торопился перехватить карту. Сжечь её вместе с рисунками. Тогда не пришлось бы никого убивать. Эрге говорил, что меня погубит моё сердце. Когда я понял, что твой дедушка меня обманул, было слишком поздно. Я не успел его остановить. Он увидел Священную рощу. Увидел воинов Урух-Далх. Он взял золото. Взял то, что принадлежало Матери.

– Что с ним случилось?! – сжав кулаки, повторил Артём.

– Он ничего не боялся. Пошёл во второй раз. Я ждал. Мы встретились на берегу озера. На берегу Ишхэн-Ехе-Нура. Он почувствовал, что я близко, что я пришёл за ним. Виктор Каюмович разрезал тент. Попытался убежать.

– И ты? Ты его убил?

– Олохой его принял. Как раньше принимал других. Я саян-мерген. Никто не должен знать пути к Священной роще. Но мой прадед ошибся, не заметил беглого преступника.

– Дёмина?..

– И это было началом наших тревог.

– Ну что ж, вашим тревогам пришёл конец! – крикнул папа. – Теперь все знают, как найти вашу Священную рощу!

– Ты можешь жить, – прошептала Солонго в самое ухо Артёму.

– Что?

– Чартымай привёл вас сюда, чтобы оставить тебя. Ты должен стать одним из Урух-Далх.

– Ерунда какая-то… – качнул головой Артём.

– Всё закончилось, Джамбул! – продолжил папа. – Карта и рисунки опубликованы в моей газете. О нашей экспедиции знает весь Иркутск. Что бы с нами ни случилось, сюда придут другие. И даже тысячи таких, как ты, не смогут защитить это место.

– Ты говоришь неправду, – спокойно ответил Чартымай.

– Ошибаешься. Толжанай знал. Поэтому и решил бежать с нами. Сообразил, что лучше жить с нормальной женой и нормальным ребёнком, чем загибаться тут в пещерах. Вот его слова. Он сказал, что начинается Исход и всё, что здесь происходит, все ваши дикие обряды, от которых он отрёкся, уже никому не нужны.

– Серёжа… – прошептала мама.

– И всех вас с вашим великим шаманом посадят в клетку и повезут по городам показывать как любопытный экспонат. Живыми или мёртвыми – зрителям неважно. А тут сделают заповедник. И будут на вертолётах возить сюда туристов. Понимаешь? Всё кончено! Опусти ружьё!

– Останься! – Артём почувствовал дыхание Солонго. – Вас бы давно убили, но не сделали этого. Саян-мерген должен искупить вину. И он привёл Урух-Далх новую кровь. Тебя.

– А мои родители?

– Они сами выбрали свой путь. Ты не должен идти за ними.

– Я так не могу.

– Олохой уже согласился. Мы с тобой принесём нового Стража. Мальчика. Он продолжит наш род. И предсказание Эрге забудется.

– Безумие… Сол, это безумие! Послушай, что говорит мой папа. Он говорит правду. Я не знаю, что означает ваш Исход. Но догадываюсь, что ничего хорошего. Ты должна уйти с нами. Вы оба ещё можете спастись. Неужели ты не понимаешь?

– Это ты´ не понимаешь, – с грустью ответила Солонго. – Мы стоим на пороге нашего дома. Что бы ни случилось, мы в безопасности. Он здесь. Рядом с нами. И нигде нам не будет так спокойно, как в его стенах. А там, куда ты меня зовёшь, – последняя смерть. Там всё обман.

– Тысяча восемьсот пятнадцатый год, – неожиданно в голос заговорил Артём.

– Что? – папа с подозрением покосился на него.

– Битва за Новый Орлеан. Последнее сражение Англо-американской войны.

– О чём ты? – быстро прошептала Солонго.

– Кровавое сражение, в котором погибли сотни людей, – не унимался Артём. – Они бились за своих правителей. Бросались друг на друга. Стреляли, резали, кололи. И не подозревали, что уже несколько недель как подписан мирный договор. Не знали, что война закончилась. Тогда ещё не изобрели ни телефон, ни телеграф, и… Солдаты сражались, хотя сражаться уже было не за что. Это факт. И то же самое делаешь ты, Чартымай. И втягиваешь Сол. Всё кончено.

– Даже если вы говорите правду, – отозвался саян-мерген, – это ничего не меняет. Исход – не конец. Это начало. Начало новой жизни, куда мы войдём очищенными. Ты, Артём, поможешь нам очиститься.

– И что? Что теперь?! – крикнул папа.

– Твой сын останется с нами. А ты умрёшь. И твоя жена умрёт. Если захочет – не сразу, а после рождения ребёнка.

– Что… Какого ребёнка? О чём ты? Постой… Что вы сделали с Тюриным?

Чартымай посмотрел на дочь – Солонго качнула головой. Артём понял, что они ничего не знают об участи профессора.

Тюрин всё глубже уходил в темноту. Не решался включать фонарь. Иногда наклонялся, чтобы ощупать поверхность пола. Прислонялся к стенам. Шёл дальше. Всё ещё тихо посмеивался. Противоречивые мысли и чувства смешались в единый пульсирующий комок. Нужно было идти вперёд. Несмотря ни на что. Профессор боялся, что ему помешают. Урухи могли уже расправиться с Переваловыми, увидеть, что четвёртый беглец пропал, и отправиться на его поиски.

– Как мило, – улыбаясь, Фёдор Кузьмич вышел из-за валуна.

Обожжённой левой рукой он придерживал на спине увесистый свёрток из перетянутой ремнём куртки. В правой руке у него был револьвер. Тельняшка на егере висела рваная, грязная. На голове по-прежнему лежала нашлёпка матерчатой шапки. Шрам на взмокшем лбу казался глубоким, словно раскол в каменной глыбе.

– Экспедиция в поисках Корчагина опять в сборе. Ну, почти. Брось! – крикнул егерь, заметив, как Джамбул отводит ружьё в его сторону. – Брось, как бы там тебя ни звали. Одно неверное движение, и ты отправишься к своим поганым праотцам. Это я тебе гарантирую. Держишь мысль? Вот, молодец.

Чартымай опустил ружьё на пол.

Солонго исчезла. Только что стояла возле Артёма, а тут в два коротких прыжка оказалась под стеной. Опять стала тенью. И тихо скользила вперёд. Егерь её не замечал.

– Надо сказать, вы мне облегчили задачу. Я уж ломал голову…

– Что у тебя? – спокойно спросил Чартымай.

– Ну, тебе ли не знать? – Фёдор Кузьмич тряхнул свёртком. – Золото я не нашёл. А вот десяток красивых статуй отыскал.

– Белое сокровище.

– Именно. Но ты не беспокойся, твои друзья-дикари не обеднеют. Там куда больше, чем вы сможете потратить за всю свою никчёмную жизнь. Я взял совсем чуть-чуть.

– О чём ты? – спросил папа.

– Любопытство сильнее страха? – подмигнул ему Фёдор Кузьмич. – Или ты до сих пор мечтаешь написать свою статейку? Сколько же ты готов отдать ради сенсации? Жену, сына? Собственную жизнь?

——

Тюрин стал изредка включать фонарь. Заметил, что тоннель сужается. Мелькнули последние сталагнаты, затем начался сухой душный коридор. Стены и свод в нём были выровнены, отшлифованы человеческой рукой. Вскоре профессор увидел первые рисунки. Охристые петроглифы, только не такие древние, не такие точные. Тюрин знал, что важнее пройти тоннель до конца, хотел оставить петроглифы на обратный путь, однако несколько изображений его заинтересовали, и он с сомнением осмотрел их. Прошёл пару метров в темноте. Включил фонарь и опять взглянул на петроглифы.

– Любопытно…

Не просто зарисовки из прошлого, а целые рассказы, переложенные в образах. Тут потребовалось бы изучить всю стену, чтобы понять, о чём идёт речь, но Тюрину показалось, что он улавливает значение деталей. Профессор остановился перед одним из рисунков. Долго всматривался в него. Простонав, опять засмеялся. Почувствовал, что теряет рассудок. Выключал фонарь и вновь включал. Отчётливо видел на стене изображение своего лица.

– Любопытно… Оно как бы факт. Это я. Но как? – Тюрин поправил очки, сползавшие по влажному носу. – А тут… да. Получается, что он жив? И сейчас они стоят там вместе? Они ещё не знают, чем закончится… Я не успею, да и… Безумие.

Тюрин с силой тряхнул головой и заторопился дальше. Хотел вернуться к только что обнаруженным рисункам, убедиться, что это лишь краткое помутнение ума, но настойчиво шёл вперёд. В очередной раз включив фонарь, понял, что тоннель заканчивается. Впереди виднелся тёмный проём. Всё как указывала карта. Там должна быть червоточина, а за ней – спуск, долгий, петляющий, уводящий в самые глубины горы.

У проёма по обе стороны возвышались отлитые из золота Стражи. Они, как и ожидал Тюрин, стояли к нему спиной.

– Кубулгаты, – прошептал профессор.

Оборотни. Копии фигурки, которую Тюрин ещё в Кырене увидел у Артёма. Медведи с головой старика. С путаными узорами на голове и лапах. Теперь профессор знал, что это не узоры, а карта. Она в точности повторяла изгибы спуска, начинавшегося за проёмом.

Кубулгаты были на две головы выше и в три раза шире профессора. Размерами они превосходили даже гиганта Джамбула. Сложно представить, как таких громадин сюда вообще принесли. Впрочем, Тюрина больше занимала облицовка червоточины. Во всю трёхметровую глубину она была выложена нефритовыми пластинами. Настоящий белый нефрит! Насыщенный, с гладкой матовой поверхностью, без примесей, будто окаменевший горный туман.

– Невероятно! Вот оно, подлинное сокровище урухов.

Тюрин миновал молчаливых кубулгатов, охраняемый ими проём и медленно шёл под белоснежным сводом червоточины. Мог бы отковырять парочку пластин и забыть бедность. Редкого нефрита и уже выведанных тайн хватило бы, чтобы разбогатеть, прославиться. Тюрин написал бы книгу об истории Урух-Далх. Открыл бы посвящённый им музей. Возил бы экспозицию золотых кубулгатов по другим странам, давал бы интервью. Нужно было только остановиться. Но профессор прошёл червоточину и сразу позабыл об увиденном богатстве. Его интересовал лишь спуск, ведущий к таинственному чёрному пятну.

– Белый нефрит? – удивился Сергей Николаевич.

– Да, – кивнул егерь. – Чистый как снег. Не ожидал?

Фёдор Кузьмич краем глаза заметил движение у тёмной стены. Догадался, что там крадётся Солонго.

– Если бы ты сразу сказал правду, – продолжил егерь, – мы бы разделили это сокровище. Да что уж там. Вынесли бы побольше. В куртку поместилось немного. Никто бы не ушёл обиженный! Но ты меня обманул. И твоя ложь к тебе вернулась. Всё возвращается.

– Ещё не поздно, – Сергей Николаевич примирительно протянул руку.

– Что?

– Забыть то, что было. Уйти вместе.

– Вот как? Мальчику не повезло с отцом, который скулит даже перед смертью. Правда?

Солонго прыгнула от стены. Взмахнула подготовленной плетью. Кожаная струна рассекла воздух. Чартымай сразу потянулся к ружью. Артём бросился к егерю, но вынужденно отпрянул. Фёдор Кузьмич ждал удара – едва плеть намоталась на его запястье, перехватил её свободной рукой и дёрнул. Ожог отозвался глубоким электрическим разрядом, но егерь, прохрипев, вытерпел боль. Солонго упала ничком. Фёдор Кузьмич подскочил к ней. Схватил её за волосы. Поднял. Прижал к себе.

– Брось ружьё! – прокричал он. Обожжённая рука пульсировала, и егерь повторил с ещё большей злобой: – Брось!

Чартымай опять послушался.

Егерь крепко держал Солонго. Дуло револьвера упиралось ей в висок, но Солонго беспокоило совсем другое. Она с ужасом смотрела на кисть Фёдора Кузьмича – ту самую, что сжимала ей плечо. Видела, как из покрытых коростой трещин активнее засочилась липкая чернота.

Солонго в отчаянии прошептала Артёму:

– Он отмечен. Берегись!

– Вот так! – егерь неправильно понял её волнение и усмехнулся. – Не ожидала, правда? Старик ещё что-то может? Ну да. Может. Тебе следовало бежать от меня как от чумы. Прятаться в самой глубокой яме, а ты сама кинулась ко мне. Ну хорошо, значит, играем по моим правилам.

– Отпусти её. – Артём сделал шаг.

– Не надо, – егерь качнул головой. – Всё по-честному. Она хотела меня убить, так? Её отец хотел меня убить. Так?! Твой отец меня обманул. Ты меня обманул… Значит, я поступаю честно. Плачу вам вашей монетой. Всё возвращается. Но тебя, Артём, я не виню. Ты мне нравишься. Это правда. Старик Кузьмич не врёт, в отличие от вас. Я говорю чистую правду. И, когда готовлюсь мстить, предупреждаю заранее. В спину не стреляю. Разве не так? Все вы сами торопились сделать мне зло, а теперь удивляетесь. Но ты, Артём, ты можешь пойти со мной.

– Что ты несёшь?! – крикнул папа.

– Молчи, погань! Я не с тобой разговариваю. Артём. Даю тебе шанс. И повторять не буду. Пойдём со мной. Я честно разделю с тобой то, что мы вынесем из пещеры. Я дам тебе новую семью. Дам новую жизнь. Ты получишь то, о чём всегда мечтал. Настоящую свободу. Подумай.

– Нет, – твёрдо ответил Артём.

– Не хочешь даже выслушать меня?

– Нет.

– Жаль. Мне правда жаль. У нас бы получилось. Ты бы стал моим сыном. Но я сказал, что дважды предлагать не буду. Кстати, о сыновьях. Никто не знает, куда подевались Юра и Слава? Вот… А я знаю. Я видел, куда их понесли. Неприятное зрелище, что тут скажешь. У каждого из нас, конечно, свои тараканы, но такое…

Фёдор Кузьмич весь взмок. После рывка больная рука совсем онемела. Из трещин теперь безостановочно струился тёмный гной. Он лип к меховой одежде Солонго, вытягивался густыми каплями. Егеря знобило. Он понимал, что слабеет. Знал, что должен быстрее сделать задуманное.

«Жар. У меня жар. Точно. Значит, гангрена. Ничего, разберёмся. И никакой крепитации, значит, не газовая. Но как? Сейчас неважно. Разберёмся».

– А теперь слушайте, как всё будет. Ты, – он кивнул в сторону Чартымая. – Ты любишь свою дочь?

Саян-мерген промолчал.

– Отвечай, гнида, когда тебя спрашивают!

Саян-мерген кивнул.

– Вот. Этим и воспользуемся. Видишь, Артём, я всё делаю в открытую. Всё честно. Никаких уловок. Честная игра. Ты, Чартымай… – Голос егеря дрожал. Он чувствовал, что хватка левой руки ослабла, что девчонка может вырваться, поэтому сильнее давил ей в висок дулом, твёрже держал палец на спусковом крючке. – Ты вернёшься к своим братьям-дикарям и заберёшь моих сыновей. Приведёшь их сюда. Живыми. Учти, тварь, это твой единственный шанс спасти дочь. Понял? Ты меня понял?!

– Твоих сыновей не вернуть, – ответил Чартымай.

– А это уже твоя забота. Твою дочурку я заберу. Я так понимаю, тут рядом выход. До водопада отсюда километров пять. Правильно? А?

– Четыре.

– Вот и славно. Я подожду там. Мне, знаешь, нужно добраться до аптечки. А твоя дочурка перевяжет мне руку. Вот и всё. Ты приведёшь мне сыновей, и мы мирно расстанемся. Даю слово. Мне всё равно, что там с ними. Просто приведи. Я в Нижнеилимске людей по кусочкам собирал. Ты только приведи.

– Тебе нужны не сыновья. Тебе нужен белый нефрит. Добравшись до коней, ты убежишь.

– Обижаешь. Впрочем, плевать, веришь ты мне или нет. Одно неверное движение – и… Бах!

Фёдор Кузьмич с такой силой надавил на висок Солонго, что она застонала.

– А вы, друзья, – егерь посмотрел на Переваловых, – вы получите по заслугам. Однако я опять буду честен. Вы меня обманули, но оставили мне надежду. А я подарю вам шанс. Можете уходить. Я вас не держу. Да-да, серьёзно, уходите. Только вот тебé, Сергей, придётся потерпеть. Я прострелю тебе ногу. В наказание. Уравняю наши шансы. Да. Кажется, ты побледнел? Или это такое освещение? – Фёдор Кузьмич хохотнул. – Очень прошу, не дёргайся. Будет неприятно, больно, но ничего. Зато я тебя отпущу.

Сергей Николаевич растерянно посмотрел на Чартымая.

– Стой смирно! Не дрожи, тварь! – заорал егерь и, вытянув руку, прицелился.

Тюрин с опаской попробовал первую из ступеней. Спуск сузился. Стены и свод, бугристые, с глубокими трещинами, были покрыты холодной слизью. Как и подозревал профессор, ступени, явно выдолбленные тут не одну сотню лет назад, также затянулись слизью. Опереться было не на что, а трогать стены Тюрин не хотел и боялся поскользнуться. Остановился, пытаясь высветить каменную лестницу. Ничего не увидел. Свет быстро слабел, рассеивался, будто ниже начиналась дымка.

– Любопытно… – протянул Тюрин.

Оглянулся назад, к червоточине, облицованной белым нефритом, и охнул. Там стоял один из урухов, совсем не похожий на воинов, которых раньше видел профессор. Вместо доспехов из оленьей кожи на нём висела цельная медвежья шкура. Голова медведя капюшоном покрывала макушку. Лицо было вымазано сажей, Тюрин не видел даже глаз.

– Сын Чёрных медведей, – прошептал профессор.

Подумал, что видит Олохоя. Толжанай упоминал о нём. Мудрейший. Великий ол.

Шаман, может, и мудрейший, однако стоял на месте, боялся подойти к спуску.

– Суеверный дурак, – усмехнулся Тюрин. – Нашим легче.

Профессор понял, что преследовать его никто не собирается.

Всматриваясь в ступени, он шагнул вперёд. Туман вокруг сгустился. Фонарь едва выхватывал пространство в два-три метра. Нефритовая червоточина отдалилась, сделалась едва различимой. Стоявший в ней шаман теперь казался обыкновенным истуканом.

– Ну и хорошо, – прошептал Тюрин, надеясь ободрить себя звуком собственного голоса.

К его удивлению, ступень оказалась нескользкой. Слизь упруго приняла ботинок профессора.

Сзади послышалось бормотание. Прислушавшись, Тюрин различил малопонятные слова:

– Гуар адир адор. Аваа Гуир.

– Какая чудесная архаика. – Профессор решил, что шаман насылает на него заклятие – надеется остановить чужака, осмелившегося проникнуть в главное святилище урухов. Такое предположение польстило Тюрину. Он подумал, что с этого эпизода начнёт книгу об Урух-Далх. Тут было что-то печальное и аллегоричное.

«Пустые звуки, отголоски древних традиций не могли остановить дыхание современности», – формулировал Тюрин и неспешно спускался ступень за ступенью.

«Ритуальные знаки, прежде одним своим видом подчинявшие сознание людей, заставлявшие их теряться в экзистенциальной агонии, теперь были не властны остановить представителя более развитой цивилизации».

«Шаман-урух, искренне веривший в могущество своих виршей, не догадывался, что современный человек готовится обессмертить его имя, вписать его историю в общий каталог человеческой истории, а значит – возвеличить, сделать предметом всеобщего внимания и восхищения. Ведь любые отголоски дикости, из которой мы вышли, достойны пристального изучения и подробной каталогизации».

«Видя, какой путь проделал человек из племенной дикости к вершинам познания, не перестаёшь удивляться его настойчивости и выносливости».

Проговаривая всё это, профессор посмеивался. С такими мыслями спускаться было спокойнее. Не пугал даже окрепший туман, от которого слизь теперь оседала на одежде самого Тюрина.

Фёдор Кузьмич забыл про Марину Викторовну. Не заметил, как она в последние минуты, прячась в полумраке, кралась в его сторону. Будто раненая, загнанная в угол волчица, собирала последние силы. Не видела ничего, кроме руки, сжимавшей револьвер. Не слышала ничего, кроме угроз её мужу. Боялась лишь нечаянным звуком привлечь к себе внимание.

– Стой смирно! Не дрожи, тварь! – прокричал егерь, готовясь выстрелить в Сергея.

Марина Викторовна бросилась вперёд. Она не владела телом. Не знала, что делают руки и ноги. Не понимала, как ей удалось подпрыгнуть так высоко. Тело, утомлённое, разбитое, действовало само. Для Марины Викторовны только мелькали тёмные картинки.

Она схватила егеря. Невольно задела локтем Солонго. Вцепилась пальцами егерю в лицо. Увидела, как ногти расцарапывают ему брови, нос. Грохнул выстрел. Удар по голове оглушил, но Марина Викторовна не ослабила напор. Наугад выбрасывала руки в стороны. Почувствовав близость грязной грубой кожи, всей силой вцепилась в неё зубами. Ещё один удар лишил её чувств.

Солонго вырвалась. Затаилась поблизости. Нащупала лежавшую на камнях плеть.

Егерь весь сжался. Взвыл, прижимая к животу почерневшую руку. Шапка упала. Обнажила щетину рыжих волос и шрамы на макушке.

Рассвирепев, давясь проклятиями, Фёдор Кузьмич направил револьвер на лежавшую без чувств маму Артёма. Сергей Николаевич и Чартымай разом сорвались с места. Но они стояли слишком далеко. Сухой свист кожаной струны – плеть. Правую руку егерь прикрывал телом, и Солонго не могла выбить револьвер, но ударила по другой, обожжённой руке.

Истошный, усиленный многократным эхом крик Фёдора Кузьмича. Плеть рассекла его прогнившее чернотой предплечье. Из-под густого гноя показалась белоснежная кость. Крови не было.

Артём, подоспев раньше остальных, запрыгнул Фёдору Кузьмичу на плечи. Вцепился ему в уши. Коленями сдавил шею. Егерь закрутился на месте, попытался сбросить Артёма. Размахивая револьвером, стрелял, пока в барабане не закончились патроны, но и потом щёлкал курком впустую. Попробовал стряхнуть с себя Артёма, не удержал равновесие и вместе с ним повалился на пол.

Артём стукнулся лбом о камень. На глаза брызнула кровь. Но это только раззадорило его. Он выхватил нож. Замахнувшись, ударил. Понял, что промазал. Лезвие с искрами скользнуло по камням. Фёдор Кузьмич продолжал извиваться. Видел, что приближаются папа и Чартымай. Зарычал, но его рык оборвался. Второй удар Артёма был точным. Твёрдая хромовольфрамовая сталь. С клеймом коня, вставшего на дыбы. Всё возвращается.

Артём через рукоятку прислушался к последним ударам сердца Фёдора Кузьмича. Егерь пробовал что-то сказать, но только хрипел. Из его рта пузырями выходила кровь. Фёдор Кузьмич вздрогнул последней дрожью и замер. Вместе с ним замер и Артём.

Он ещё долго не мог отпустить рукоятку ножа, ослабить хватку ног, которыми обвил грудь и спину егеря. Наконец обмяк. Встал и, пошатываясь, отошёл к стене. Упёрся в неё и только тогда заметил, что все смотрят не на поверженного Фёдора Кузьмича, а куда-то в сторону. Потерянный, поникший папа. Опустившийся на колени Чартымай. Очнувшаяся после падения мама. Они смотрели на Солонго, лежавшую среди камней.

– Нет… – прошептал Артём.

Профессор почувствовал, что стены, свод и ступени опять стали гладкими, отшлифованными. Он приближался к цели. Туман так сгустился, что фонарь не пробивался через него и на полметра, только удерживал вокруг Тюрина вязкий световой кокон.

Спуск закончился.

Перед профессором открылся новый проём, не защищённый Стражами, в отличие от того, что выводил в нефритовую червоточину, но затянутый чёрными растениями.

– Плющ? – приглядевшись, растерянно прошептал профессор.

Он протянул руку. Хотел коснуться чёрного листочка. В последний момент отдёрнул руку. Решил не рисковать.

Заглянуть в проём не удавалось. Свет фонаря не проходил через него.

Тюрин прислушался. Ему показалось, что бормотание шамана продолжается и настигает его даже здесь, в недрах горы. Нервно хохотнув, Тюрин провёл языком по нижней губе и тут же сплюнул – губы обметала горькая слизь. Густая слюна повисла на подбородке. Профессор стал брезгливо тереть его рукавом и перепачкался ещё больше.

Увидел, что под ногами суетятся чёрные муравьи. Они выбегали из-под зарослей плюща.

– Нет на вас дихлофоса, – хихикнул профессор.

Пока не осмеливаясь идти в заросли плюща, Тюрин приблизил фонарь вплотную к стене сбоку. Увидел, что она покрыта узорами, совсем не похожими на те, что профессор видел раньше. Другая, более насыщенная, строгая манера. Их явно сделали не урухи.

– Ворон… Большой ворон. Змей. Он… кажется, обвил мощёную дорогу. И дерево. Большое дерево жизни? Что это значит?

В надежде первым из цивилизованных людей нагрянуть в таинственное святилище урухов Тюрин наконец вошёл в проём. Протиснулся через чёрные заросли плюща и сразу ослеп. Фонарь погас. Голову заполнил давящий гул.

Профессор обернулся и позади не увидел проёма. Только мрак. Испугавшись, дёрнулся, выронил фонарь. Тот упал беззвучно, словно канув в бездонную пропасть. Ноги, неожиданно слабые, подвели. Тюрин пошатнулся и заскользил под откос. Раскидывал руки, хватался за что-то липкое. Темнота становилась всё более тёплой и тяжёлой. В какой-то момент все звуки, а с ними и гул в голове прекратились. Профессор замер. В его глазах отразился огонёк далёкого света.

– Не может быть…

Тюрин больше не падал, не скользил. Не чувствовал ни ног, ни рук. Утонул или просто лежал на камнях. Тело пропало. И только тихий огонёк играл в его глазах.

– Не может быть…

Не слышал дыхания. Не слышал своего сердца. Перестал существовать. Лишь далёким эхом угадывал собственный смех – слабый, забытый, оставленный где-то позади.

Чартымай склонился над дочерью.

– Атам, – одними губами прошептала Солонго.

В приступе боли стиснула зубы, побледнела.

– Атам…

Солонго ладонями давила на простреленный живот. Сквозь её пальцы набухала кровь.

– Папа…

– Да, кэс…

Чартымай стоял на коленях. Весь обмяк. Смотрел пусто и уныло.

– Папа. Можно я поплачу?

Чартымай кивнул.

Солонго улыбнулась. Её взгляд смягчился. Из уголков глаз потекли слёзы. Они заструились по запылённым щекам, оставляя светлые извитые полосы.

– Сол, – прошептал Артём, удерживая голову подруги.

– Мне страшно…

Она дрожала. Жизнь, пульсируя, покидала её худенькое тело.

Последние слёзы высохли. Мягкость во взгляде сменилась растерянностью.

– Всё, папа. Я больше не буду. Теперь никаких слёз.

Чартымай не ответил. Он и сам плакал.

Артём чувствовал, как чернота стягивается вокруг Солонго, пропитывает её мир, отравляет всё, что она знала и любила. Осы´пались пеплом далёкие хребты, озёра и даже тайга Восточного Саяна. Померкли белоснежные склоны кальдеры. Осталась лишь пещера, но и здесь с каждой секундой крепли тени – они разливались по стенам густыми пятнами, протягивались к Солонго тонкими щупальцами, обволакивали её.

– Сол… – Артём в отчаянии кусал губы.

Кровь из рассечённого лба ещё сочилась, собиралась на веках липкими каплями.

– Мне страшно, ир, – повторила Солонго, глядя на друга.

– Послушай…

– Я ведь знала…

– Послушай. – Артём приподнял ей голову. Коснулся губами её уха и прошептал: – Я не сказал главного.

– Что?

– В последний раз утаргалжин прилетает к тебе, когда ты умираешь. Когда ты одиноким странником уходишь в холодные пустыни смерти. Птица умирает вместе с тобой, чтобы сопровождать тебя и дальше. Летит рядом. Следит, чтобы ты не заблудилась в последнем путешествии. Помогает найти приют. Там, среди звёзд. И если ты забудешь, кем была, забудешь мир, который однажды видела, и подумаешь, что вокруг ничего нет, только бесконечная тьма, – посмотри на утаргалжина, и вспомнишь, что однажды испытала великое чудо – жизнь. Увидишь всех, кого любила. Почувствуешь тепло человеческого прикосновения. Лёгкий весенний ветер. Услышишь шум дождя. Вспомнишь свой первый солнечный день. И первую грозу. Вся твоя память, всё, что делает тебя живой, – это утаргалжин.

– Но я так и не встретила его…

– Встретила. Просто не сразу поняла. Да и он, кажется, только сейчас догадался, что принадлежит тебе.

Артём вложил в дрожащую руку Солонго дедушкин амулет с пером утаргалжина.

– Он будет тебя ждать. Теперь тебе нечего бояться.

Олохой стоял у проёма, между двумя золотыми Стражами, между своими далёкими прадедами. Смотрел, как темнеют, зарастают чёрным плющом камни белого нефрита. Знал, что время кубулгатов подошло к концу. Давно знал. Задолго до того, как мудрейшие урухи почувствовали изменения. Задолго до того, как заговорила Священная роща. Дети Чёрных медведей должны вернуться. Многие века они сторожили порог своего дома. Теперь нужно сделать последний шаг. Олохой предвидел, что однажды за ними последуют другие. Только печалился, что они сделают это в страхе. Слепые и напуганные. Они даже не поймут, что уходят домой. И не почувствуют, как останавливается их мир. Мир, покинутый Создателем.

Олохой ждал и, когда пришёл Чартымай, повернулся к нему. Окунул палец в пиалу. Провёл красную полосу по лицу Чартымая, положил руку на голову бездыханной Солонго.

– Маир удор наар гор туи, – прошептал Олохой. – Ногро’мо ату-ила. Таи а Наи-Укулус дор. Ногро та анна.

Чартымай закрыл глаза. Прижав к груди дочь, вошёл в темноту проёма. Олохой проводил его взглядом. Когда силуэт саян-мергена исчез, медленно зашагал назад. Золотые Стражи остались в одиночестве. Чёрный плющ уже цеплялся за их основание.

– Мам, – Артём приобнял маму.

Они стояли на краю обрыва. Видели тропу из выбитых в скале ступеней, по которым должны были спуститься вниз, к открывшейся таёжной долине.

– Я теперь понял.

– Что? – Мама с грустью посмотрела на Артёма.

– Понял, почему дедушка оставил такие путаные указания. Он боялся, но не того, что кто-то украдёт его открытие. Нет. Он боялся за тебя. До последнего мгновения боролся с собой. И победил себя. Он любил тебя больше своего открытия и не хотел, чтобы ты шла по его следам. Надеялся, что его приключение останется в тайне.

Мама промолчала в ответ.

– Идём! – позвал папа. – Тут хороший спуск! Только, Марин, спускайся боком, чтобы не упасть. Держись за выступы.

Артём в последний раз обернулся. Взглянул в темноту покинутой пещеры.

– Прощай, – прошептал он и пошёл вслед за родителями.