– Значит, осталась одна примета?

– Одна.

– Дай-ка посмотрю, что тут у нас.

Папа взял в руки последний рисунок.

– Какое-то озеро.

– Необычное озеро, – добавила мама.

Озеро в самом деле было необычное. В форме почти ровного овала, оно лежало, будто проткнутое посередине острым конусом скалы. На вершине скалы виднелась небольшая площадка. На площадке стояли два округлых валуна, из расщелины между ними вытягивалась берёза. Её ствол рос не прямо, а с небольшим отклонением, и пышная крона нависала над озером.

– Всё хорошо, – выковыривая из зубов остатки мяса, промолвил папа. – Но как мы это озеро найдём?

– Ну-ка, – профессор перетянул рисунок себе. – Да уж… Каких-то особых знаков нет. Это не трёхглавая гора.

– Тут вообще нет высоких гор, – промолвил Артём, взглянув на рисунок из-за спины Тюрина.

– Отсюда мы делаем вывод… – протянул папа.

– …что идти нужно на северо-запад, – закончил за него Артём. – На востоке и юге тут везде горы. А на северо-западе…

– …одни гольцы, – кивнул профессор. – Логично. Озеро в окружении сопок. Интересно.

– Что?

– Интересно, что мы там найдём.

– Ясно что! – воскликнул папа и выхватил у Тюрина рисунок. – Золото, вот что! И поэтому – в путь!

Джамбул на общем собрании лишь изредка кивал, соглашаясь с услышанным. Идею свернуть на северо-запад он принял спокойно.

– А ты´ что скажешь? – не удержавшись, спросила мама у монгола.

– Увидим.

Что именно Джамбул хотел этим сказать, никто не понял, но переспрашивать и уточнять мама не стала. Экспедиция покинула стоянку.

Неподалёку угадывалось тёмное углубление – место, где не так давно лежал теперь уже сошедший снежник 31. Подтаяв, он сполз по склону и оставил после себя широкую рытвину. На высвободившейся из-под него земле теперь выросли светло-жёлтые кошкары с основанием из плотных щербатых листьев. Громоздкие бутоны собирались из пяти мятых парусиновых лепестков и протянутых из центра завитушек, похожих на молодые ростки папоротника.

– Красивые, – улыбнулась мама. – Нам ещё повезло.

– В чём? – не понял Артём.

– В Тунке они отцвели, а тут только начали. Сейчас у них запоздалая весна.

– Это как?

– Пока лежал снежник, для них продолжалась зима. В горах всё цветёт невпопад.

Артём кивнул, в очередной раз признав, до чего интересны мамины замечания. Она как биолог многое знала о природе, и даже простой поход с ней, без перестрелок, мог быть увлекательным. Артём надеялся, что потом, когда всё закончится, мама согласится пройти с ним по берегу Байкала или даже сбегать до Чёртова озера на Хамар-Дабане.

Экспедиция спустилась в речную долину, но к берегу, отгороженному ольховым стлаником, пробираться не стала. Артём обрадовался – хорошо помнил, как в погоне за Солонго застрял в ольховнике. Взглянув на монголку, решил рассказать о своей не самой удачной вылазке по её следам. Видя, как Солонго улыбается, постарался придать своим действиям побольше неуклюжести и отчаяния. Закончил тем, что вверх тормашками застрял в густом сплетении ольховых верхушек, долго не мог высвободиться, потом выскользнул из штанов и ещё долго прыгал, чтобы отцепить их от прокля´тых веток, – не хотел возвращаться в лагерь без воришки, без примет и ещё без термобелья.

– Врёшь ты всё, – монголка беззвучно рассмеялась.

– Это почему? – обиделся Артём.

– Я тебя видела. – Солонго перестала смеяться. – И ты не висел вверх тормашками. Ты рвался вперёд. Не умел, не знал, как ходить, но шёл.

Артём растерялся. Не понимал, отчего больше краснеет – от того, что разоблачены его глупые фантазии, или от того, что Солонго его похвалила.

– А ты всегда за мной следишь?

– Всегда.

– Это шутка, надеюсь?

– Надейся.

– Ну тебя… – нахмурился Артём.

Монголка ткнула его в бок и тут же отскочила.

– Эй!

Артём кинулся за Солонго, надеясь поймать её и наказать ответным тычком. В школе его считали одним из лучших бегунов. На областных соревнованиях он пришёл восемнадцатым из шестидесяти – хороший результат. Но здесь Артём не пробежал и десяти метров, а монголка уже умчалась далеко вперёд.

– Да… – Артём с завистью проследил за тем, как ловко она двигается.

– Не отвлекайся! – окрикнул его папа.

Всё чаще попадались заросли тальника. В колтунах травы наметился кочкарник. Между кочками стыли мелкие оконца воды. Не хотелось опять мочить ботинки, приходилось внимательно следить за каждым шагом.

Дважды экспедиция выходила к бочагам 32 мутной зеленоватой воды. Слышались кряхтящие отрыжки лягушек. Джамбул опасался, что в низине начнётся карёк 33, и повернул на подъём, надеялся обойти болотистые места, при этом не поднимаясь слишком уж высоко.

Шли по сухому кочкарнику, перемежавшемуся ровными глиняными площадками и полянами, по которым стелилась брусника – из-под овальных листиков выглядывали бледные твёрдые ягодки. Кочки утомляли. Между ними прятались небольшие углубления. Артём не знал, как идти: ставить ноги на кочку или наступать в углубление – в любом случае стопа изгибалась то в одну, то в другую сторону. Профессор Тюрин и мама опять отстали. Теперь их подгонял Джамбул, а Солонго шагала впереди – Артём старался догнать её, несмотря на боль в ногах.

Постепенно кочкарник сменился степной долиной, и под ногами легла ровная земля, идти по которой показалось наслаждением. В зелёном разнотравье встречались редкие глыбы осы´павшихся камней. Чаще попадались красные и фиолетовые бутоны. Среди осоки и колосняка особенно много было нителистника. Жёлтые бусины его соцветий просматривались даже издалека. Артём подумал, что нарисовать нителистник можно брызгами – окропить серо-зелёную поляну каплями жёлтой краски, разлетающимися с расчёски, как учили в младших классах.

– Что будем делать с золотом? – спросил Тюрин, поравнявшись с Сергеем Николаевичем.

– Как что? Делить!

– Это да… А как?

– Что – как?

– Как делить? – Тюрин рукавом протёр запотевшие очки. – На три части?

– Какие три части?

– Ну, по одной на каждую семью. Одна часть – вам. Другая – нашим монголам.

– А третья – тебе?

– Ну да.

– Хорошо придумал! – безрадостно усмехнулся Сергей Николаевич. – Значит, ты у нас третья семья?

– У меня жена и двое детей.

– Хорошо, что напомнил. Только я их тут не вижу. Может, ты их по карманам жилетки попрятал? Хотя постой. На твою Надю не хватило бы и целого рюкзака.

– Ну, знаешь…

– Ладно, прости, – Сергей Николаевич отмахнулся от Тюрина. – Но пошутил ты неудачно.

– Я не шутил.

– Здрасьте, приехали. Почему это мы должны делить золото, учитывая твою Надю? Если что, тебя вообще в экспедицию не приглашали. Сам напросился. Я тебе предлагал только написать комментарий для статьи.

– Ну, знаешь! – захлебнувшись, повторил Тюрин. Он в отчаянии схватился за один из своих кармашков, будто в нём лежал какой-то особенно веский аргумент, о котором профессор успел позабыть. В действительности там был лишь носовой платок, и профессор принялся тереть им вспотевшую под панамой лысину.

– А что? Я попросил тебя помочь. А ты убежал, даже не попрощавшись. Да и толку от тебя в экспедиции? Только плетёшься… и ноешь.

– От меня тоже толку нет? – спросила нагнавшая их Марина.

Она с сочувствием положила руку на плечо Тюрину.

– При чём тут ты? – Сергей Николаевич закатил глаза.

– Действительно, при чём? Только мешаюсь и плетусь.

– Марин, перестань. Ты вон кашу варила. Брюки мне зашивала…

– Вот, значит, кто я. Кухарка и швея? Твоя личная обслуга?

– Оригинально, правда? – прошептал Тюрин.

– Ты знаешь, я не это имел в виду, – огрызнулся Сергей Николаевич.

– Тебя послушать, так в экспедиции все тебе только мешают…

– Я этого не говорил.

– …а ты и без нас обошёлся бы. Вот и шёл бы один. Со своим чудесным егерем в обнимку.

– Марин…

– Кошмар какой-то. – Марина остановилась.

Дрожа от негодования, она попыталась сказать что-то ещё, но расплакалась. Слёзы потекли по её щекам. Взгляд притупился. Марина стояла на месте и чуть покачивалась. Тюрин, не ожидавший такой реакции, заторопился вперёд. Сергей Николаевич задержался утешить жену.

– Ну перестань. Прости. Это от усталости. Просто мы все устали. Без коней идти сложно. Да и… Перестань.

– Думать надо, – прошептала Марина.

– Да, думать надо головным мозгом. А я дурак.

– Ты не дурак, – всхлипывая, отозвалась Марина. – Ты хороший. Но иногда говоришь не подумав.

Степная долина сменилась смешанным лесом. Первые километры идти по нему было приятно, но потом между деревьями появился подлесок. Теперь беглецов терзали колючие плети шиповника. Их тоненькие иголочки впивались в кожу, царапались даже через куртку и штаны. Грязное, потное, а теперь ещё ошпаренное шиповником тело начинало зудеть. Чесалось всё, даже голова. Артём долго сдерживался, знал, что будет только хуже, но в конце концов срывался, чесался и тут уж выскрёбывал себя до крови и жмурился от обманчивого скоротечного наслаждения.

– Вот. – На дневном привале мама сплюнула на ладонь зелёную кашицу.

– Что это?

– Тысячелистник. Смажь, где расчесал.

– Спасибо.

Артём без всякой брезгливости принялся смазывать ранки.

– Интересно, Нагибины идут по нашему следу? – вздохнула мама.

– Не знаю. Может, идут.

– Тебя это не пугает?

– А чего тут бояться?

– То есть как – чего? – Мама заподозрила, что Артём не совсем понимает опасность их положения.

– Помнишь, на дне рождения у бабушки пели одну частушку? «Эх, жить будем, гулять будем, а смерть придёт – помирать будем».

– Да, дедушке эта частушка нравилась…

– Так и тут. Когда придёт время, будем умирать, а сейчас об этом лучше забыть.

– А если смерть придёт уже сегодня?

– Вряд ли. Фёдор Кузьмич умный. Догадался, что мы идём по приметам, и не станет нам мешать. Может, Нагибины видят нас, стерегут с какой-нибудь скалы. Только они не нападут. Подождут, пока мы отыщем последнюю примету.

Мама посмотрела на видневшиеся вдали скалы, будто могла разглядеть там кого-то из преследователей.

– Фёдор Кузьмич понимает: если нападёт, рискует всего лишиться. Лучше выждать.

– А ты изменился.

– Скорее заново родился, – усмехнулся Артём.

– Это как?

– Тот, кем я был до экспедиции, умер. Ещё там, в Кырене, когда ночью подслушивал Джамбула. Ну или когда убили Ринчиму – умер вместе с ней. А теперь родился я, у которого с тем мальчиком мало общего.

– Я и не знала, что дедушка так сильно на тебя повлиял. Все эти разговоры…

– Ты многого не знала о том мальчике. – Слова Артёма прозвучали без укора. – Зато теперь можешь узнать меня´.

– Ну, знаешь, сколько бы вас тут, Артёмов Сергеевичей, ни развелось, сын у меня один. И ещё.

– Что?

– У той частушки было окончание. Помнишь?

– Нет.

– Мне конец больше нравится. Мама пела: «Эх, жить будем, гулять будем, а смерть придёт – помирать будем». А подруги ей хором отвечали: «А смерть пришла, меня не нашла – мы гулять ушли с милым до зари».

Пока беглецы отдыхали, Джамбул отлучился на охоту. Сказал, что выстрелит в последний раз, – осталось не так много сухих патронов, да и Нагибины могли ошиваться поблизости, не стоило лишний раз указывать им своё положение.

Родители и Тюрин лежали на траве. Папа обсуждал с профессором, сколько процентов они получат от золота, если сдадут его властям, сколько вообще может стоить сокровищница Дёмина и как её выносить из Саян. Мама дремала, и Артём решил прогуляться – надеялся где-нибудь поблизости встретить Солонго.

Через редкий ельник он вышел на заваленную выворотнями площадку. Почва здесь была неглубокой, и сильный ветер опрокидывал самые тяжёлые, прогонистые деревья. Чуть дальше начинался каменистый подъём. Артём не захотел к нему приближаться, зная, что в подобных местах встречаются змеи, и отправился назад, дугой возвращаясь к биваку.

В лесу кричали птицы. Попадались и такие, кто действительно пел. Серая варакушка с оранжевой грудкой и вздёрнутым хвостом громко выдавала своё «уа-та-та-таица» – пискливое, будто нацарапанное кончиком иглы. Вслед ей жёлтая лощёная иволга мягким голосом тянула «фи-ту-фи-виу» – тёплый, приятный звук, словно извлечённый из большой глиняной свистульки. Хуже всех пели сверчки – невзрачные птички с бледным клювом, серым брюшком и тёмными крыльями. Они кричали на два голоса: один напоминал дребезжание высоковольтных проводов, натужное, каким оно бывает в сильный туман, а другой напоминал шум офисного вентилятора, который начинается, если просунуть к лопастям карандаш.

Артём прислушивался к таёжному гомону с особенным интересом. Вчера мама сказала ему, что для животных звуки – как для людей мимика. Голосом животные выражают эмоции. Артём теперь пытался понять значение каждого из голосов, старался угадать, где иволга жалуется на строптивость гусениц, а где варакушка причитает об излишней переменчивости погоды.

Раздавшийся неподалёку выстрел отвлёк Артёма от птиц. Наверное, Джамбул нашёл добычу. Нужно было возвращаться.

На серых камнях небрежными мазками лежал шершавый оранжевый лишайник. Между валунами росла сухая трава, из которой высокими перископами поднимались колокольчики – бурые, словно обгоревшие тростинки оканчивались фиолетовым рупором. Чуть в стороне светлела прогалина, поросшая сизыми помпонами скабиозы, а на закрайках прогалины сидела Солонго.

Артём её сразу заприметил. Монголка и не пряталась. Артём задумал её напугать, отчего шёл крадучись. Мягкая земля бережно скрадывала его шаги. Приблизившись, остановился. Понял, что Солонго, обхватив ноги, прижав лицо к коленкам, плачет. Артём меньше всего ожидал увидеть такую картину, поэтому растерялся, почувствовал себя неловко. Не знал, утешить ли Солонго или постараться так же тихо уйти.

Она подняла голову, но посмотрела не на Артёма, а куда-то за его спину. Артём обернулся и увидел гиганта-монгола. Тот стоял метрах в десяти. С ружьём на плече. С топором на поясе. Артём отступил на шаг.

Джамбул застыл каменным изваянием, не шевелился. Только на шее у него пульсировала большая, толщиной с палец вена. Артём повернул голову к Солонго, но она исчезла. Должно быть, убежала в лес. Когда Артём опять посмотрел на Джамбула, тот уже неторопливо шёл в сторону лагеря. Наклонившись, на ходу подобрал тушу кабарги – крепкой хваткой сдавил ей шею и поволок по траве.

Солонго так и не вернулась. Пришлось идти к родителям – по оставленному монголом кровавому следу. Артём старался не вспоминать слёзы Солонго. Понимал, что многого не знает о Джамбуле и его дочери. У них явно были свои тайны, которые, подозревал Артём, ещё могли сказаться на успехе экспедиции.

После обеда выдвинулись в путь.

Лес поредел. Среди елей встречались останцы – они торчали, будто рахитичные клыки огромных животных, источенные, окружённые рыхлой десной осыпи. Слева над лесом всё выше поднималась гора – не такая высокая, как горы на юге, но крепкая, покрытая желваками валунов. Тысячелетний великан, кожа которого растрескалась курумами 34, покрылась старческими пятнами лишайников.

Артём заметил, что Солонго положила к одному из останцов маленький короб из берёсты, который сама же только что сплела. Хотел тайком осмотреть его, но так и не решился. Приблизился к монголке. Не успел ни о чём спросить, она сама ответила:

– Тут живут злые духи. Очень старые и очень злые. Я оставила им подношение. Чтобы они забыли о вашем приходе. Чтобы никогда не вспоминали ваших лиц.

– Ваших? О себе ты не беспокоишься?

– Нет.

Артём подождал, надеясь, что монголка как-то объяснит свой ответ. Но она молчала.

– А что духи сделают? – спросил Артём.

– Отнимут вас у меня.

– Как?

– Если с тобой может случиться какая-то беда, они сделают так, чтобы эта беда случилась. И твоё назначение изменится.

– Понятно, – буркнул Артём, показывая, что на самом деле ничего не понял.

Как бы там ни было, здешний лес действительно показался Артёму болезненным, затаённым. Идти было несложно, но все молчали, чувствуя древнюю утомляющую тяжесть. Вдыхали её с воздухом, глотали с водой лесных ручейков. Хотелось скорее выбраться отсюда – куда угодно, хоть назад, на болотистую низменность.

Начался подъём, поначалу пологий, затем резкий. На крутых участках беглецы подтягивались от одной берёзы к другой, хватались за корни и кусты, на коленях карабкались по голым обсевкам. Взобравшись на несколько шагов, останавливались, отдыхали. Постепенно подъём сгладился, перелесок закончился, и березняк теперь встречался лишь редкими островками.

Из чёрной гальки торчали цветущие уродцы – горноколосники. Будто вытянутые бородавки со множеством волосков и наростов. Их зеленоватый, почти неразличимый стержень был покрыт розовыми волдырями бутончиков. Раскрываясь в пять лепестков, они показывали гниловатую сердцевину и слабенькие ресницы. Когда исчез последний горноколосник, начался горный луг разноцветья, и тягучее, томительное чувство отступило.

Все разом заговорили, стали что-то обсуждать, шутить. Ни Артём с родителями, ни Тюрин не смогли бы как-то объяснить испытанную тяжесть. Разве что профессор сказал бы что-то о магнитных полях и рудных залежах под землёй.

Долина сузилась. Её теснее обступили скальные щёки. Экспедиция пошла вдоль русла горной речушки – мелкой, но шумной, задорно плескавшейся на порогах. Заночевали на её берегу, а с утра продолжили путь.

Лощина углубилась, перешла в узкий извитый каньон. Беглецы понимали, что, застряв между прижимами 35, окажутся в тупике и вынужденно вернутся к луговой долине, чтобы оттуда штурмовать очередной перевал, не такой высокий, но весь заваленный курумами и уводящий в горные лабиринты гольцов. Артём чаще поглядывал на вершины скальных щёк. Наверху, у сáмого обрыва виднелись деревья. Там шумела тайга: качались кроны, цвели колокольчики и борщевик, гнулись тяжёлые от ягод ветки смородины, ветки дикой жимолости, в безлюдье пробегали животные. Здесь же, в расщелине, всё было мертвенным. На обрыве, зацепившись ветками за кусты и упёршись в каменные террасы, висели сушины, будто нарочно сброшенные сюда на погребение. Между камнями береговой полосы всё было усыпано снулым мусором таёжной жизни: кусками коры, пожухлым валежником, берёстой, комками дёрна.

Каньон до того стеснился, что тут не нашлось бы даже нормального места для бивака. Пахло древесной прелью, раскисшими грибами и старыми листьями. Солнце заглядывало сюда лишь в полуденные часы, так что в ущелье ничто не просыхало – медленно гнило. Только сама речка журчала весело, по-летнему радостно гомонила на порогах, обещала, что вскоре теснина закончится, выведет в прежнее раздолье. Речному грохоту было не подняться до таёжных просторов наверху, и он весь бился тут, на дне, от одной стены к другой, усиливал себя своим эхом.

Папа поглядывал на Джамбула. Наверное, ждал, что проводник в любой момент остановит экспедицию, предложит возвратиться по каньону в поисках другого пути, и готовился высказать ему своё возмущение тем, что монгол первым делом не послал в разведку собственную дочь, но скалы неожиданно расступились. Каньон расширился. Его стены помельчали, осели земляными насыпями, потом вовсе перешли в невысокие яры. К вечеру экспедиция оказалась в глухом хвойном лесу.

Прошли давно остывший курунг 36 и выбрались на галечное плато, чуть возвышавшееся над тайгой и позволявшее оглядеть стоявшие невдалеке сопки – совсем как те, что изобразил Дёмин.

Артём и Солонго приостановились возле назёма 37.

– Это чей?

– Лосиный, – промолвила монголка и пошла дальше в поисках ручья.

Нужно было для ужина зачерпнуть воду в берёстовые котелки.

Витиеватые полосы стланика делили плато на множество мелких, посыпанных галькой прогалин. Под ботинками хрустел сухой валежник. Здесь действительно жили сейчас отлучившиеся лоси. Кедровый лабиринт образовал множество отдельных комнат, залов, коридоров. Артём заглядывал в смежные закутки, где неизменно попадались лежанки и свалы назёма: чёрным лежал свежий, а выцветшим и коричневым – старый.

Никого из здешних жителей беглецы не увидели. Лишь бурундуки, выставляя полосатые спины, пробегали по осиновым колодам. И всё же Джамбул увёл всех обратно в лес, не желая сталкиваться с лосями, если те задумают вернуться ночью.

Костёр развели в глубокой яме, смастерили для него навес из лапника. Возле потайного огня греться было неудобно, но никто не спорил: все понимали, что безопасность важнее любых удобств.

Папа, лёжа на спине, закинув руки за голову, в тишине заговорил:

Артём с удивлением посмотрел на папу. Наверное, дедушка был прав, когда говорил, что человек проявляет себя настоящего, когда устал:

– Не в опасности, не в радости – это сказки. Никогда человек в опасности не бывает настоящим. Что там настоящего? Всё искажено страхом. Тут нужны опыт, выносливость, твёрдость мысли и дела. При чём тут истинное лицо человека? Никогда этого не понимал. Была у меня знакомая, геолог. Жила с мужем лет пятнадцать. И вот впервые сходила с ним в поход. Ну, встретили медведя. Муж запаниковал, побросал всё и на дерево полез. И что? Она на развод подала. Говорит: «Не могу с ним больше жить. Увидела, какой он на самом деле…» Глупости какие. Он, значит, должен был броситься на медведя, чтобы её спасти. То есть пятнадцать лет счастливой жизни – это так, не в счёт, а минутный страх – великая трагедия? Не-ет, человек показывает настоящее лицо, когда устал от долгого дела. Вот тут он одним только словом, взглядом может выразить себя всего, какой он под одеждами своей красоты, учёности, своего страха или самомнения.

«Может, и папа на самом деле такой? – улыбнулся Артём. – Смотрящий в вечернее небо и читающий стихи?»

Весь следующий день ходили в разведку. Из долины открывалось множество ходов, и какой из них выбрать, никто не знал. В лагере оставался только профессор Тюрин, заявивший, что от него будет больше толку, если он как следует отдохнёт и выспится. Глядя на его осунувшееся лицо, никто не стал возражать.

Вечером Солонго сказала, что с одной из сопок вдалеке просматривается озеро со скалой в центре. Скала едва ли напоминала ту, что нарисовал Дёмин, однако с такого расстояния деталей было не разглядеть.

Утром сходили на сопку все вместе, предварительно утоптав, забросав валежником стоянку, словно могли обмануть следопыта Очира. Озера разглядеть не удалось, его заволокло туманом, но Джамбул доверял дочери и повёл экспедицию в указанном ею направлении.

Пришлось больше суток блуждать, опускаться в расщелины, подниматься по сыпучим ярам, продираться через заросшие дедовником 38 поля и даже плутать по лабиринтам ольховника, прежде чем беглецы наконец приблизились к озеру и убедились: Дёмин нарисовал именно его. Вот и ровная полоса берега, вот и скала. Только на ней не красовалось ни валунов, ни берёзы. Впрочем, за полтора века дерево могло изгнить, а валуны – обвалиться в воду. Чудо, что сама скала не рассыпалась, что озеро не ушло под землю, что сохранился овальный контур его берега.

Ликование было сдержанным. Мама обняла Артёма. Потом, помедлив, обняла и Солонго. Монголка явно не ожидала этого и ласку приняла неуклюже, даже смутилась. Все слишком устали, чтобы полноценно отпраздновать находку. К тому же вчера съели последние кусочки мяса и целый день питались ягодами, грибами, корнями рогоза.

– Что теперь? – Папа, заложив руки за спину, расхаживал по берегу озера, которое беглецы для себя назвали озером Корчагина.

– То есть как? – Мама пальцами расчёсывала слежавшиеся волосы.

Расчёски у неё не было с тех пор, как беглецы вырвались из лагеря Нагибиных.

– Что теперь?! – настойчиво повторил папа. – Вот она, примета. Мы её нашли. И? Где тут золото, где тут великое геологическое открытие? Для чего мы сюда притащились?!

Экспедиция действительно зашла в тупик. Последняя примета была найдена, но никаких следов человека поблизости не обнаружилось. Только дикая тайга, только заросшие стлаником сопки и поднимавшаяся над озером скальная круча.

– Неужели это всё – какая-то ошибка? Предсмертная шутка твоего отца? Он ради смеха отправил нас в самые дебри Восточного Саяна? – Папа бросил гладкий камешек в озеро. Тот, подпрыгнув по воде три раза, звонко булькнул и ушёл на хорошо просматривавшееся дно. – Ради расчудесного вида, будь он проклят!

Ответить ему никто не смог.