– Мы в ловушке, – охнув, повторила мама.

Беглецы оказались на хабаркé, выставленном солнцу в межень, но в паводки часто погружавшемся в воду. Это объясняло отсутствие высоких деревьев и большое количество плавуна – стволы, упавшие в реку выше по течению, застревали здесь, на островке, вытянутом вдоль речных берегов. Сейчас, летом, он едва ли весь спрячется под водой; взлобье 27, на котором очутились беглецы, покроется множеством мелких проток, но останется на поверхности. Тут можно развести костёр, построить небольшой шалаш, чтобы укрыться от ливней, ждать, пока сойдёт непогода, а с ней угомонится река, но это будет означать одно – сидеть на виду у преследователей.

– Куда же ты смотрел! – в отчаянии крикнул папа. – Куда?! Неужели не видел?!

– Не видел.

– Что же нам делать? – едва не плача, спросила мама.

Вернулась Солонго.

– Остров длинный. Дальним концом почти достаёт до другого берега, – отчиталась монголка.

Приглядевшись, Артём увидел, что она дрожит. Со злостью посмотрел на Джамбула, заставившего дочь бегать по бурелому после всего, что ей пришлось пережить.

– Выйти на берег можно? – спросил монгол.

– Можно. Там почти такой же брод. – Солонго кивнула. Помолчав, добавила: – Но река прибывает.

Джамбул, подбоченившись, стоял в полный рост. Хмуро поглядывал на лежавших рядом беглецов.

«Неужели он нас бросит? – подумал Артём. – А что… Это было бы логично. Мы для него обуза».

– Уходите, – шепнул Артём, когда Солонго оказалась рядом.

– Куда? – удивилась монголка.

– Спасайте себя. Вместе мы погибнем.

– А ты? Ты пойдёшь с нами?

– Я не оставлю родителей.

– Вот и мы их не оставим.

Артём заметил, до чего внимательно на них смотрит Джамбул.

– Что же нам делать? – повторила свой вопрос мама.

– Куда вы пойдёте дальше? – Джамбул по-прежнему смотрел на Артёма.

– Что значит дальше? – не понял папа.

– После того как мы оторвёмся от Нагибиных.

– Ты бы придумал, как нам сбежать из ловушки, а потом уже…

– Куда вы пойдёте дальше? – Монгол говорил тихо, но твёрдо, почти жёстко.

Артём не переставал удивляться переменам в его поведении и голосе. Джамбул сейчас не был похож на того тихого проводника, каким он предстал в дедушкином доме.

– Пойдём по следу Виктора Каюмовича, – помедлив, ответил папа.

– О нет… Какой кошмар… – отозвалась мама. – Тебе всё мало?

– И ты, Джамбул, нам в этом поможешь. В память о старике Корчагине.

– Твоя настойчивость поражает.

– Они сделали выбор, – произнесла Солонго, встав перед отцом и загородив от него Артёма.

Джамбул и Солонго заспорили на своём грубовато-певучем языке. Джамбул говорил тихо, отрывисто. Дочь отвечала громко и долго. Артём не представлял, о чём они говорят, но чувствовал, что сейчас решается что-то важное. Важное для всех собравшихся здесь людей. Но что? Если бы только уцелел дедушкин дневник, если бы можно было прочитать, что же на самом деле случилось между ними – между Джамбулом и Виктором Каюмовичем! Почему дедушка не захотел брать монгола в повторную экспедицию? Почему не доверил ему последние приметы и оставил ждать у реки? Артём тихо простонал. У него начинала болеть голова.

– Ну? – недовольно спросил папа.

– Хорошо, – Джамбул кивнул дочери. – Они сделали свой выбор. Ты сделала свой. Но ты знаешь, чем это закончится.

– Этого не знает никто.

Последние слова прозвучали по-русски. Артём подумал, что они предназначались ему. Это было предостережение. Последний призыв одуматься.

– О чём ты?

– Уходите на тот берег, – сказал Джамбул.

– О нет… – вновь простонала мама.

– Уходите сейчас. Пока ещё можно пересечь реку. А мы тут разведём костры.

– Костры?

– Нагибины точно выставили дозор, – объяснил Джамбул. – При свете молний они могли нас увидеть.

– А ты говорил, никто не увидит, всё будет хорошо, тайком убежим… – проворчал папа.

– Если разведём костры, дозорные заметят. Нагибины подумают, что мы перешли через реку, почувствовали себя в безопасности или просто упали без сил.

– И развели костры, чтобы согреться. – Артём понял задумку монгола.

– У них-то остались палатки, – отозвался Тюрин.

– И спальники, и котелки, и еда… – добавила мама.

– Нагибины знают, что утром река будет полной. Если ливни затянутся, всю пойму затопит, – продолжил Джамбул. – Тогда её не перейти, не переплыть. Они захотят рискнуть. Бросятся на переправу. Окинские лошади маленькие, но справятся. Рек они не боятся. Нагибины придут по нашему следу.

– И сами окажутся в ловушке, – кивнул Артём.

– Да, если повезёт.

– Зачем весь этот цирк? – поморщился папа.

– Если заманить их на остров, они тут просидят не меньше двух дней. Вода ещё долго не сойдёт. А если они останутся на своём берегу, завтра найдут другую переправу. Перебросят мост через скальные щёки 28 ниже по течению или отыщут широкий разлив, где даже в паводок слабое течение.

– Ох, не нравится мне это, – прошептала мама.

– Уходите. Сол покажет путь.

– Идём, Артём, – позвал папа.

– Артём поможет мне с кострами. Один я не успею.

Слова Джамбула удивили всех, кроме Солонго.

Папа согласился, решив, что с гигантом-монголом его сыну всё равно безопаснее.

Артём молча принял свою участь. Опасался, что в такую погоду развести большой костёр сложно, но Джамбул брался за худые сосенки – из тех, что посвежее и не успели обкататься водой, – разрубал их единственным топором на поленца, затем рубил на чурки. Внутри древесина оказывалась сухой. Через полчаса Джамбулу и Артёму удалось сложить метровое костровище. Они бережно раздували костёр, подкладывали сухие щепки, и вскоре огонь замерцал так, что Нагибины углядели бы его с любой возвышенности, – поблизости не нашлось ни скал, ни деревьев, способных укрыть пламя.

– Уходим? – заторопился Артём.

– Рано.

– А чего ждать?

– Поддержим костёр. Чтобы уж наверняка.

– Хорошо.

Артём по-своему обрадовался задержке. Сел возле огня и подставил ему окоченевшие руки и ноги.

Вернулась Солонго. Сказала, что все перебрались на другой берег.

Артём с удивлением почувствовал, что ему уютно с этими странными людьми. Рядом со спокойным, уверенным в своих действиях монголом. Бок о бок с его смелой и по-звериному ловкой дочерью. Они сидели без слов, не поторапливая себя в ожидании. Папа давно бы начал о чём-то говорить, мама стала бы причитать, обещая Артёму скорую простуду. Профессор, конечно, задумал бы умничать, рассказывая очередную байку. Артём впервые встретил людей, с которыми приятно молчать.

Гроза уходила за горы, потом возвращалась и продолжала выплясывать над чёрным куполом долины. Тучи загустели, и молнии сейчас были неразличимы. Вспыхивая, они освещали бледно-мраморным заревом всё небо, в одно мгновение успевали моргнуть три, четыре, а то и восемь раз. Глаз едва улавливал их мерцание. Постепенно гром отдалился, зарницы погасли. Гроза затянулась монотонным колючим ливнем.

– Тебе страшно? – неожиданно спросил Джамбул.

– Да, – признался Артём. – Но дедушка говорил, нужно сражаться до последних сил, до полного изнеможения и быть готовым принять любой исход. Любой, кроме смерти.

– Интересно. Ты боишься умереть?

– Не знаю. Не думал об этом.

– И любишь своих родителей?

Если бы монгол задал этот вопрос ещё день назад, Артём пожал бы плечами и не стал бы ничего говорить, а сейчас ему отчего-то показалось важным ответить – честно, без утайки. Артём не понимал, откуда взялось это чувство.

– Люблю. У нас не всё так просто. Папа – он… Не знаю… Дедушка говорил, что жизнь терпит противоречия. Можно любить кого-то и сторониться одновременно.

– У тебя был мудрый дед, – кивнул Джамбул.

– Не все узлы нужно развязывать, – продолжил Артём. – А то всю жизнь только и будешь возиться с узлами. Как те друзья Баира – с оленьими рогами.

– Это тоже сказал Виктор Каюмович?

– Да. Ну, без рогов, конечно.

– А ты?

– Я сказал, что не понимаю. Что, наверное, пойму, когда подрасту. Мама мне всегда так говорит.

– А дедушка?

– Дедушка сказал, что это глупости. Что я и так всё понимаю, только по-своему. А когда подрасту, это уже буду не я. Это уже будет кто-то другой. А зачем сейчас думать о проблемах другого человека – того, кем я стану? Нужно думать о своих проблемах. Они мне ближе.

Солонго, притаившись, смотрела на Артёма. Её глаза наполнялись тяжёлой синевой. Чёрная косичка змеиным кольцом пряталась в капюшоне мокрого балахона. В карминовых отсветах костра округлое лицо монголки казалось неестественно красивым, будто отлитым из пластика. Узкие полосы губ, сжатые в полуулыбке. Тонкие пальцы, которыми она поправляла выбившиеся на лоб прядки. По-звериному уютная, нежная Солонго. Артём вспомнил, как она прижималась к нему в спальнике – в ту ночь, когда они только задумали побег, – и ему стало просторно, словно он шагнул из душной городской квартиры в предрассветную тайгу.

– Наверное, так же и со смертью. Живу сейчас я. А умирать будет кто-то другой.

– Значит, и бояться нечего?

– Наверное. Послушайте… – Артём помедлил. – Зачем вам статуэтка?

– Эта? – Джамбул достал из-за пазухи нефритового кубулгата.

– Она моя.

– Твоя?

– Да. Осталась мне от дедушки. На память.

– Ты прав. Она твоя.

Артём взял протянутого ему кубулгата. Хотел спросить, что в нём особенного, что означают узоры на его голове и лапах, но при очередной вспышке зарева вскочил – на переправе чёрными изваяниями стояли всадники.

Нагибины!

– Бежим!

Река с другой стороны островка поднялась так высоко, что самостоятельно ни Артём, ни Солонго через неё не перебрались бы. Может, и монгола, несмотря на его силу, смыло бы течением, но Артём и Солонго забрались ему на плечи, сели вполоборота, обнялись и так сделали Джамбула ещё тяжелее. Опираясь на шест из тонкой сосенки, выставляя его против течения, Джамбул добрался до берега и повалился на колени. Солонго и Артём кубарем покатились по лужам. Смеясь, побежали к сидевшим неподалёку родителям Артёма и Тюрину.

Два зверёныша – взъерошенные, мокрые, шальные, – они, забыв усталость, в порыве озорства принялись бегать друг за другом, саля в плечо, толкаясь, со смехом перебрасываясь комками грязи. Артём норовил поймать Солонго, покрепче обхватить её, прижать к себе, чтобы вновь ощутить близость её худого тела, но монголка всякий раз увёртывалась, раззадоривала Артёма, кривляясь и показывая ему язык. Артём запыхался и должен был присесть. Только сейчас заметил, с каким удивлением на него смотрят родители. Им такие забавы казались здесь неуместными. Танцевать на краю пропасти. Веселиться у порога смерти.

Монгол едва уговорил беглецов спуститься по берегу на несколько километров, чтобы отыскать укрытие. Уставшие от преследования, они шли медленно, а когда Джамбул объявил ночёвку, вздохнули с облегчением.

Всюду был холод. Артём лежал на спине и чувствовал, как от земли к пояснице тянет ледяным сквозняком. Закладывал под себя руки, но это не помогало. По телу, будто по воде, расходилась мелкая рябь. Дрожали руки, ноги, живот. Всё сошлось в единую, не прекращающуюся даже во сне дрожь. Артём и не знал, что может так долго и мелко дрожать.

Ночью ветер выкручивал дождь, как пачку тонких, разрезанных на полосы простыней. Сёк наискось, ударял то сверху, то сбоку. Полыхнула зарница, и опять вернулся гром. Горы вокруг осыпáлись скальными обломками. Они гулко скрежетали под небом, до низины докатывались уже медленными глухими отзвуками. Невпопад хлестали матовые вспышки. В затишье после грома вызревало шипение дождя. Казалось, что река вышла из берегов и подмывает стоянку.

Артём и не заметил, как подполз к маме, прижался к ней. Теперь и к нему кто-то прильнул сзади. Так было теплее. Падая в промозглый сон и выныривая из него, Артём увидел, как от валуна, возле которого они остановились, протянулся навес из переплетённых тальником сосенок, как рядом появился костёр из брёвен. Об этом позаботился Джамбул. Монгол и сам улёгся на землю. Тело успокоилось и больше не дрожало. Артём окончательно погрузился в вязкую трясину сна.

Ему снилось, что он идёт по коридору поликлиники. Коридор был школьным, но Артём отчего-то знал, что находится именно в поликлинике. На скамейках в ожидании своей очереди сидели дедушка, братья Нагибины, Фёдор Кузьмич, погонщик Баир, Солонго и другие люди, чьих лиц он не успел разобрать. У Артёма из живота текла кровь. Он зажимал рану ладонями. Никто этого не замечал. Артём стонал, просил о помощи. Ему в ответ смеялись, рассказывали что-то о весёлых тарбаганах. Громче всех смеялся Слава Нагибин. Артём умирал, а всем казалось, что он просто кривляется. Под ногами вытягивались нити крови – упругие, будто разбухшие.

«Смерть – худшее из того, что может с тобой приключиться», – улыбаясь, говорил ему дедушка. И Артём боялся умереть. Сильнее сдавливал рану на животе, заходил то в один кабинет, то в другой. Не находил врачей. Везде сидели пациенты. Плакали, смеялись. На Артёма никто не смотрел. В животе что-то начало ворочаться, закручиваться. По рукам обильнее потекла кровь. От живота по всему телу разошлась пульсация. Сдавило голову. Наконец открылась дверь. Из неё вышли люди в белых халатах. О чём-то беззвучно переговариваясь, они скользнули мимо Артёма. Он хотел им крикнуть, но не сумел. Призывно поднял руки. Из живота хлынул тёплый мрак. Чувства пропали. Осталось только зрение. Артём увидел, как, изогнувшись, упал – без тяжести. Ударился головой о лавку – боли не почувствовал. Увидел, как вокруг забегали пациенты. Люди в белых халатах ринулись к нему, стали трогать его, о чём-то спрашивать. Артёма уже не было. Ему сделалось спокойно. Ни боли, ни страха. Осталось только зрение. Пространство вокруг заполнилось глубоким электрическим дребезжанием. Люди в халатах суетились, кричали – это было видно по их искажённым ртам. Теперь тело Артёма – их проблема. Нужно его уносить. Отмывать пол от крови. Как мерзко… Электрическое дребезжание усилилось. В нём вибрировало всё сущее. Артём проснулся и сразу ощутил запах зажаренного мяса.

– Ну ты даёшь! – хохотнул папа. – Так дёргался, я уж думал тебя связать, а то убежишь к речке!

– Вот, – мама протянула Артёму горячую полоску приготовленной на костре зайчатины. – Без соли, без приправ, но вкусно.

– Откуда это?

Мама показала на Джамбула. Монгол держал в руках кусок сырого мяса: совал его краешком в огонь, держал, чудом не обжигая пальцы, затем прикусывал поджаренную кромку, лихо срезал её лезвием топора и старательно пережёвывал, прежде чем вновь сунуть сырое мясо в огонь. Выглядело это одновременно нелепо и ужасающе. В такой манере угадывалось что-то дикое, почти звериное. Наверное, так ели первобытные люди.

– Хотя у них, конечно, не было топоров.

– Ты о чём? – удивился папа.

Артём смутился, не сразу сообразив, что про топоры сказал вслух.

Небо высветилось, но по-прежнему шёл дождь. Речную долину затянул лёгкий туман. Беглецы сидели перед костром, завтракали подстреленными монголом зайцами.

– Когда он успел? – прошептал Артём.

– Не знаю, – пожала плечами мама.

Джамбул догадался, что разговор идёт об охоте, и кивнул, призывая Артёма не отвлекаться от еды.

– Ешь. Силы понадобятся. Идти далеко.

Артём с родителями и Солонго ели спокойно, отрезая от мяса по кусочку и жаря его на палочке. И только профессор Тюрин норовил зажарить зайца целиком, обжигался кипящим жиром, шикал, но жадно вгрызался в ещё сыроватую мякоть. Если Джамбул повадкой напоминал медведя, то профессор – шакала, а может, и красного волка, встречу с которым он обещал в начале экспедиции.

– Сюда бы гончака, – промолвил папа. – Сходили бы потрогать фазанов.

– Тут не бывает фазанов, – отозвался Тюрин, рукавом рубашки размазывая жир по щекам.

– Ну тогда филинов.

– Филинов тоже нет.

– Да что ты докопался! Кто-то же здесь водится?!

– Куропатки, глухари, рябчики, – ответил профессор.

– Ну, значит, глухарей.

– Ты хоть отличишь глухаря от фазана? – усмехнулась мама.

– На вкус?

– На цвет!

Все рассмеялись. Настроение после вчерашней круговерти улучшилось.

– А ещё тут должен встречаться чёрный козёл. Та ещё громадина, – добавил профессор, с сожалением осматривая свои перепачканные ботинки. – Но охотиться на него сложно. Только патроны сгадишь.

– Да, с зайцем проще. – Папа, покончив с мясом, теперь жадно облизывал пальцы. – Его можно и самотопом поднять, никакой собаки не надо. Главное, целиться хорошо.

Мама, не сдержавшись, рассмеялась.

– Ты чего? – удивился папа.

– Охотнички сидят тут, болтают. А сами и стрелять-то толком не умеют.

– Во-первых, умеют. Во-вторых, в охоте разбираются. Не знаю, как Мишаня, а я с отцом на тяге вальдшнепов стрелял.

– Помню-помню. Стрелять стрелял, а домой вместо птицы принёс статью.

– Это уже детали.

– Так сказать, придирки, – уточнил Тюрин.

– И статья хорошая получилась.

– Главное, что сытная, – мама опять рассмеялась.

– Где Нагибины? – коротко спросил Артём.

Его вопрос сразу сбил общую весёлость.

– Сидят на острове, – ответила мама.

– Двое, – уточнила Солонго.

Артём понял, что монголка опять ходила в разведку.

– Один – Слава, другой – Чагдар.

– Остальные?

– Не знаю. Не видела.

– Может, утонули?

– Вряд ли, – вздохнул папа. – Такое не тонет.

– Это точно, – кивнула мама.

– Сутки у нас есть, – заметил Джамбул. – Достаточно, чтобы оторваться и запутать следы. Если повезёт, двое суток.

После завтрака вышли в путь. Идти, несмотря на боль в ногах, было приятно. Всех ободрило то, что Нагибины попались в ловушку. Папа сказал, что непременно опишет ловушку в статье. Помолчав, посетовал, что под рукой нет ни видеокамеры, ни фотоаппарата, и покосился на Артёма.

До полудня шли по руслу реки, а к вечеру стали подниматься на перевал, который тут был единственным доступным выходом из долины. Все понимали, что искать приметы будет сложно, но пока что не хотели это обсуждать. О том, чтобы повернуть назад в надежде выбраться на знакомую тропу и постепенно выйти к Шаснуру, никто не заговаривал.

На ночь остановились в лесистом распадке. Джамбулу удалось подстрелить дикого кабана. Грохот выстрела далеко разлетелся по долине, но его эхо разорвалось на множество глухих отзвуков, разнеслось по всем направлениям, перепуталось, искажённым вернулось назад и затихло где-то в вышине.

Наутро погода стояла туманная. Солнце поднялось маслянистое, крепкое. О недавнем ливне напоминали только разбухшая река и располневшие пошворы 29 в низине.

Экспедиция, теперь состоявшая из шести человек, выдвинулась к седловине 30 перевала и вскоре поднялась в низко висящее облако – светлое, лёгкое, совсем не похожее на туман в тарбаганьем городке. Вверх по подъёму просматривались метров десять-пятнадцать. Остальное пространство затянуло дымкой. Иногда сверху проглядывал уступ. Казалось, что он и есть желанная седловина, но, забравшись на него, беглецы быстро понимали, что это лишь очередная гигантская ступень горной лестницы. До вершин было далеко.

Тихо. Ни ветра, ни живности. Всё меньше травы. Твёрдая земля и камни.

Когда подъём становился слишком крутым, Джамбул вёл экспедицию серпантином. Следом за проводником шли Артём с папой и мама с Тюриным. Сзади их подгоняла Солонго.

Когда вышли из облака, слева проглянула высвеченная солнцем гора. Стало жарко. Артём снял куртку, но уже через несколько минут вновь надел – почувствовал, как мёрзнет влажная спина. Его оглушали собственные шаги. Разговаривать на подъёме было сложно. Приходилось всё важное говорить в конце фразы. Поначалу папа или Джамбул слышали сам факт того, что Артём говорит, останавливались, прислушивались и как раз узнавали, что он хотел сказать. Если же Артём начинал фразу с главного, то приходилось повторять. Поднимаясь на перевал, он выводил для себя идеальную формулу разговора в таких условиях, и это отвлекало его от усталости.

Вскарабкались на очередной уступ. Теперь река виднелась далеко внизу, тоненькая, спокойная. Не верилось, что она могла стать для кого-то непреодолимым препятствием. Остров вовсе пропал, его давно загородили скалы. Вокруг клубился туман, однако он не мешал, сторонился беглецов. Подул холодный ветер, пришлось застегнуть молнию до подбородка.

Седловина лежала близко, но теперь путь засы´пало камнями. Даже самый крепкий валун пошатывался под Артёмом, и он шагал насторожённо, боясь упасть. Гора слева играла в прятки. То скрывалась в облаке, то выглядывала. Ветер задувал в лицо. Ноги проваливались в мелкую гальку. Артём будто шёл по размолотой в крошку пемзе. Часто останавливался перевести дух. На зубах скрипел песок.

Оглянувшись, Артём увидел, что родители и профессор отстали. Они теперь сидели, отдыхали. Солонго стояла рядом с ними, не отходила ни на шаг. Артём не хотел их ждать. Зашагал вверх, вслед за монголом.

Приятно было почувствовать силу, выносливость собственного тела. «Весь мир принадлежит мне: от снежной вершины Эвереста до тёмных глубин Марианской впадины». Счастливый, Артём прикрыл глаза и увидел земной шар, весь раскрашенный яркими цветами. На нём не нашлось ни серых, ни чёрных пятен. Даже Сирия с Угандой посветлели до жёлтых оттенков. «Настоящее счастье – это когда твой мир тебе принадлежит», – подумал Артём и смутился, не зная, услышал ли это от дедушки или сформулировал сам.

Наконец поднялись на седловину. Не меньше часа ждали отставших. Потом ещё полчаса отдыхали с ними.

– Нужно идти, – промолвил Джамбул. – Опять вниз, только теперь на другую сторону горы.

Остальные покорно кивнули. Даже взмыленный, раскрасневшийся Тюрин не взялся спорить и выпрашивать дополнительные минуты привала.

Спуск был долгим. Иногда приходилось передвигаться ползком. Артём с опаской наступал на осыпáвшиеся глыбы. Они шатались, ломались. А по мелкой гальке шагать было приятно. Артём скользил через неё, как через песок, спускался быстро и шумно.

Ветер холодил шею. Артём набросил капюшон, но ветер всё равно задувал в него, гудел так, будто рядом работала лесопилка или заводили трактор.

Артём обнаружил, что у него отекли кисти рук. Распухли пальцы.

– Это от высоты, – сказала мама, теперь не отстававшая от сына.

Спуск закончился задолго до заката. Экспедиция оказалась на краю очередной долины – просторной, лишь с двух сторон отграниченной высокими горами, а в остальном стеснённой лишь лысыми макушками гольцов.

– Смотри! – Мама схватила папу за руку.

– Что там?

– Да смотри, – она указала куда-то вперёд, в сторону одной из гор. – Ну конечно, ты же не видел! – Она поспешно достала из кармана целлофановый свёрток, в котором прятала рисунки.

Артём уже понял, что именно привлекло внимание мамы. Гора с двумя волнистыми вершинами, глубокой, будто клином выбитой седловиной и заросшее лесом плато. Перед горой, словно ступени, выточенные для атлантов, спускались уступы скал. Пятая примета Дёмина.

– Значит… – не веря рисунку, проговорил папа.

– Ну конечно! – Мама, забыв об усталости, подпрыгнула и хлопнула в ладоши. – Мы обошли сразу две приметы и вышли напрямик к пятой.

– Но как такое возможно…

– Странно… – прошептал Тюрин. – Какое совпадение.

– Да что вы все нахмурились-то! – обиделась мама.

– Значит, до тайны Корчагина осталась какая-то одна вшивая примета? – оживился папа.

– Ну конечно! Мы уже близко!

– Ничего удивительного, – заключил профессор. – Перевал, по которому мы шли, – единственный в той долине. Дёмин, как и мы, выбрал оптимальный путь.

– Значит, и Нагибины выберут его.

– Это да…

Радость от неожиданной близости последней, шестой приметы, а затем и страх перед преследователями отвлекли всех от старых сомнений. И только Артём с подозрением покосился на Джамбула. Увидел, что монгол ничуть не удивлён тем, что они так быстро выбрались именно сюда, на площадку, откуда открылся зарисованный Дёминым вид.