Ночь была тревожной. Верёвка больно перетягивала плечи. Проснувшись, Артём не понимал, где оказался. Начинал барахтаться, словно рыба, угодившая в сеть. В темноте дотрагивался рукой до брёвен. Пугался этого прикосновения. Взволнованный, тихо звал маму. Насторожённо вслушивался и не замечал, как вновь погружался в сон.

Проснувшись в очередной раз, Артём уже точно знал, что заперт в клетке, пленён горным племенем Урух-Далх, однако не мог вспомнить, сколько дней здесь провёл. Дыхание было слабым, поверхностным. Веки и губы высохли. В груди слева кололо – там будто ковыряли ржавым крюком. Боли не было. Только противно. Словно под анестезией хотят что-то выцепить, выволочить наружу. Так было, когда Артём в детстве наступил на иголку, а потом хирург заморозил ему стопу, разрéзал её и засовывал внутрь пинцет.

Трудно глотать. Слюна копилась за правой щекой, там густела. Шея вздулась тяжёлыми желваками и не поворачивалась. Простонав, Артём опять провалился в забытьё, и ему приснилось, что он лежит на поляне – той самой, где их схватили урухи. Рядом была Солонго. Она склонилась над его лицом. По щекам скользнули её распущенные волосы. Сол улыбалась. Артём различал её запах. Запах летнего разнотравья, багульника. Монголка что-то шептала ему. Он не разбирал слов, но чувствовал тепло её интонаций. Вокруг поляны каменными изваяниями стояли воины в оленьих шкурах. Они неподвижно наблюдали за Артёмом. Он знал, что придёт время и урухи схватят его, но сейчас не хотелось об этом думать. «Смерть придёт – помирать будем», – послышался отголосок далёкой частушки. Солонго наклонилась к самому уху Артёма. Он почувствовал холодное прикосновение её губ. «Бежим, – прошептала монголка. – Бежим». Земля затряслась. Каменные воины рассы´пались чёрной галькой. «Бежим», – громче позвала Солонго и всё так же спокойно улыбнулась. Её лицо покрылось чёрными трещинами. Артём испугался. Хотел отстраниться, но не смог. Лицо монголки исказилось. Из трещин стала вытекать чёрная жижа. Артём понял, что и сам покрыт чем-то липким, маслянистым. Глазам стало больно. Их жгло изнутри. Солонго раскрыла рот в немом крике. Из её рта растянулись плёнки вязкой паутины. В них копошились муравьи. Артём закричал из последних сил и проснулся.

– Бежим! – мама трясла его за плечо.

В слабой предрассветной дымке Артём увидел, что дверца в клетку раскрыта. На мостках стоял воин-урух. Плотно замотанный в оленьи кожи, в деревянной маске, с воротом из заострённых рогов – они держались на плечах и короткими пиками смотрели вперёд. Его волосы были перекручены верёвками, вымазаны в светлой глине и торчали высоким пучком, который стягивали костяные кольца.

– Это ты? – с подозрением спросил папа.

Незнакомец только махнул рукой, призывая поторапливаться.

– Как тебя зовут? – не успокаивался папа.

– Толжанай, – ответил урух. – Уходим!

Он говорил с мягким напевным акцентом, напоминавшим не то монгольский, не то бурятский.

– Толжанай, – заворожённо повторил профессор. Он не сводил глаз с незнакомца.

Первым вышел папа. За ним – мама. Артём и Тюрин выбрались последними. Артём с сожалением посмотрел на своё неуклюжее верёвочное ложе. Образ Солонго, угрожающий и нежный одновременно, до сих пор не покидал его.

– Почему ты нам помогаешь? – шёпотом спросил папа, когда они ступили на твёрдую землю.

– Не отставайте.

Толжанай повёл головой, будто принюхиваясь, и заторопился вперёд. Он бежал, сильно сгибая колени, и напоминал дикого зверя, готового в любой момент прыгнуть – высоко, во всю затаённую силу и ловкость.

– Нас никто не охраняет?

– Все ушли, – отозвался Толжанай. – Ваши друзья опустились в Небесную чашу. Все смотрят, как Аза заберёт их кровь.

– Вы им поможете? – спросил Артём.

– Им никто не поможет. Аза никого не пощадит. Ночью он уже принял кровь. Она пробудила его аппетит.

Артём помедлил. «Ночью уже принял кровь? Что это значит? Если Нагибины мертвы, то кого они убивают сейчас?» Артём не понимал, о каких именно друзьях упомянул незнакомец. Это могли быть Очир и Фёдор Кузьмич. Но это могли быть и Джамбул с Солонго.

– Кто они? – Артём нагнал Толжаная. – Сколько их?

Незнакомец остановился. В узкие прорези деревянной маски Артём увидел карие глаза с яркими белками. Одеяние уруха пахло горькими эфирными маслами.

– Их никто не спасёт. И ты погибнешь с ними.

– Идём! – папа поторопил Артёма.

– Умоляю, не надо! – позвала мама.

Артём сдался. Они вновь побежали, и тогда Толжанай коротко ответил:

– Их двое.

Артёма передёрнуло.

«Джамбул и Солонго могли найти наши следы. Проникли в кальдеру и тоже угодили в ловушку. Но почему их не посадили в одну клетку с нами?»

«Надо было расспросить Славу об Очире и Фёдоре Кузьмиче. Что с ними случилось? Их схватили? Убили? Если б знать наверняка…»

Мама и профессор быстро запыхались.

– Далеко ещё?

– Тут близко. Если бежать.

– А если идти?

– Идём. – Урух видел, в каком состоянии пленники, и не требовал от них невозможного.

Они шли через заросшую кустами поляну. С травы градом опадала роса. На ветках тальника стрекотали кузнечики. Их было немного, но в общей тишине скребущий треск разносился далеко. Впереди Артём увидел скальные кручи. Догадался, что его с родителями всё это время держали в третьем, самом широком кольце – вчера, спускаясь из пещеры, они разглядели тут небольшие озёра, каменные осыпи и разрезанные речками перелески. Если бы клетка располагалась на дне кальдеры или даже в первом холмистом кольце, у них не осталось бы шансов на спасение. Они бы просто не осилили такой подъём.

Артём вспомнил дедушкин рисунок, на котором была изображена клетка в болоте. Значит, дедушка всё это видел. «Неужели во второй раз он тоже угодил в плен? И погиб в Небесной чаше урухов?» Артём представил, как дедушка, распростёртый, лежит на каком-нибудь жертвенном алтаре, как рядом выплясывают воины в оленьих шкурах. Как над ним медленно поднимается нефритовый нож шамана. Как кальдеру оглушает его предсмертный крик.

– Солонго… – опять прошептал Артём и остановился.

– Что такое? – спросил папа.

– Если там Солонго…

– Что? С чего ты… Там сейчас Нагибины, понятно?

– Непонятно.

Артём в общих словах пересказал свои подозрения.

– Чушь какую-то придумал! – поморщился папа.

– Я не могу… Я должен…

– Если ты туда сунешься, мама пойдёт за тобой, – папа едва сдерживал раздражение. – Она тебя не бросит. И я пойду за вами. И мы погибнем. В Иркутск приползёт один Мишаня. Ему важнее спастись и раструбить об открытии Корчагина. Он бы тут всю родню оставил и глазом бы не моргнул.

Тюрин смолчал.

– А ты? Твоя монголка дороже матери?

Артём растерянно пожал плечами. Внутри всё рвалось. Он понимал, что не простит себе, если не узнает участь Солонго. Там, во сне, она просила о помощи. Звала его.

– Идём! – Папа тряхнул Артёма за плечо.

– Идём, – кивнул Артём.

Он принял решение. Единственное верное решение. Нужно было скорее выбраться из кальдеры. Когда родители окажутся в безопасности, он вернётся. Толжанай сказал, что в Небесной чаше всё решится к полудню. Пусть так. Артём не знал, успеет ли отыскать Чашу, да и хватит ли ему смелости в последний момент встать под стрелы дикарей, но сейчас это было неважно. Он успокоил себя своим решением и теперь без лишних мыслей следовал за урухом.

Шли через заросшие кустами овраги. Артём видел перед собой папины ботинки. Всё внимание сосредоточил на них. Чёрное голенище, усиленное кожаной накладкой. В трещинки забились земля и трава. Артём изредка прислушивался к тому, как сзади идут мама и Тюрин, а потом опять концентрировался на папиных ногах.

Небо обмело сухими раскрошенными облаками. Яркое неподвижное солнце опустило на долину жар и духоту. Ветра не было. Ботинки Артёма, вымокшие в болоте, уже не хлюпали, но по язычку выдавливалась чёрная пена. Заныли старые мозоли.

– Кто-то может нас преследовать? – спросил папа.

– Может, – кивнул Толжанай.

Он уверенно прокладывал путь через высокую траву.

– И что тогда?

– Вас поймают.

– А ты?

– Я успею уйти.

– Это как же?

– Вам не укрыться. Даже если побегут те из вас, кто идёт быстрее.

– И что нам делать?

– Идти вперёд.

– Ясно… – Папа больше не задавал вопросов.

Из зарослей вышли на небольшую, зажатую между кряжистыми останцами поляну. Артём подумал, что Толжанай, опасаясь задерживаться на открытом месте, попросит их поторопиться, но Толжанай промолчал.

– Любопытно, да? – Тюрин, поравнявшись с Артёмом, указал ему на голову уруха.

– Что?

– Маска! Она на обе стороны. Сзади тоже лицо.

В самом деле, маска Толжаная состояла из двух частей, соединённых кожаными ремешками. Лицевую сторону украшали узоры, совсем как на нефритовой фигурке кубулгата, а на её тыльной стороне были вырезаны широко раскрытые глаза и чуть приоткрытый рот.

– Зачем это?

– Не знаю. Туземцы Амазонки надевали на затылок маску, чтобы дикие звери не напали на них сзади. Вроде как увидят маску и подумают, что жертва смотрит прямиком на них. Испугаются. Постараются обойти. А там – настоящее лицо. Может, и тут нечто подобное.

– Надо у него спросить, – предложил Артём.

– Спрошу, – Тюрин произнёс это с таким придыханием, что даже мама, шедшая рядом, горько усмехнулась.

Мама осунулась, шла из последних сил. Артём боялся, что на обратном пути через горы придётся нести её на носилках. Надеялся, что Толжанай раздобудет им лошадей. Нагибины наверняка оставили их снаружи.

Что-то длинное, упругое стремительно скользнуло в траве.

– Змея! – вскрикнул Тюрин.

По его описанию мама угадала щитомордника.

– Я же говорю, жёлтый… Кажется, с коричневым.

– Да, щитомордник.

– Не смертельно, но неприятно, – отозвался папа. – Сам не кинется, но смотреть под ноги нужно.

– Если следующий будет тоненьким и чёрным, ты не пугайся. – Мама хотела успокоить Тюрина.

– Не надо мне следующего! И я знаю, как выглядит уж! – отмахнулся профессор.

– А вообще вы, дядя Миш, напрасно идёте третьим, – заметил Артём.

– Это почему?

– Дедушка рассказывал, что змея всегда нападает на третьего. Первый её будит. Второй раздражает. Ну а третьему достаётся.

Тюрин хихикнул как-то нервно, невесело. Показал, что его подобные истории не пугают, но остановился перевязать шнурки и пропустил папу. Подождал, пока пройдёт мама, лишь тогда пошёл следом. Не заметил, как все над ним посмеиваются.

Беглецы вышли к берегу каменистой реки. Здесь её шум был единственным выраженным звуком. Остальное звучало мимолётно: вскрикивала птица, скрипела на ветру лиственница, в траве суетливо шелестел бурундук, от опушки взвизгивала евражка. На камнях мелькали ушастые полёвки: выскочит, замрёт, пискнет, покрутится, опять пискнет и нырнёт в сторону, подальше от чужаков.

– Вон там. – Толжанай остановился возле обомшелого валуна. – Там сквозная пещера. Видите?

– Да, – кивнул папа. – Уже близко. Так чего мы ждём?

– Должны уйти охранители.

– Проход охраняют?

– Нет. Это старый проход. Им не пользуются. Его давно завалило. И это было хорошо. Старейшины решили его не открывать.

– И зачем мы туда идём? – не понял папа.

– Я его откопал. Теперь можно пройти. Никто не знает.

– А охранители? Ты говорил, что сейчас все в Небесной чаше.

– Все воины, кроме охранителей.

– Ясно. Но… Я никого не вижу.

– Конечно, – урух кивнул.

Тюрин сел поближе к Толжанаю и внимательно осматривал его одеяние – с таким вожделением, что мама опять развеселилась. Артёму было приятно видеть её улыбку.

– Зачем ты нам помогаешь? – спросил папа.

– Всё заканчивается.

Толжанай говорил тихо, не поворачивая головы, – следил за подступами к пещере.

– Олохой давно сказал, что это случится. И оно случилось.

– Олохой? – с дрожью в голосе повторил Тюрин.

– Мудрейший. Он предвидел. А я был готов. Я не хочу уходить со всеми.

– Послушай, – папа мотнул головой, – я ничего не понимаю…

– Откуда ты знаешь русский? – спросил Тюрин.

– Меня научили.

– Зачем?

– Я дорго.

– Что это значит?

– Я хожу через горы в посёлки и города. Меняю золото на деньги. Покупаю сахар, соль, спички, чай. Я сын дорго, внук дорго и правнук. Мужчины в моей семье всегда ходили, но я буду последним.

– И много… много других урухов выходят отсюда? – поинтересовался Тюрин.

– Мало. Есть дорго. Это кабарга. Я несу к Ыдык-Таг подношения большого мира. Есть гускун. Это ворон, который живёт в русских и бурятских сёлах. Он сторожит нашу тайну. Смотрит, не узнал ли кто-то об Ыдык-Таг и не хочет ли осквернить её своим приходом.

– И много таких… воронов?

– Один в Кырене.

– В Кырене?!

– Один в Алыгджере. Но есть и другие. Я их не встречал. Не знаю, сколько их. Знает только мудрейший.

– Кто ещё выходит отсюда?

– Есть бюрэ. Волки охотятся в горах, чтобы приносить мясо. Сейчас они вернулись. Олохой почувствовал беду. Ещё не знает, но почувствовал. Великий ол. Последний из рода Чёрных медведей.

Тюрин весь задрожал.

– Есть саян-мерген, – продолжил Толжанай.

– Саянский охотник.

– Да. Он следит, чтобы никто из чужаков не приблизился к долине Ыдык-Таг.

– Священная гора – это та, что тут в сáмой низине?

– Да.

– И там… там хранится Книга судеб?

– Что это?

– Книга, написанная на медвежьих шкурах. Книга, в которой…

– Нет! – резко ответил урух. – Не спрашивай. – Потом опять заговорил спокойно: – Всё заканчивается.

– А почему саянский охотник пропустил нас? – сменил тему профессор.

– Вы были его надеждой. И его ошибкой. Уже второй ошибкой. Он навлёк на нас беду. Но это его путь. Путь, начертанный Аза.

– Почему ты нам это говоришь? – не удержался папа.

Тюрин замахал на него руками, весь скривился, будто разжевал что-то кислое.

– Потому что хочу жить, – ответил Толжанай.

– Не понимаю.

– Олохой говорит, у каждого свой путь. Нужно только почувствовать его. Узнать, как утка знает, где вить гнездо, а где умирать. Как олень чует, где показался первый мох, где ждёт добрая важенка 50, а где таится чехба – злая и коварная росомаха. Я почувствовал, что мой путь – остаться.

– Но куда все уходят? – спросил Артём.

– Назад.

– Назад – это куда?

– Вам не понять.

– Ну хорошо…

– В городе узнали о нас. Газета напечатала карту и рисунки, по которым нас можно найти. Саян-мерген не сдержал слова. Теперь убежище небезопасно.

– Газета?! – мама охнула и с негодованием посмотрела на папу.

– Я должен был. – Папа примирительно поднял руки. – Я не мог… Ведь это залог, иначе экспедиция не состоялась бы. Но я не знал, что они всё опубликуют. Мы договаривались, что они дождутся…

– Я вернулся из города с подношениями большого мира, – перебил его урух. – Но про газету Олохою не сказал. Понял, что нужно уходить. У меня мало времени. Скоро гускуны принесут последнюю весть. Покинут города и сёла. Им больше не нужно терпеть разлуку с Матерью.

– Как же так… – Тюрин сжал кулаки. Должно быть, почувствовал, что великое открытие уплывает из рук, но потом приободрился – сообразил, что первооткрывателем таинственного племени его запишут наравне с дедушкой.

– Карту и рисунки газете отдал ты, – Толжанай по-прежнему не поворачивал головы, но все поняли, что его слова обращены к папе. – Саян-мерген многое знает. Я говорил с ним. Он тоже предчувствует, но ещё не уверен. Я тебя не виню, чужак. Так начертано. Олохой говорил. А я его услышал.

– Чего же ты от нас хочешь? – удивился папа.

– Я знаю ваш мир. И готов в нём жить. Я не могу уйти к Матери.

– Почему?

– У дорго не должно быть детей.

– Ты же говорил, тебе всё осталось от отца, а тому – от твоего деда…

– У дорго не должно быть детей по крови. Только дети по знанию – дети, отмеченные Олохоем. Дети, узнавшие Мать. У дорго нет семьи. Но у Толжаная может быть жена, может быть дочь.

– Не понимаю…

– У тебя там, в нашем мире, появилась женщина? – догадался Тюрин.

– Моей дочери два года. Мать не пустит дорго к себе. Она всё видит. Я не сказал Олохою. Никто не знает. Даже гускун. Урух-Далх уйдут, а я останусь.

– Что значит уйдут? – спросила мама.

– Мы знали, что это случится. Много веков мы охраняли свой дом. В последние годы становилось трудно. Всё больше людей шли в горы. И саян-мерген ошибся дважды. Но нам не страшно. Пусть люди думают, что загнали нас. Но мы только живём на пороге нашего дома. Он и далеко, и близко одновременно. Исход будет кратким.

– А ты?

– А я пойду с вами. Проведу вас через горы. И стану жить с дочерью и с женщиной из вашего мира. Она меня ждёт. Но мне нужны деньги.

– У тебя есть золото, – заметил папа. – Ты мог бы забрать…

– Оно принадлежит Матери, как и всё в долине. Я не прикоснусь к нему для себя. Но вы поможете мне. Я знаю, вам нужны истории. Вы заплáтите, а я расскажу.

– И про Книгу судеб? – вкрадчиво спросил Тюрин.

– Всё расскажу. И приведу сюда людей. Мне заплатят, а я заговорю.

– Ты не хочешь брать золото, но готов открыть тайны своего племени? – папа проигнорировал Тюрина, отчаянно делавшего ему знаки замолчать.

– Когда Урух-Далх уйдут, это уже будет неважно. Всё станет словами. А слова – как песок. Их разносит ветер. Олохой уведёт детей к Матери. У меня – только слова. Их я готов продать, как раньше продавал золотые камни. Для нас слова ничего не стоят, но в вашем мире они ценятся больше всего.

– Что же тут останется?

– Когда я приведу сюда людей, не останется ни Олохоя, ни Урух-Далх, ни Священной горы Ыдык-Таг. Будут просто горы. И следы ушедших Чёрных медведей. Горы опустеют, но ваши люди удовлетворятся. Они пока не станут искать путь домой.

– И много тут урухов? – спросил папа.

– Много.

– Где же они прячутся?

– Мы не прячемся. Мы живём.

– Я не видел ни хижин, ни землянок…

– Долина священна, урухи тут не селятся. Мы живём в пещерах. В больших глубоких пещерах. В долине мы говорим с Матерью. А в лесах вокруг Ыдык-Таг даже не смеем прикоснуться к земле. Там урухи поднимаются на деревья. И лишь тот, кто умирает, опускается в Священную рощу, чтобы почувствовать дыхание предков.

– Невероятно… – Тюрин принялся рыскать по кармашкам жилетки. Наверное, хотел записать услышанное, однако ни блокнота, ни ручки у него не сохранилось.

– Урух-Далх унесут последнюю тайну Древней земли. Но люди не опечалятся. Они давно забыли о ней. Наш мир начнёт последнюю жизнь. А Мать в великом одиночестве вспомнит, каким он был прежде.

– Это что, конец света? – улыбнулся папа.

– Мир не изменится, – ответил Толжанай. – Но люди останутся одни. И Мать найдёт того, кто должен пробудиться, пока он не заблудился в собственных снах. Эпоха закончится.

– Ничего не понимаю…

Тюрин посмотрел на папу с презрением. Артём подумал, что профессор и сам ничего не понимает, но ему, как сказал Толжанай, было достаточно слов. Тюрин получил свою историю, а то, что это шелуха от давно созревшего и недоступного плода, его не волновало.

Урух неожиданно повернулся к Артёму. Долго и настойчиво смотрел на него через узкие прорези глазниц. Наконец промолвил:

– Пора идти.

– Они ушли? – Папа с опаской высунулся из-за валуна.

– Нет.

– То есть как?

– Они остались на месте, – спокойно ответил Толжанай. – Но больше ждать нельзя. Предстоит большой путь. Саян-мерген не спит. Он ещё не знает, что Исход близок, что Великая охотница выходит на охоту, и он сделает всё, чтобы вас остановить.

– И ты нам поможешь?

– Помогу.

Мама приблизилась к уруху.

– Простите нас.

– Марин, ты чего? – вмешался папа.

– Вы не виноваты, – ответил Толжанай. – Так должно было случиться. Если бы не вы, нашлись бы другие.

– Марин…

– Молчи, Серёжа. Ради своей статьи ты продал нас всех. И меня, и моего отца. И это племя.

Папа вновь возразил, что экспедиция не состоялась бы, если бы он не передал документы редактору, что ни о какой преждевременной публикации они не договаривались, а потом вдруг замялся и замолчал, словно усомнился в своих же словах.

– Постойте, – Артём поднял руку. – А дедушка? Вы знаете, что случилось с моим дедушкой? Виктор Каюмович Корчагин! Это он привёл нас сюда. Точнее, его записи…

– Нужно идти. Время, – только и ответил Толжанай.

Урух короткими перебежками направился в сторону скального подъёма с пещерой. Беглецы последовали за ним, петляя, огибая курумы и заросли ольховника. Оставалось пройти четыре короткие гряды, подобные морским шхерам 51 среди зелёных вод ольхи – их соединяли неглубокие, заросшие разнотравьем перешейки, – и беглецы шли по грядам, как по мостикам через заросли стланика. Сухие камни крошились под ногами, осколки летели вниз, к оврагам. Встречались лужайки песка. На них лежали невысокие земляные кочки, из которых высовывались метёлки ковыля, ёршики осоки. Песок пересекали тонкие гирлянды звериных следов.

Артём боялся трудного подъёма, но с облегчением разглядел, что к пещере ведёт узкая тропка из выдолбленных ступеней.

В основании тропки Толжанай передал папе старый алюминиевый фонарь, пальцем указал ему наверх, а сам остался внизу. Прислушался к округе, вгляделся куда-то в сторону Священной горы.

Беглецы насилу карабкались, руками цеплялись за выщерблины, осыпáли друг на друга камни и дресву. Ступени были старыми, истёртыми, местами обваленными.

Поднявшись, папа, мама и Тюрин заскочили в пещеру. Артём нарочно пропустил их вперёд и теперь поджидал уруха снаружи.

– Послушайте, – сказал он Толжанаю, когда тот взлетел по ступеням, почти не осыпав за собой пыли. Даже маленький камушек не сорвался от его поступи.

– Уходим.

– Постойте.

Артём чувствовал, как дрожит. Хотел бы сейчас смириться, последовать за родителями. Но не мог. Ещё помнил холодное прикосновение Солонго – там, во сне.

– Я не оставлю друзей. Я пойду с вами, а потом вернусь. Я должен. Уведите моих родителей. Они…

– Ты не вернёшься. – Толжанай сказал это тихо и спокойно, будто уже видел, что должно случиться, и ничуть не сомневался в том, что всё произойдёт именно так. – Ты будешь жить. А твои друзья погибнут.

– Я так не могу. Я должен… Солонго – она бы меня не бросила…

В ответ Толжанай издал странный свистящий звук и рывком кинулся на Артёма. От неожиданности тот вскрикнул. Урух обхватил его руками. Острый рог на вороте Толжаная упёрся Артёму в плечо, проткнул кожу до крови. Они опрокинулись за порог пещеры.

Артём слышал натужное дыхание Толжаная. Не понимал, что происходит, пробовал дотянуться до ножен, выхватить нож.

– Артём! – позвал папа.

– Что это? – Мама была где-то близко.

Артём барахтался, словно кролик, угодивший в силки. Бился о камни. Ещё больше ранил себя острым рогом. Толжанай не выпускал его. Не пытался задушить или ударить. Просто держал крепкой хваткой.

– Бегите, – сипло прошептал Толжанай.

На лицо Артёму что-то капнуло. Кровь. С каждым словом изо рта уруха падали капли крови.

– Не останавливайтесь. Это ваш последний шанс.

Артём наконец вывернулся из-под Толжаная. Засеменил ногами, подняв облако пыли. Уткнулся в острую глыбу. И только сейчас увидел, что из спины уруха торчит стрела.

Он был мёртв. Не шевелился. От его головы растекалась тёмная, будто чёрная лужица крови.

– Уходим! – Папа, подскочив, дёрнул Артёма за плечо.

Артём отмахнулся. На четвереньках подбежал к уруху. Перевернул его на бок. Тело Толжаная казалось лёгким, будто полым.

– Как же так, – взор Артёма затуманился слезами.

– Уходим! – опять позвал папа. – Скорее! Ты слышал, это наш последний шанс!

– А как же он?

– Он мёртв!

– Мы тут все умрём, – всхлипнула мама.

– Ну уж нет! – возмутился папа. Оттащил Артёма от убитого уруха. Увлёк его за собой, в глубь пещеры.

Тюрин задержался. Хотел напоследок сорвать с Толжаная маску, но никак не мог справиться с кожаными ремешками. Дёргал маску на себя, пыхтел. Вцепился в ремешки зубами. Пытался перегрызть их, но едва не сломал зуб. Опять стал дёргать. Тело убитого покорно вздрагивало. Тюрин упёрся ногой ему в грудь. Застонал от отчаяния, увидев, как убегают Переваловы. Проклял их, заскулил, умоляя подождать. Зашептал об удивительном артефакте, о том, что в городе маска была бы лучшим доказательством существования урухов. Наконец сдался. В отчаянии ударил по маске кулаком. Быстро осмотрел уруха. Сорвал у него с предплечья расписанную узорами повязку и, довольный добычей, бросился вслед за Мариной Викторовной – её спина ещё виднелась впереди.