– Значит, егерь был прав? – нахмурился Тюрин, разглядывая бурую кашицу, которою ему на берёсте передала мама. Завтрак выглядел не очень аппетитно. – Нужна ещё одна примета.

– Получается, что так, – кивнул Артём, пробуя на вкус получившееся варево. – Ну и гадость…

– Первый рисунок – подсказка о том, как читать приметы. И ещё пять рисунков, то есть пять примет вместо шести, – вновь и вновь повторял папа. Он спокойно ел кашу, даже не задумываясь, из чего она приготовлена. – Или ты неправильно нарисовала озеро?

– Ты о чём? – Мама старалась заглатывать кашу большими комочками.

– Ну, может, там было что-то подписано. Или какая-нибудь стрелочка указывала, мол, дальше идти туда-то.

– Не было там ничего. – Артём не хотел есть руками и пытался подцепить липкую кашу двумя палочками.

– Может, просто не заметили. Торопились, не разглядели.

– Серёж, мы рисунки тысячу раз просмотрели ещё в Кырене. Ты сам их фотографировал.

– И от последнего рисунка был оторван клочок, – напомнил Артём.

– Да… – кивнул папа. – Но там вряд ли было что-то важное. Какой-то узор. Или подпись Дёмина.

– Или указание, куда идти.

– Чудесно. Вопрос, кто этот клочок оторвал.

– Думаешь, дедушка?

– Откуда я знаю…

– Но зачем дедушке обрывать важное указание? Наверное, рисунок ему сразу таким достался.

– Значит, отец справился и без подписи, если она там вообще была, – сказала мама.

– Логично, – согласился папа. – А может, там вся суть в бумаге?

– Это как?

– А вот. Нужно просветить её на солнце или подогреть над огнём, и проступят какие-нибудь символы?

– Ну да, – усмехнулся Тюрин. – Ещё скажи, Дёмин водные знаки оставил и продумал две степени защиты.

– И всё-таки я бы предпочёл держать в руках оригиналы, а не копии, тем более нарисованные на скорую руку.

– Все вопросы – к нашему повару. – Тюрин посмотрел на сидевшую в отдалении Солонго.

Та о чём-то говорила с Джамбулом.

– До сих пор не понимаю, зачем она сожгла рисунки.

– Пап, она же сказала.

– Что?

– Не хотела, чтобы они достались Нагибиным.

– Ну да, да. Не хотела, чтобы они нашли великую тайну Корчагина, которого она так любила. А что это вообще такое? – Папа только сейчас обратил внимание на непривычную кашу.

Завтрак готовила Солонго. Первым делом набрала голубики, смородины и ещё красноватой морошки – ягоды, похожей на малину с разбухшими косточками. В глубине леса нашла моховики. Грибной суп с печёным корневищем рогоза отложила на ужин, а на обед напотрошила берёзовую заболонь 39 и наковыряла древесных личинок – сразу обрéзала с них тёмные головы и попки. Нарвала щавеля и черемши. Хотела добавить муравьиные яйца или самих муравьёв, но поблизости не встретила ни одного муравейника. Уже на стоянке возле озера измельчила всё, что удалось собрать, перемяла с ягодами, полила водой и закинула в котелок из берёсты. Затем повесила котелок над костром. Тюрин заинтересовался таким приспособлением. Посчитал, что кора не выдержит огня и загорится, но каша уже начала кипеть, а берёста только потемнела и обуглилась по краям. Готовое варево Солонго отжала – так, чтобы сошла лишняя влага, – и положила каждому по небольшой порции. Обед получился скромным, однако вполне сытным.

Джамбул пообещал расставить силки. Для этого сейчас вышелушивал из крапивных стеблей тонкие ниточки, собирался плести верёвку.

– Разворачиваешь из фольги мясо, – медленно, с поволокой в глазах протянула мама. – Там, конечно, натекло соуса. Нужно слить соус на картошку. Перекладываешь мясо на доску. Удерживаешь его вилкой и режешь на кусочки, сантиметра три толщиной. Нож выдёргивает из мяса чеснок – остаётся ямка. Отрезанный кусок падает на доску. Перекладываешь его на тарелку. Не забываешь доложить пропечённый чеснок. Не торопишься. Нужно ещё добавить картошку и горошек.

– Не надо, Марин, перестань. – Папа, недовольный, сглатывал слюну. – Какая картошка, какой чеснок? Ты не понимаешь, что мы тут застряли?

– Просто хотела поднять настроение…

Беглецы несколько часов лазали по округе, но ничего не нашли. В стороне шумел небольшой водопад. За сопкой было ещё три крохотных озера, соединённых узкими протоками. На востоке, в проходе между гольцами, просматривалась окоёмная зелёная долина. Там горные гряды заканчивались. Папа жалел, что у него теперь нет ни карт, ни навигатора, которые могли бы подсказать, в какую часть Саян занесло экспедицию.

– Что делаешь? – Солонго бесшумно спрыгнула с валуна на землю и напугала Артёма.

Он отдыхал у каменистого спуска, в стороне от озера Корчагина, и рассматривал бумажного утаргалжина – того, что сорвал в дедушкином кабинете. Птица-оригами измялась, успела несколько раз промокнуть, высохнуть и снова промокнуть.

– Думаю.

– О чём? – Солонго села рядом – так, что Артём почувствовал её тепло.

– О Ринчиме. О Баире.

– Жалко их.

– Да. Вспоминаю песню, которую пел Баир… Дедушка был прав, нет ничего хуже смерти. Хотя, если следовать его логике, смерти не существует. Есть только жизнь и отсутствие жизни. Мы не умираем, мы перестаём жить. Хотя это, наверное, одно и то же.

– Нет, – отозвалась Солонго, – не одно и то же. – Помолчав, она добавила: – А в смерти самое страшное – заблудиться. Если умираешь в страхе, то не видишь пути, который перед тобой открывается. Ведь это и не смерть, а рождение, только настоящее, вечное. Если найдёшь путь, он уведёт тебя в глубь ночи, и ты станешь звездой. И будешь светить своим потомкам, сиять, даже когда последний из людей покинет леса и когда сами леса умрут и умрёт последнее живое существо. А в твоём свете будет жить память о тех, кого ты любил. Главное – побороть страх.

– Это тебе отец сказал?

– Да. Когда боишься или злишься, ничего не видишь. Даже яркого пути к звёздам. Умирать нужно свободным. Иначе останешься на земле злым напуганным духом.

Артём не нашёл что сказать в ответ. Несколько минут молчали, потом Солонго спросила:

– Что это?

– Это? Утаргалжин. Птица одиноких странников. Слышала о такой?

– Нет.

– Мне дедушка рассказывал. Утаргалжин помогает заблудшим путникам. Выводит из чащобы, а на прощание оставляет подарок. Ты сам выбираешь: перо или клюв. Перо лучше любого оберега. Пока держишь его при себе, утаргалжин следит за тобой и появляется в минуту самого тёмного отчаяния, когда совсем не видно дороги. Не даёт одиночеству съесть тебя. А клюв… Клюв приносит в дом благополучие. «У тебя всегда будет жирная сметана, свежее молоко, и твой скот не будет знать болезней», – Артём процитировал дедушку и усмехнулся. – Странный выбор, правда?

– В твоём амулете – перо?

Артём кивнул.

– Тебе дедушка подарил?

– Да. Поэтому и пропал. Если бы оставил перо себе, то утаргалжин помог бы ему.

– Не вини себя.

– Почему?

– Там, где оказался твой дедушка, ничто и никто не поможет. Даже сильнейшие духи. Даже утаргалжин его не выведет. Там вечный мрак и вечное одиночество. Там заканчивается всё, что когда-либо начиналось. – Солонго говорила с явным волнением.

– Что это значит? – вскочил Артём. – Ты что-то знаешь?

Монголка не спеша встала.

– Ты знаешь, что случилось с дедушкой?

Солонго опустила взгляд. Стояла рядом – слабая, беззащитная.

– Говори же!

– Никто не должен туда ходить. Никогда!

– О чём ты?! – Артём схватил её за руку, но Солонго вывернулась. Отскочила на несколько шагов и бросилась вниз по камням.

– Сол! – Артём подбежал к обрыву, но уже не увидел её.

Только пыль ещё держалась над осыпью, где она пронеслась.

Артём отругал себя за порывистость, за то, что сделал монголке больно. Вернулся к озеру и узнал, что Солонго с Джамбулом, захватив одно из двух ружей, отправились на разведку.

– Джамбул поставил силки, – объяснила мама. – Показал их Серёже, а сам ушёл. Сказал, что нужно хорошенько осмотреться, понять, куда идти дальше.

– Если Корчагин скрыл последнюю примету, – добавил папа, – значит, мы её сами найдём.

– То есть Джамбул найдёт, – поправила его мама.

– Мы тут тоже не сидим сложа руки!

Артём погрустнел. Подумал, что больше не увидит Солонго, что спугнул её и она уговорила отца сбежать назад, в Тунку, а их бросить тут.

– И когда они вернутся? – спросил Артём.

– Не раньше завтрашнего вечера. Им предстоит облазить немало сопок.

– Понятно…

В последующие часы папа одного за другим принёс трёх зайцев, угодивших в силки. Показал их с таким ликованием, будто добыл самостоятельно, голыми руками. Приплясывал, делал вид, будто грызёт пазанки 40. Затем падал на колени, возносил хвалу духам, охранявшим озеро Корчагина, обещал в благодарность отдать им косточки.

– Вот только хорошо обглодаю – и сразу отдам.

Мама и Артём следили за представлением без улыбки. Папа, увидев их уставшие лица, только рассмеялся и бросил зайцев маме:

– Ладно, чего тут. Нужно подкрепиться. От ягод уже рот сводит.

Разделать зайцев оказалось непросто. Пока родители пытались их освежевать, Артём выпросил у папы дедушкины записи, чтобы вновь изучить их в надежде найти какую-то подсказку. Профессор сел рядом. Он знал записи наизусть, не испытывал к ним никакого интереса, но решил посмотреть, что с ними сделает Артём.

Ничего нового на вырванных из блокнота страницах не встретилось. Ни единого намёка на то, где искать седьмую примету, или объяснения, почему её не было среди рисунков Дёмина. Наконец Артём остановил внимание на листке, где Виктор Каюмович сделал последние, торопливые записи.

«Но золото тут не главное. То, что я нашёл, важнее. Лишь бы всё удалось, тогда бы оправдались мои поиски…»

«Венец моей научной карьеры. Без доказательств я в институт не пойду. Меня засмеют. Я бы и сам засмеял любого…»

– Золото тут не главное, – прошептал Артём. – Что это значит? Какой-то намёк? Загадка? Шарада?

Приписка на обороте: «Ни в коем случае не идите по моим следам! Это опаснее, чем я думал. Не ищите меня!»

– Опаснее, чем я думал…

И больше ничего. Только витиеватые узоры по краям – будто дедушка хотел что-то нарисовать, но не успел.

– Да уж…

Послание маме было написано поверх таблицы с подробным планом дневного рациона экспедиции, координат, названий местности и геологических пород. Артём перечитал их несколько раз. Координаты папа проверил ещё в Кырене – они указывали разные точки на маршруте, который не выходил за рамки гришавинской карты. Артём предположил, что их нужно как-то разделить или перемножить. Палочкой на земле выписал цифры координат. Вычёркивал одинаковые цифры, потом выносил отдельно. Складывал, делил, умножал. Делал всё, что в школе помогало решать логические и математические задачки, но оставался ни с чем. Получил ещё с десяток самых разных чисел, но даже если тут и спряталось верное решение, без навигатора и карт его не удалось бы проверить.

Профессор первое время наблюдал за тем, что пишет Артём, а потом достал из кармашка набор для обуви и принялся чистить ботинки: кожа на них растрескалась и покрылась белёсыми пятнами, которые никак не удавалось замазать кремом.

Артём стёр свои вычисления. Вспомнив о папиных словах, посмотрел через листок на солнце.

– Ерунда какая-то.

– Не забудь нагреть на огне, – подсказал профессор. – Вдруг твой дедушка там что-то вывел молоком.

Артём проигнорировал издёвку. Заметил небольшую надпись, которую раньше считал частью таблицы: «07.июл». Она была сделана торопливым почерком, а значит, относилась к посланию маме, а не к изначальной таблице.

– Хорошо. Но что это даёт?.. Ничего.

– О чём ты? – полюбопытствовал Тюрин.

Артём показал ему дату. Увидев, как поскучнел профессор, отложил листок. На всякий случай просветил остальные страницы – ничего не нашёл и опять взялся за последнюю.

«Ни в коем случае не идите по моим следам!»

– Интересно, почему дедушка так написал? Не хотел, чтобы мы шли за ним, ни слова не сказал о седьмой примете и всё же оставил нам документы. А мог избавиться от фотографии потайной комнаты, и никто бы никогда не нашёл ни карт, ни рисунков Дёмина!

Застонав, Артём растёр лицо ладонями. Чуть взбодрился. Опять взялся за листок с последней записью. Вспомнил, как мама смяла его от волнения. Кажется, он изначально был исполосован изгибами – только он, в отличие от других листков из сейфа. Это сейчас они успели помяться.

– А что, если…

Артём стал наугад складывать листок по ещё заметным изгибам. Это ни к чему не привело.

– Ну-ну. – Тюрин откинулся на спину. Потянулся, захрустев суставами, и, кажется, приготовился спать.

– Проклятие какое-то…

– Ну, как успехи? – подошла мама.

Родители наконец управились с зайцами, и папа готовился зажарить тушки.

– Пока ничего. Только вот дата…

– Странно, – заметила мама.

– Что?

– То письмо. Ну, с ключами. Отец отправил его в конце мая. Это я помню по конверту.

– Точно?

– Точно.

– Если он ушёл в повторную экспедицию сразу после того, как отправил письмо, то…

– …к седьмому июля уже забрался далеко от дома.

– Но зачем подписывать письмо неправильной датой?

– Не знаю.

Обед был невкусным. Папа пережарил мясо, пришлось с натугой рвать его зубами, закусывать печёным рогозом, который оставила Солонго, и запивать озёрной водой.

Артём вспомнил случай с французским сыщиком Видоком, который так нравился дедушке и который помог найти приметы Дёмина. «Спрятать на самом видном месте…»

– Артём!

Мама что-то говорила ему. Артём не слушал. Ему казалось, что он вот-вот нащупает правильное решение. Чувствовал, что все части разгадки – у него в руках, нужно только правильно собрать их в единое целое. Пазл. Но пазл простой, без квадратных корней и чисел Фибоначчи.

– Артём! – опять позвала мама.

– Подожди!

– Ты чего? – возмутился папа.

– Не сейчас, не сейчас! – Артём вскочил. Стал ходить вдоль озера. – Не отвлекайте.

Артём настойчиво ловил витающие перед ним кусочки пазла. Прикладывал один к другому, потом в раздражении отбрасывал.

– Если и первый рисунок считать приметой, получается семь примет. Оторванный клочок от рисунка. Семь примет. Седьмое июля. Июль – седьмой месяц, – вслух шептал Артём. – Что это даёт?

– Чего ты там бубнишь?

Артём не обратил на папу внимания.

– Решение должно быть на виду. Как золотые часы Видока. Не в стене, не в полу, а на столе, прикрытые газеткой. Дедушкин кабинет…

Артём в отчаянии пнул гальку под ногами. Предчувствие ушло. Теперь ему опять казалось, что он бесконечно далёк от разгадки. Если она и промелькнула рядом, то он её не увидел.

После обеда папа вновь обвинил маму в том, что она плохо перерисовала последний рисунок, что на оригинале наверняка были какие-то дополнительные указания, которые он в Кырене просто не заметил, так как слишком увлёкся подготовкой к экспедиции.

– Может, в кабинете осталось что-то ещё? – обиженно спросила мама.

– Я всё обшарил. Стол, книги, сейф… – Папа неожиданно замолчал. – А ведь там ещё были эти… ну, как их… оригами. Помнишь?

– Ну да. Журавлики. – Мама встала. Увидела, с каким отчаянием на неё смотрит папа.

– Плохо.

– Что? – не понял Тюрин.

– А то! – раздражённо ответил папа. – Старик Корчагин мог сложить из последнего рисунка журавля! И повесить его над столом, у всех на виду.

– Как Видок, – прошептал Артём.

– Проклятие! Как же… Ведь там, в этих драных журавлях могли быть ещё какие-то записи, как я сразу…

Артём достал из-за пазухи мятого утаргалжина.

– Что это? – потрясённо спросил папа.

– Я взял одного. На память.

Минутная тишина. Все с трепетом всматривалась в птичку-оригами.

– Что же ты молчал?

Папа бережно взял утаргалжина. Положил на землю. Присел рядом. Аккуратно, боясь порвать ветхий листок, принялся его раскладывать. Один разворот за другим. Тюрин и мама встали над ним.

– Не загораживайте свет, – тихонько попросил папа, будто громкий звук мог испепелить слабую птичку.

– Ещё чуть-чуть.

– Давай же…

Папа разложил на земле мятый листок.

Ничего.

Ни единой надписи. Даже чёрточки не было. Чистый листок. Тупик. Ещё одно неверное решение.

Папа, весь вспотевший, едва сдерживавший дрожь, не торопился отчаиваться. Просветил листок на солнце. Поднёс к углям, нагрел.

Ничего.

– Чёртова птица! Будь ты проклят, Корчагин! – заорал папа.

Взбесившись, изорвал в клочья бумажку, бросил её в сторону озера так, будто бросал булыжник, но обрывки только разлетелись вялым салютом, осели на его голову и плечи.

Артём не смотрел на папу. Сдавливал в кулаке дедушкин амулет и думал. Недавнее предчувствие близкой разгадки вернулось.

«Семь примет. Седьмое июля. Июль – седьмой месяц. Решение – на виду. Утаргалжин – птица, помогающая путнику, когда тот заблудился, когда оказался в тупике и не знает, куда идти дальше. Птица прилетает и указывает путь».

– Ну конечно! – вскрикнул Артём.

– Что? – с безумием и надеждой в глазах спросил папа.

– Разгадка – у всех на виду. У всех под рукой.

– Что? Что?! Ну, говори!

– Седьмое июля – не дата. Это номер. Семь из семи. Седьмая примета! Ну конечно! Дедушкина запись – это и есть седьмая примета.

– Бесполезно, – вздохнул папа. – Там ничего нет. Я проверял координаты…

– Нет. Там проще. Никаких координат.

Артём схватил мятый листок с «07.июл». Положил его на землю. Начал складывать.

– Ты уже пытался, – заметил профессор.

– Я не то пытался. Всё гораздо проще.

Артём складывал из страницы утаргалжина. Так, как учил дедушка.

Уголок – к центру.

Загнуть край.

Отогнуть половинку.

Расправить уголок, чтобы получился ромб.

Почувствовав, как легко идут изгибы, Артём уже не сдерживал радость.

Родители и Тюрин стояли рядом.

Птица стала обретать очертания. Уже угадывались клюв, большое брюхо. Артём загнул первое крыло и замер. Дальше складывать не было смысла. Обе волнистые линии на оборотной стороне послания – те самые, что он принял за начало какого-то рисунка, – сошлись. Простые дуги, которые мама посчитала изгибами Иркута, протекавшего неподалёку от дедушкиного дома, соединились. И получилось слово. Одно-единственное слово.

Теперь все поняли, что именно было там, на клочке, оторванном от приметы. Никаких координат, никаких узоров. Слово.

– Водопад, – прочитал папа.