– Нашёл о чём думать.

– А что? Мысли галдят себе, и пусть, кушать не просят.

– Им только дай волю – всего тебя сожрут без остатка.

– Дослушай!

– Ну.

– Законченного алкаша ругать много ума не нужно. Лежит в грязи, кряхтит, тут всё понятно. А с другим сложнее. И мужик хороший. И дело у него идёт. Дом стоит, машина есть. Детей, жену почти не бьёт. Но выпивает. Ну квасит себе. Приползёт домой, проспится – и опять нормальный. С чего бы такого мужика ругать? У нас, считай, таких берут за лучших.

– Будешь совсем трезвый, жена тебя первая не поймёт.

– Вот! Ей ведь тоже хочется власть показать: поругать тебя, а потом простить.

– Есть такое.

– Ну да я не об этом. Суть вот в чём. Жить вечно не будешь, всех денег не заработаешь. Значит, дело не в богатстве. Зачем вкалывать, суетиться с утра до ночи, если разница в итоге небольшая? Ну надстроишь третий этаж, ну купишь пятую машину. И ради этого убиваться? Нет. Раз уж нет ни старта, ни финиша, то и гнать некуда. Был бы там такой финиш, где подсчитывают очки и потом выдают счастье на вес, так я бы первый побежал, последние силы отдал бы.

– Как в картах. Последней хвалью набрал штуку – и сразу счастье.

– Ну да! Вот. Ну а если явной цели нет, значит, нужно брать удовольствие от процесса. Сделал себе комфортно, чтобы покушать, поспать, а там не торопись. Расслабься, побалагурь.

– Ну и?

– Что?

– Чего спорим-то? Я не против.

– В том-то и суть: я´ так не могу! Думать-то думаю и соглашаюсь с собой, а не могу. Человек так не должен. Я ведь не животное. Вот кабарга. Ходит себе по лесу, траву щиплет, под солнцем греет спину. У неё счастье – под ногами, сейчас, в эту секунду. А человеку нужен результат. Нужно к чему-то стремиться. Понимаешь? У всего есть своя конкретная, вполне понятная цель, а тут вдруг – иди, наслаждайся процессом.

– Ладно, Слав, надоел уже. – Юра от досады ковырнул землю ботинком. – Я думал, что-то путное скажешь, а ты опять.

– Да я же так, размышляю.

– Размышлять не всегда полезно. Если мысли кривые, лучше семечки щёлкать, спокойнее будет. И тебе, и другим.

Слава пожал плечами и поправил отросшую за последние недели чёлку. Ему казалось, что удастся сформулировать что-то важное, объяснить это брату и понять самому, но он вновь остался ни с чем.

Фёдор Кузьмич разговора сыновей не слышал – поглядывал в сторону, куда ушёл Очир. Следопыта не было уже три часа.

Очир брёл в обход старого курунга. Знал, что нужно возвращаться. Договорились о краткой разведке. Но остановиться он не мог. Увидел человеческие следы и решил во что бы то ни стало выяснить, куда они ведут.

Это были следы от ботинок со странной подошвой – широкой, гладкой. Они петляли среди елей, спускались в овраги, пересекали речки, а теперь ушли под бурелом. Тут когда-то горела тайга. Всё опало, осыпалось углями. Поверх гари вырос свежий лес, но корни новых деревьев держались слабо и при сильном урагане выворачивались наружу. Так собралась непролазная чаща. Её обвило ивняком, черёмухой. Валежины и выворотни преградили путь, сложились массивными крестами, шлагбаумами. Подлесок протянулся между ними витками колючей проволоки. В такую кутерьму даже медведь не сунется. Но странные следы ушли именно в бурелом и там затерялись. Очира вело любопытство. Ему не нравилось это место. Заросшая тайгой кальдера томила его дурным предчувствием, и неожиданная загадка для следопыта была удобной возможностью отвлечься.

– Смотри какая! – Слава, дождавшись брата, указал ему на птицу.

Небольшой упитанный рябчик носился возле кустов. Приближался к Славе, показывал светлую спинку, потом вдруг припадал к земле и как-то неловко, медленно ковылял в сторону.

– Рядом птенцы, – лениво промолвил Юра.

– Ну да, – согласился Слава, со свистом посмеиваясь в приплюснутый нос.

Рябчик выставлял пятнистые бока. Весь краповый, с серыми и коричневыми полосами, он и в траве терялся, а на гальке со мхом вовсе пропал бы. Только брови были широко и неестественно подведены красным.

– Актриса, – хохотнул Слава.

Рябчик всеми силами изображал подранка 42. Надеялся, что люди прельстятся лёгкой добычей и побегут за ним. Хотел увести от птенцов – минуту назад они беззаботно бегали по лужайке, пищали, а теперь попрятались по кустам.

Юра, заскучав, отошёл к пологому спуску. Он, как и отец, всё чаще поглядывал в чащобу, куда на разведку отправился Очир. Прошло уже четыре часа, а новостей от него не было.

Нагибины ждали на границе, отделявшей первое холмистое кольцо от густо заросшего дна кальдеры. Вчера днём, выйдя из пещеры, они заметили дым костра. Беглецы явно жгли сухие дрова, надеясь, что Нагибины их не заметят. Напрасно. Дымок слабый, почти прозрачный, но для зоркого глаза различимый за много километров.

Нужно было скорее нагнать Переваловых. Погоня начинала утомлять. Смерть двоюродных братьев, Тензина и Чагдара, не расстроила Юру, однако он понимал, что поймать беглецов теперь будет сложнее. К тому же неизвестно, куда подевался монгол со своей девчонкой. Очир заверил, что у водопада их следов нет. Да и адресованная Джамбулу надпись на берегу озера – свежая. Значит, монгол бродил где-то по тайге и в любой момент мог прийти со спины. При этом Слава ночью божился, что видел в зарослях силуэт монгола. Ему никто не поверил.

– В темноте от страха всякое покажется, – сказал тогда Фёдор Кузьмич. – И мать родную увидишь, и деда мёртвого разглядишь.

Юра согласился с отцом, однако почувствовал, что и тот озадачен происходящим. Нагибины верили, что беглецы выведут их напрямик к золоту. Поднимаясь по расщелине водопада, ждали последнего сражения. Готовились забрать всё, что принадлежало им по праву. А тут – ни пещеры, ни золота. Какая-то долина, в которую, кажется, и люди-то никогда толком не попадали.

Уйти просто так Нагибины не могли. Мать не поняла бы их. Нужно было смыть кровь. Поймать беглецов, выпытать всё, что им известно. Пусть даже не найти сокровищ, но отомстить и спокойно вернуться домой.

Юра сплюнул. Считал, что нужно было сразу пытать мальчишку. Схватить его мать. Припугнуть. Они бы всё рассказали. А эти игры разума ни к чему хорошему не привели. Ведь Фёдор Кузьмич знал про девчонку. Очир ему рассказал. О том, как она приходила в первый раз, когда разрéзала палатку. О том, как приходила второй и третий – что-то вынюхивала. Было очевидно, что монголка готовит побег. Один выстрел решил бы все вопросы. Но Фёдор Кузьмич сказал, что беглецов нужно отпустить.

– Они догадываются, что у золота решится их жизнь. Обещай им что хочешь – они не поверят. Слишком дорожат своей шкурой, будто она у них особенная. Значит, нарочно запутают и нас, и себя. Ведь мы многого не знаем. Но если их отпустить, они сделают всю работу. А мы будем только следить. И чуть что – вмешаемся.

– Они назад пойдут, домой, – сказал тогда Юра.

– Э, нет. Ты не прочувствовал Перевалова. Он не даст свернуть. От страха, от жадности, нам с тобой назло пойдёт искать своё золото. Столько денег своей газеты потратил, а вернётся без сенсации? Нет. И жену отдаст, и сына, только бы прославиться. Я таких насквозь вижу.

Юра не спорил. Верил отцу. Верил его чутью.

– Гляди какой. – Слава, оборвав мысли брата, поднял из кустов птенца.

Покрытый зеленоватым пухом, тот отчаянно пищал, ворочал крыльями.

Рябчик тем временем уже не притворялся раненым. Ошалело носился по краю поляны, крутился на месте, вытягивал шею – делал всё возможное, только бы привлечь внимание человека, обещая ему обед куда более сытный, чем из этого тощего цыплёнка.

– Положи! – гаркнул Юра.

– Хорошенький. – Слава погладил птенца по мягкой головке.

Из соседнего куста пискнул другой птенец – не утерпел и так выдал своё положение.

– Положи, говорят!

– Подожди. Красивый, правда?

Юра перехватил с плеча ружьё. Вскинул. Навёл на брата.

– Дурак, что ли? – опешил Слава.

– Положи где взял.

– Мозги лечить надо. – Слава, побледнев, бросил птенца на землю.

Тот, неловко растопырив крылышки, закрутился в воздухе. Упал. Оклемался и короткими кривыми перебежками, надрываясь от писка, устремился под куст.

– Вот так. Молодец. А теперь отойди. – Юра видел, что брат готов от досады раздавить птенца.

Слава молча отошёл.

– И не глупи. – Юра опустил ружьё.

Сейчас брат был ему неприятен. Со своей неизменной простоватостью, с этим обиженным полноватым лицом, с дурацкой чёлкой, которую он носил с первого класса. С вечными проблемами в семье, где жена не стеснялась на виду у соседей бить Славу кулаком в грудь, причитать о его прожорстве и затянувшейся бездетности.

– Может, объяснишь?.. – медленно выдавил Слава. На его щеках и шее проступили красные пятна.

Юра скривился. Хотел ответить грубо, но сдержался. Всё-таки это был его младший брат, и он его по-своему любил.

– Нельзя птенцов трогать. Для них твои руки – хуже лосиного зада. Ты их потрогал и передал им свой запах. Они к матери под крыло побегут, а она их – клювом в лоб. Потому что не признает. Убьёт или бросит помирать от голода.

– Это я и без тебя знаю. Можешь не рассказывать. Я о другом. С каких пор ты стал таким нежным, что рябчика жалко?

– Не жалко. Если надо, сам первый сверну ему шею. И всем птенцам. Но сейчас незачем. Еды у нас достаточно. Пусть живут.

– До тех пор, пока не понадобятся? – не сдержал усмешки Слава.

– Ну да.

– А ты тот ещё засранец. – Слава мгновенно забыл злость и сдавленно засмеялся. Красные пятна на его коже пропали.

Юра весёлости брата не понял и только качнул головой. Очир по-прежнему не объявлялся.

Следопыт глубже заходил в лес на дне кальдеры. Догадывался, что спускается напрямик к останцу, стоявшему в самом центре, но каменного великана отсюда не было видно, его загораживали кроны деревьев.

Человеческие следы больше не попадались. Тайга густела с каждым шагом. Тут даже в полуденный час стояли затхлые сумерки. Помимо привычных запахов появился странный, прежде не знакомый Очиру запах – не то прогорклого масла, не то пихты. Следопыт вышел к ручью. По его извитому берегу идти было легче. Понюхал воду и поморщился. В итоге отпил из висевшего на поясе бурдюка.

Вскрикивали птицы. Они держались высоко, под кронами, а к земле спускаться не хотели. Лишь один раз Очир заметил дятла – тот выдалбливал ель. Сам чёрный, неприметный, а шапка на голове горит красным. Изредка по стволу перебегали белки: спустившись от верхушки, вышлёпывали пузом по комлю 43, глухо стучали коготками, перебежками пробирались к вздыбленным корням, рыскали по ним, а потом, испуганные появлением человека, быстро взбегали наверх и замирали среди ветвей.

Земля стала влажной, заболотилась. Появились комары. Какие-то странные – чёрные с коричневыми полосками. Очир прежде таких не встречал. Они жадно пищали над ухом, набивались в глаза, на вдохе залетали в нос и горло, приходилось отсмаркиваться, отхаркиваться. Следопыт срéзал от ели махровую лапу и теперь обмахивал себя. Идти старался как можно тише.

Очир опускался на дно кальдеры, и ему это не нравилось. С каждым шагом затаённость леса пугала всё больше. Утонув в сумерках бездыханной чащобы, охотник чувствовал, что попал в далёкий, ему неведомый мир. Не верилось, что всё происходит в сердце Саян. Подняв голову, Очир старался поглубже вдохнуть. Воздух оставался тяжёлым, густым. Никак не удавалось надышаться. Деревья складывали друг к другу свои гнутые мохнатые крылья, и под такой полог солнечный свет проникал скупо. Седой лишайник был разбросан по веткам, будто клочья изодранных париков. Без ветра всё стыло в бездвижности. Только тихо покачивались кроны лиственниц.

Не встречалось больше ни дятлов, ни белок, даже комары пропали. В тишине шаги казались особенно громкими, и следопыт старался идти ещё медленнее. Ускорялся, лишь оказавшись на пересыпанных жёлтыми иголками мшаных полянах – они скрадывали любой, даже быстрый шаг.

Вместо человеческих следов на грязевых проплешинах стали попадаться свежие следы медведя. Очир склонился к одному из них. Потрогал. Убедился, что вода ещё не налилась в отпечаток.

– Минут пятнадцать, – прошептал следопыт, но, понюхав пальцы, не уловил медвежьего запаха. Это было странно.

Очир пошёл по медвежьему следу. Тот терялся в траве. Появлялся плохо пропечатанным, слабым. Лишь изредка – на земляной зализине 44 – ложился целиком, с острыми ямками от когтей. Очир никак не мог высчитать возраст зверя. По размеру стопы – взрослый, не меньше десяти лет. По длине шага – совсем юный. Да и шёл он как-то странно: с медвежьей раскосостью, но при этом ровно, почти как человек. Звери так не ходят: петляют, идут там, где человеку пройти неудобно, – через кусты, под низко растущими ветками. Ни разу не встретились все четыре отпечатка сразу, они бы многое рассказали о медведе.

Звериная тропка выводила Очира к лежанкам, устроенным в овраге или под зарослями тальника. Трава здесь была свежепримятой. Следопыт шёл за зверем буквально по пятам, готовился увидеть его за любым из деревьев, но, склонившись над очередной лежанкой, опять насторожился. На сломах трава была зелёной, даже не начала покрываться плёнкой. Её сок не загустел. Лежанка свежая, никаких сомнений. Но она совсем не пахла! Когда медведь поваляется на траве, от неё ещё долго тянет крепким запахом зверинца. А тут – ни намёка.

Очир нашёл клочок шерсти. Медвежья. Но шерсть, как и следы, как и лежанка, ничем не пахла. Очир мотнул головой. Прислушался. Вокруг томилась тишина. Ни единого скрипа или свиста. Ни птиц, ни зверей. Следопыт подумал, что где-то здесь спрятался зловонный источник, придавший воздуху горечь, распугавший зверьё, а теперь обманувший обоняние Очира.

Нужно было возвращаться. Следопыт обещал себе, что пройдёт ещё не больше ста метров и направится назад. Обошёл несколько деревьев. Замер. Остановился на полушаге. И медленно, стараясь не шуметь, взял ружьё наизготовку. В груди спокойно, но как-то уж слишком гулко билось сердце. Очир затаил дыхание. Напряг глаза, боясь, что горький воздух отравил не только его обоняние, но и зрение.

——

– Не согласен, – зевнул Юра.

– Ну смотри… – оживился Слава.

– Слушай, хватит уже.

– Вот как ты отличишь малодушие от умения вовремя затормозить? – Слава отказывался замечать поскучневшее лицо брата. – Вот идёшь по бурелому. И вдруг говоришь себе, что пора уже встать ночёвкой, что лучшего места не найти, а если пораньше ляжешь, то и выйдешь до рассвета. Чего тянуть? А? Как тебе ситуация? Можно ли себе верить? Вдруг в тебе говорит не мозг, а уставшее тело? Тело-то близорукое, просчитывает на один шаг. Пойди разберись. Тут тебе протаранить ещё километр – и найдёшь полянку, нормально поставишь палатку и выспишься. А ты подумаешь, что не малодушничаешь, не ленишься, а только…

– Тихо, – буркнул Фёдор Кузьмич.

Слава замолчал. Насторожился. Ничего не услышал в округе. Только птицы кричали. Но Слава знал, что отцу лучше не перечить, и отошёл в сторону. Решил пройтись по лесу.

– Сядь, – тихо, но отчётливо сказал Фёдор Кузьмич.

Слава послушно сел на траву. Нахмурился, не зная, чем себя занять.

– Что делать, если он до темноты не вернётся? – спросил Юра.

– Там видно будет.

– Можно выйти в обход. Посмотреть, что тут.

– Там видно будет, – повторил егерь и отчего-то приложил к земле ладонь. Долго держал её, прежде чем отнять.

– Что говорит земля? – улыбаясь, спросил Слава.

– Что болтливые умирают первыми. – Егерь даже не посмотрел на младшего сына.

Улыбка Славы поблёкла. Он не любил, когда отец так ему отвечал. На всякий случай тоже опустил ладонь на землю. Затем и вовсе встал на четвереньки – приложил к ней ухо. Ничего не услышал и не почувствовал.

——

У Очира онемели ноги. Он по-прежнему не шевелился. Боялся выдать своё присутствие. Впереди, в двадцати шагах от него, стоял плетень 45. Самый настоящий плетень из ивняка. Ничего не огораживая, он тянулся от одной лиственницы к другой. Очир не понимал, кто и зачем поставил тут изгородь, но знал одно: здесь есть люди. И это точно не Переваловы, не Тюрин и не монгол. Едва ли они, оказавшись в поганом лесу, вдруг задумали срочно сплести забор.

Прошло с десять тихих минут. Очир позволил себе сделать осторожный шаг. Под ногами предательски хрустнула ветка. Очир выждал ещё минуту, потом приблизился к плетню. Старый, высохший. Простоял тут не меньше года.

Тишина утомляла. Очиру было сложнее прислушиваться к лесу. К тому же начали слезиться глаза. Шея взмокла. Следопыт расчёсывал её, проклиная комаров – от их укусов зудела кожа. Обошёл изгородь. Ещё раз внимательно осмотрел её и двинулся дальше.

Вновь замер, увидев поблизости второй плетень. Этот был замкнут в кольцо. Напоминал беседку, только без крыши и без скамеек.

– Ямар муухай юумэн бэ, – выругался Очир.

Изгородей становилось больше. И все они стояли как-то невпопад, без видимой причины. Встретилась и настоящая хижина – со стенами, укрытыми берёстой, обложенными лапником, но опять без крыши. Очир зашёл внутрь. Увидел глиняные, будто наспех слепленные тарелки и чашки. Склонился над ними. Провёл по дну пальцем. Посуда чистая. Нет даже осадка от дождей. Значит, за ней присматривают. Но что за глупость – мыть чашки, а потом расставлять их в беспорядке на земле?

Впрочем, Очира больше беспокоил другой вопрос. Он увидел свежие изгороди, украшенные черепами сусликов и сурков. Увидел большую яму со стенками из обожжённой глины – котёл или засыпную печь. Увидел даже аккуратную, привязанную к стволу поленницу. Кто бы всё это ни сделал, он должен был тут появляться и хорошенько наследить. Земля здесь, открытая, без травы, часто оголялась глиняными пятнами. Но Очир за последний час не заметил ни одного человечьего следа. Ни одного! Его следы тут были единственными, а из звериных – лишь отпечатки медвежьих лап.

Дальше он встретил путаную сеть неглубоких, клинообразно выбитых в земле каналов. Они складывались в малопонятные символы, приводили к глиняным печам, которые теперь встречались особенно часто. Но и там следов не нашлось.

Очир вышел к прогалине. Покрытая жухлой травой, она вся была исчерчена каналами. Теперь из них не складывалось никаких узоров, они просто вели к центру прогалины – туда, где на небольшом возвышении лежала округлая базальтовая плита. Следопыт, не опуская ружья, приблизился к плите. Провёл рукой по её шершавой поверхности. Плиту окаймляло кольцо из обожжённой глины, а в глину были вделаны большие светло-зелёные минералы. Нефрит! Очир жадно ощупал его отшлифованную выпуклость.

– Не золото, конечно, но…

Очир достал нож, надеясь выковырять себе парочку самых крупных экземпляров, но услышал впереди шорох и понял, что занял не лучшую – открытую со всех сторон – позицию. Если поблизости окажутся беглецы, они без затруднений его убьют. У водопада осталось лишь одно ружьё. Второе вполне могло быть у Переваловых.

Следопыт быстрыми перебежками ушёл с прогалины. Боялся, что в него выстрелят, поэтому нагибался, распрямлялся, менял направление. Оказавшись под деревом, остановился. Внимательно оглядел прогалину. Никого. Ещё долго не решался пойти дальше. Не отводил взгляда от базальтовой плиты. От её украшенного нефритом кольца. Решил запомнить это место и никому о нём не рассказывать. Если Нагибины не найдут сокровище Дёмина, он вернётся сюда без лишних свидетелей. Очир поёжился, представив, как опять будет блуждать тут в полном одиночестве.

– Ничего. Оно того стоит.

Очира отвлёк глухой звук. Будто кто-то наступил на ветку. Подняв ружьё, следопыт направился дальше.

——

– Смотри, какой шустрый.

По колену Славы полз продолговатый жук с чёрными пятнышками, высоко поднятыми усиками и кривыми заострёнными лапками. Яркий, гладкий, будто кусок пластмассы.

– Это клоп, – уныло отозвался Юра.

– Очень смешно.

– Я серьёзно.

Слава, выругавшись, взвился на месте. Отыскал упавшего в траву клопа и принялся топтать его ногой.

– Ненавижу! Ещё странный такой.

– Ничего странного. Всё село в этих клопах.

– А я не видел.

– Видел. Все видели.

– Может, и видел, но не знал, что клоп.

– Тихо. Отец идёт.

Фёдор Кузьмич возвратился из краткой разведки.

– Ну что? – спросил Юра.

– Уходим.

– Что-то случилось?

Братья Нагибины встали с земли.

– Пока что нет. Но скоро случится.

Фёдор Кузьмич не стал пояснять свои слова. Быстро зашагал вдоль границы между первым кольцом и дном кальдеры. Братья, переглянувшись, схватили рюкзаки и последовали за отцом.

Лес быстро редел, и плетни пропали. Очир шёл по медвежьему следу. Его подгоняла неожиданная догадка. Он хотел как можно скорее развеять последние сомнения.

Лиственницы теперь стояли не ближе чем на пять-десять метров друг от друга. Они росли тонкие, со слабыми, не ко времени пожелтевшими ветками. Подлесок давно закончился. Травы почти не осталось – только влажная глиняная земля и вкрапления базальтовой россыпи. Запах горьких эфирных масел стал ещё более выраженным. Очир уже не задумывался об источниках зловония. Понимал, что лес тут оскудел и осы´пался не просто так. У следопыта першило в горле, слезились глаза. Пощипывало вспотевшую кожу. Зуд начинался по всему телу. Но Очир не мог повернуть назад. Не сейчас. Нужно было непременно нагнать странного зверя и потом возвращаться. Следопыт не имел права упустить его; если догадка оправдается, эта добыча приведёт к золоту.

С каждым шагом становилось жарче. Очиру доводилось бегать по десять километров через таёжный ветролом, а потом верно стрелять по движущемуся соболю, а тут, не пробежав по ровной земле и двух километров, он уже запыхался. Вдыхал всей грудью, но не мог надышаться. Пришлось сбавить темп. Смочил платок водой из бурдюка и комком сунул себе в рот, старался дышать через него.

Лес оборвался. Мелькнули вялые заросли последних кустов, и началась гладкая, будто выжженная площадка из глины и базальтовых плит. Очир бережно промыл глаза. Не помогло. Они по-прежнему горели. Прищурившись, огляделся.

Зловонный туман здесь сгустился, и небо, не загороженное кронами деревьев, едва синело над головой. Впереди из липкой серой дымки встал чёрный гигант останца. Следопыт почти дошёл до центра впадины и увидел, что на дне кальдеры было ещё одно, внутреннее кольцо диаметром не больше полукилометра – настоящее озеро из тумана. Значит, источник зловония был там, в основании скалы, напоминавшей башню. Оттуда, будто водоросли, поднимались странные тёмно-зелёные растения. Приглядевшись, Очир подумал, что это пихта или карликовая ель. Оставалось загадкой, как она выжила в подобных условиях. Но следопыта это волновало меньше всего. Он увидел медведя.

Тот стоял на кромке внутреннего кольца. Надеялся, что преследователь оставит его в покое, не погонит дальше, в глубину.

– Так и знал, – оскалился Очир.

Последние сомнения ушли. Его догадка оправдалась сполна. Осталось сделать удачный выстрел.