Чёрная туча зрела над домом, но дождь никак не начинался. Артём сидел на веранде. Пил зелёный чай с чабрецом. Вспоминал прошлогоднюю экспедицию в затерянную среди саянских гор кальдеру. Казалось, что с тех пор прошла целая вечность. Если дедушка прав и человек проживает не одну жизнь, то там, в тайге, Артём успел погибнуть и родиться несколько раз. Сейчас он бы реагировал и действовал иначе. Быть может, это спасло бы погонщика Баира, его жену Ринчиму и даже Нагибиных. Быть может, он бы спас Солонго. Мама говорила, что нет смысла терзать себя подобными мыслями, но прошлое не отпускало Артёма. Приходило не только во снах, но и наяву.

Подул сильный ветер. Только что у реки было тихо, а теперь зашумел лес. Туча заклубилась чёрными валунами, покатилась на запад. Небо над домом высветлилось, стало серым. Вспыхнула первая зарница – фиолетовым полотном на алюминиевых стежках молний. Наискось пролился дождь. Артём закрыл глаза, наслаждаясь холодным дыханием ливня. Ветровка и брюки быстро вымокли, но Артёма это не беспокоило. Он услышал и почувствовал далёкое веяние гроз, которые он и его родители пережили в экспедиции.

Над лесом загрохотало. Жилистые молнии резво били по горизонту, мелкой сетью перебегали слева направо. Затем через всё небо сверкнула одна сочная слепящая трещина – она погасла, но ещё доли секунды по её разлому виднелся чёрно-белый след. Вскоре сверкали только матовые, однообразно-белые зарницы. Молнии в них уже не были видны. Гром откатился в сторону. Ливень шумел порывами, изредка затихая до полного беззвучия, постепенно выровнялся, перешёл в тяжёлое монотонное шипение.

Стало по-вечернему темно. Работал один фонарь – за оградой, у стенки сарая. Дождь в сумерках был почти незаметен, и только из фонарного колпака, будто из трубы, хлестали капли света.

Артём отошёл в глубь веранды и ещё долго наблюдал за непогодой. Дождался, пока погаснет последняя зарница, пока небо выветрится от туч, станет тёмно-синим гладким полотном без чёрных пятен, и вернулся в дом. Спустился в дедушкин кабинет, который мама переделала в обыкновенный подвал. Теперь вход прикрывала дверка: чтобы спуститься вниз, не надо ни разгадывать загадки, ни двигать поставец – достаточно просто отдёрнуть защёлку.

Артём сел за дедушкин стол и задумался. Пальцами прикоснулся к ребристому шраму на лбу. След от схватки с Фёдором Кузьмичом. Вечное напоминание о том, что ему пришлось сделать в горах Восточного Саяна. Убить человека. Своими руками лишить его жизни. Артём тряхнул головой. Никак не решался честно и свободно разобраться в своих чувствах. Понимал, что для этого ещё не пришло время, – ни в чём себя не винил, но всё же не мог смириться с произошедшим, – да и сейчас у него появился другой, не менее важный повод для раздумий.

Недавняя встреча с Бэлигмой уже не тревожила. Бурятка осунулась, постарела ещё больше. Об участи мужа, сыновей и племянников она прочитала в статьях папы и ни о чём не спрашивала ни Артёма, ни его родителей. Столкнувшись с Артёмом, безучастно посмотрела на него и только сказала, что её муж никого не хотел убивать и отнимать у него жизнь было нечестно. Артём не стал спорить.

Не беспокоили его и насмешки, обрушившиеся на папу этой весной. Новая экспедиция, организованная Институтом этнологии и антропологии, встретила кальдеру опустевшей, не обнаружила никаких следов пребывания там древнего племени Урух-Далх. Ни самих урухов, ни жилищ, ни предметов быта. Лишь на лесных прогалинах попадались плетёные, одиноко стоящие изгороди.

Пещеры обвалились. Останец на дне кальдеры рухнул, похоронив под собой внутреннее кольцо. Экспедиция подтвердила, что обвалы свежие и случились, скорее всего, осенью, при землетрясении. Действительно, в октябре прошлого года Саяны потряхивало, и проникнуть в кальдеру оказалось непросто, потому что оба известных папе входа закрылись. Переменчивый водопад, в расщелине которого погиб Чагдар, закупорился – экспедиция не смогла решить загадку его геологического происхождения, и папа в своих статьях довольствовался теорией профессора Тюрина о «подвижной скальной чаше».

Шум, поднявшийся после папиных публикаций, стих. Всё чаще звучали упрёки в мистификации. В ответ папа приглашал критиков на ужин в первый же день после окончания раскопок.

– Вот тогда и поговорим. И вместе посмеёмся!

Больше всего папа жалел о том, что в суете забыл про куртку Фёдора Кузьмича, в которую, как в куль, были завёрнуты куски белого нефрита. Папа говорил, что такое сокровище стало бы лучшим доказательством для самых твердолобых умников.

– Ведь там наверняка были не просто камни, а с какими-нибудь древними узорами!

Артём выслушивал папино негодование о затянувшейся организации раскопок, рассказывал маме о геологическом лагере, из которого приехал, – готовился через два года поступать в геологоразведочный университет, где когда-то учился Виктор Каюмович, – но все эти дни, как и сейчас, за дедушкиным столом, Артём думал совсем о другом.

В первых числах марта папа вернулся домой взволнованный. Сказал, что на работу к нему приходила Надя, жена профессора Тюрина. Она дрожащим голосом заявила, что видела мужа.

– Жалко её, конечно, совсем голову потеряла. Я понимаю, двое детей осталось… Но зачем своими рыданиями полредакции ставить на уши?! – возмущался папа.

– Так что она сказала? – Мама удивилась не меньше Артёма.

– Да! Сказала, что Мишаня вдруг появился в квартире. Общаться с ней отказался. На детей даже не посмотрел. Только пробормотал что-то о важном и срочном деле, упомянул какую-то «Изиду». Надя кричала, падала ему в ноги, а он в свой кабинет забежал, сгрёб какие-то бумаги в сумку – и ушёл.

– Как – ушёл?

– Да говорю же, она от горя из ума выжила. Ну хорошо, допустим, что Мишаня выжил. Заблудился, долго бродил. Увидел, как мы… Увидел егеря. Его тело. Пошёл дальше. Нас уже нет. Нашёл оставшихся коней. Нас не догнал. А может, вообще в другую сторону свернул. Карт и навигатора у него не было, но каким-то чудом его вывело, например, в Алыгджер. Но почему?! Почему он сразу не позвонил мне? Почему никому не сказал о своём возвращении? Чтобы Мишаня промолчал, когда тут весь Иркутск говорил о его открытии? Верится с трудом.

Мама пожала плечами.

– Жаль, конечно, что мы тогда не смогли ему помочь. Ты и сама понимаешь, было бы безумием лезть обратно в лабиринты. Он же зазывал Артёма в какую-то особую пещеру. Вот и доигрался. Неприятно, но… он сделал свой выбор. Мы и сами едва спаслись.

Мама признала, что папа, скорее всего, прав. Тюрин не мог вернуться, и его появление – лишь фантазия обезумевшей от горя женщины.

Уже полгода как о профессоре больше никто не упоминал, но Артём задумывался: дошёл ли Тюрин до таинственной пещеры, расположение которой узнал по древней карте урухов? Если дошёл, то что в ней увидел? А если выжил, то почему спрятался? Какое срочное дело заставило его отказаться от семьи, от друзей, от любимой работы, наконец, от славы одного из первооткрывателей древнего племени? Где он был всё это время и куда направился после того, как ушёл из квартиры? Неужели Тюрин не захотел вернуться в кальдеру участником раскопок, доподлинно узнать всё, что таили горные жилища урухов, если только после землетрясения от них что-то осталось?

Вздохнув, Артём погасил свет. Прежде чем отправиться в свою комнату, ещё долго в темноте ощупывал нефритовую статуэтку кубулгата.

Чувствуя просторную холодную грусть, Артём изучал свой мир. Тот пестрел яркими красками, переливался сиянием льдов и расцветал таёжным разнотравьем. Ни одного чёрного пятнышка. Артёму принадлежал весь земной мир – и всё же он был одинок.