К вечеру лагерь окунулся в облако гнуса. Только что все безмятежно сидели у костров, а тут принялись самозабвенно хлестать себя по щекам. Таёжный комар не чета городскому, с ходу впивался в кожу и начинал жадно, до остервенения напористо пить кровь. Казалось, он только присел, не прошло и двух секунд, а, прихлопнув его, Артём с удивлением обнаруживал красное пятно – одним хлопком убивал до семи комаров.

Больше всех страдал Джамбул, ведь ему связали руки. Мама кормила монгола с ложки, но вскоре появилась мошкá и члены экспедиции, не потушив костры, не доев кашу с мясом кабарги, разбежались по палаткам.

Гнус успел залететь следом. Артём с мамой настойчиво давили его, размазывали по тряпичным стенкам. Легли в спальники и ещё долго расчёсывали места укусов. Артём с завистью поглядывал на Чагдара. Охотник преспокойно сидел у выхода в тамбур. Его толстая, загрубевшая на ветру кожа давно стала бронёй, которую не могла прокусить даже оголодавшая мошкá.

Затаившись, Артём различил гул. Тихий гул проводов. Шелест воды под напором в трубах. Далёкое скворчание тысячи сковородок. Это рокотало облако гнуса. Оно заполонило лагерь до отказа и теперь бесновалось, упустив добычу, не зная, как к ней пробраться.

Из соседней палатки прибежал Слава. В эту ночь ему поручили сменить в карауле Чагдара. Спали беспокойно. Мама трогала Артёма за плечо, будто опасалась, что он исчез, бросил её одну. Ей так и не удалось переговорить с папой. Оставалось во всём положиться на Джамбула.

В этот раз Артём лёг спать в одежде и ботинках. В первый день плена нож у него отобрали, но сегодня за ужином Фёдор Кузьмич захотел подтвердить взаимное доверие и вернул нож Артёму – единственному из всех пленников позволил носить оружие. Даже Юра не попытался оспорить снисхождение своего отца. Нагибины рассудили, что Артём, пусть вооружённый, опасности не представляет. Поглаживая ножны, он надеялся со временем доказать им обратное.

Начался дождь. Артём подозревал, что непогода отпугнёт гнус, но гул не прекратился. Вскоре Артём догадался, что это гудят комары, набившиеся под внешний тент. Остальные, конечно, улетели. Артём по-прежнему ждал сигнала от Солонго.

Слава, в отличие от Чагдара, спокойно сидеть не мог. Он укладывался на спальник, ворочался, наконец снова садился, подносил светильник к лицу мамы и долго смотрел на неё, что-то пришёптывал. Мама вздрагивала от такого внимания, но притворялась спящей.

Артём уже задремал, когда кто-то больно ткнул его в бок. Слава сидел с прикрытыми глазами, чуть покачивался. Мама спала. «Который час?» Никаких сомнений: Артёма через стенку палатки ткнула Солонго. Это был сигнал.

– Хочу в туалет, – громко сказал Артём.

– Что? – Слава всполошился и схватил ружьё.

– Мне надо в туалет.

– Да что такое? – Слава, потягиваясь, весь скривился, захрустел суставами. – Спи давай. Ночь на дворе!

– Мне надо в туалет! – ещё громче, с отчаянием заявил Артём.

– Да что ты заладил! – Слава выругался, потом тихо рассмеялся. – Ладно, не хватало ещё, чтоб наш проводник обделался.

На улице моросило. Слава растолкал спавшего под тентом Чагдара, отправил его сторожить маму. Тот нехотя подчинился.

– Только без шуток. Вон кусты. Идём.

Артём, пряча под куртку фотоаппарат, быстро зашагал вперёд.

Два костра хорошо освещали лагерь. Возле одного только что лежал Чагдар. Возле другого сейчас спал Юра Нагибин. Все четыре палатки были на виду. В дальней спал Фёдор Кузьмич. В самой маленькой, двухместной палатке храпел Тюрин. Его никто не сторожил. Лошади, привязанные к деревьям, прятались выше по пригорку, отсюда едва удавалось различить их силуэты. Там ночевал следопыт Очир; его костёр отчего-то погас.

Всё спокойно.

Артём на мгновение усомнился и в своём плане, и в том, что его разбудила именно Солонго. В конце концов, это мог быть только сон, а значит, своей неловкой попыткой он всё испортит. Да и что сделает четырнадцатилетний школьник против взрослых охотников?

Артём в нерешительности остановился за кустами.

– Ну, долго ты там? – зевнул Слава.

Артём вновь и вновь судорожно обдумывал своё положение. В голову лезли глупые мысли об уютной кровати в иркутской квартире. О школьных друзьях, о футбольных матчах во дворе. Как же они далеки и неправдоподобны!

– Да что ты возишься? – Слава толкнул Артёма в плечо.

Мысли прекратились.

Сняв с шеи фотоаппарат, Артём промолвил:

– Лови. – Размахнувшись, со всей силы швырнул его в прибрежные заросли карликовой берёзы.

– Ну ты дурак… – Слава оторопел. Потом, хохотнув, бросился за фотоаппаратом.

План пришёл в действие.

Артём кинулся к своей палатке, надеясь, что Солонго сдержит обещание и поможет сбежать остальным. Вытащил колышки с той стороны, где лежала мама. Одним из колышков ткнул её – сильнее, чем требовалось. Мама вскрикнула от неожиданности.

– Ты чего? – буркнул Чагдар и выдал своё точное положение.

От ёрника донёсся крик. Слава ещё не нашёл фотоаппарат, но сообразил, что его обманули. Понимал, что приметы важнее мальчишки, но додумался разбудить остальных – закричал во весь голос. И, наверное, вспомнил, что карта памяти хранилась отдельно.

Артём обежал вокруг палатки, вырвал дуги из креплений и обрушился на тент – в том месте, где услышал голос охотника. Хотел прыгнуть с ножом – ударить, проткнуть, вспороть, выпотрошить, – но не смог. Руки не послушались. Всё закрутилось, зашумело. Чагдар брыкнул – и Артём отлетел в сторону, но опять бросился на охотника. Тот с яростным сопением заметался и лишь запутался в ткани внутренней палатки. Мама пальцами разорвала зашитую вчера прореху в стенке, выбралась наружу.

Повторно закричал Слава, одновременно с ним завыл Чагдар. Грохнул выстрел. Юра, спавший у костра, вскочил. В палатке Фёдора Кузьмича загорелся свет. Это было последнее, что Артём увидел в лагере. Схватив маму за руку, он помчался к реке.

Солонго просила бежать на свет луны, но в предгрозовой темноте луна погасла. Артём и не думал об этом. Только бежал. Слышал, как колотится сердце, как горло рвётся от натужного дыхания. Боялся, что мама споткнётся и упадёт. Не знал, остановится ли, чтобы помочь ей. Ругал себя за сомнения. В голове разом проснулись все дремавшие мысли. Под шум побега и речной рокот они завопили на сотни глоток. Спорили, призывали убегать несмотря ни на что и помогать родителям издалека, как это делала Солонго. «Только бы самому оказаться в безопасности». Мысли кричали о предательстве, о слабоволии. Требовали остановиться и ножом встретить преследователей. Смутным эхом проносились голос дедушки, папины насмешки, ругань Юры. Наконец Артём споткнулся о корень, рухнул на землю и ударился лицом. Мама дёрнула его за руку, помогла встать. После падения гомон мыслей смолк. Не осталось ничего. Только бег в надежде спастись.

От лагеря донёсся очередной выстрел. Чей-то выкровавленный крик. Ещё один выстрел.

Выскочив из кустов, Артём с мамой чуть не влетели в пойменный зыбун 25. Увязнув по колено, заторопились назад. Испугались, что не найдут обход, но увидели галечную косу – побежали по ней.

Река была близко. Изрезанная гривами валунов, она безудержно грохотала.

Артём уже не понимал, гремят ли позади выстрелы или это в русле перекатываются камни. В какой-то момент подумал, что стреляют в него, и повалился ничком. Утянул за собой маму. Мама, упав на колени, тут же поднялась.

– Бежим!

Мама могла в отчаянии сесть на землю, закрыть лицо руками, заплакать и запричитать, что никуда не пойдёт, в последний момент повернуть к лагерю, сдаться Нагибиным – Артём ждал чего угодно, но только не этого твёрдого, настойчивого голоса.

– Бежим! – Артём постарался ответить так же решительно.

Вошли по щиколотку в реку и осторожно зашагали вперёд.

Шум реки поглотил все остальные звуки. Кажется, мама что-то говорила, но Артём её не слышал. Только чувствовал её руку в своей руке. Им повезло выйти на прибрежную отмель, а теперь предстояло идти настоящим бродом.

Переход через реку тянулся бесконечно долго. Артём удивлялся, как их с мамой не снесло течением. Почувствовав, что валуны опять сменились галькой, оживился.

Выбрались на берег. Бежать не смогли. Не хватило сил. Неспешно побрели.

Шум реки отдалился.

Идти приходилось на подъём, не разбирая направления.

«Бесполезно. У них лошади. У них следопыт. Они найдут нас. И тогда уже не будут церемониться».

Фёдора Кузьмича опять обманули. Теперь обманул Артём, лично. Не хотелось бы после этого встречаться с ним. Лучше уж броситься вниз с обрыва. Артём вздрогнул от таких мыслей.

Дедушка как-то сказал:

– Человек может говорить совершенно правильные вещи и всё же ошибаться. Так бывает. Слушаешь человека, понимаешь, что он говорит, признаёшь его аргументы, но не соглашаешься с ним. Потому что в чувствах больше правды, чем во всех аргументах вместе взятых. И это нормально. Кивни, согласись, но не бойся остаться при своём мнении, вопреки голосам вокруг.

Артём подумал, что так же получилось и с егерем. Фёдора Кузьмича трижды обманули: дедушка, папа, теперь сам Артём. Наверное, это дало ему право обманывать в ответ и отчасти мириться со злобой своих сыновей, но Артём чувствовал, что больше всех тут виноват именно Фёдор Кузьмич. Объяснить это не мог, да и не хотел.

Мама и Артём терзались, не зная, что происходит в покинутом ими лагере. Остановились под скальным останцóм. Упали на землю. Теперь нужно было ждать. Слушать, не прозвучит ли поблизости голос папы или Джамбула.

– Ждите здесь, – прошептал кто-то за спиной.

Невидимая в ночи, Солонго отделилась от останца, будто сама только что была камнем. Артём не успел ни о чём спросить – монголка исчезла.

Повторились долгие минуты ожидания.

Наконец послышались шорохи, голоса.

К останцу вышел Джамбул. Затем – папа. Мама бросилась обнимать его.

– Где Сол? – спросил у Джамбула Артём.

– Отдыхаем, потом идём, – ответил монгол.

– Где Баир?

Папа, присев на землю, сняв и отжав мокрую штормовку, коротко рассказал о том, что случилось.

По его словам, Солонго знала, что егерь отошлёт следопыта в горы искать следующую примету, поэтому не торопилась. Очир ушёл далеко за полночь, рассчитывая к рассвету подняться на одну из скал. Позволив ему ускакать как можно дальше, Сол разбудила Артёма. Видела, что в палатке горит свет, но понадеялась, что Артём сам справится с побегом. Всем помочь она бы не сумела. Затем подала сигнал отцу – дважды хрипло проухала горлицей.

– Я думал, наш Джамбул сошёл с ума, – улыбнулся папа. – Смотрит на меня таким безумным взглядом, глазами ворочает. Честно, я не понимал, чего он хочет.

Между тем Солонго подкралась к их палатке. Проделала уже знакомый фокус – тихо распорола стенку, но в этот раз не стала забираться внутрь, а только просунула нож отцу и сразу побежала к лошадям. Они стояли без присмотра. Нагибины решили, что ночью с ними ничего не случится. И ошиблись.

Монголка отвязала лошадей и напугала их – как в тот раз, когда заставила коня под Артёмом свечить. Лошади ломанулись в сторону от лагеря. В это самое время Артём устроил свалку с Чагдаром.

Когда в лагере поднялась паника, выбежавший из палатки Тензин не знал, что делать, куда бросаться. С одной стороны шумели убегавшие лошади, с другой орал запутавшийся в палатке Чагдар, с третьей, из кустов, о чём-то кричал Слава. Юра Нагибин тоже растерялся. Если бы не егерь, они бы ещё долго стояли на месте. Фёдор Кузьмич сразу скомандовал сыну бежать за лошадьми, а Тензину – возвращаться к пленникам. Сам егерь поспешил к палатке Артёма.

Джамбул и папа разрéзали верёвки, передали нож Баиру и выскользнули наружу. Ждали, что он полезет следом, но погонщик медлил. Монгол насильно поволок папу прочь от лагеря.

– Джамбул меня практически нёс, – нервно посмеивался папа. – От такого гиганта не уйдёшь. Потом я и сам понял, что к чему.

Баир погасил светильник и затаился с ножом. Надеялся, что в палатку придёт Юра. Но пришёл Тензин. Что там было дальше, папа не знал. Слышал только вопль охотника.

– Похоже, Баир не промахнулся. А потом раздались выстрелы… Думаю, он остался там навсегда.

– А где же профессор? – неожиданно спросил Артём.

Про Тюрина успели забыть. Папа и Джамбул переглянулись. Монгол, не говоря ни слова, поднялся. Вгляделся в темноту, будто мог там что-то различить, а в следующее мгновение исчез – несмотря на внушительные размеры, проделал это совсем как дочь, умевшая растворяться в ночном мраке.

——

Тюрин крепко спал, когда Солонго ткнула его в ногу и куда-то убежала. Профессор, зевнув, повернулся на другой бок и захрапел с удвоенной силой. Монголке пришлось навестить его повторно. Тюрина не могли разбудить ни тычки, ни щипки, ни даже пощёчины. Наконец Солонго зажала ему нос и рот ладонями. Со сдавленным криком он проснулся. Увидев монголку, испугался и схватил жилетку, будто Солонго только и помышляла её украсть.

В лагере уже поднялась паника, когда Тюрин сообразил, что нужно бежать. Предпочёл бы лечь обратно в спальник, но заподозрил, что приметы ушли из лагеря вместе с непоседливым мальчишкой.

– Вот ведь не спится кому-то, – проворчал он и направился к реке вслед за Солонго.

Тюрин успел надеть лишь ботинки, бежал в разношенных кальсонах, то и дело цепляясь штрипками за корни. К майке прижимал жилетку и штаны. Профессор был растерянный, заспанный. Это и спасло его, когда он столкнулся с егерем. Фёдор Кузьмич даже не посмотрел на Тюрина – пошёл напрямик к палатке, где барахтался Чагдар.

Тюрин заплутал в кустах и чуть не вернулся назад, к лагерю. Он бы так и не нашёл берега, но в последний момент его схватил за шиворот Джамбул.

– Я ничего не знаю! – завопил профессор, повиснув на руках монгола.

Джамбул отвёл его к реке, помог перебраться на другой берег, а потом оставил в покое, рассчитывая, что дальше Тюрин пойдёт самостоятельно. Но тот опять заблудился. Когда монгол спустился за ним, профессор уже оделся и теперь проверял кармашки жилетки. Джамбулу пришлось опять схватить его за шиворот и вести вверх по склону.

Все тепло поприветствовали Тюрина. Мама даже обняла его. Профессор в ответ проворчал что-то о бессмысленном побеге, о том, что вместе искать приметы Дёмина было бы сподручнее, и принялся, хмурясь, выворачивать кармашки – выбрасывал из них всё безнадёжно промокшее: блокнотики, бумажные салфетки, какие-то брошюрки, пакетики с чаем, упаковку бульонных кубиков. Хотел даже выложить кожаный футляр с губкой, баллончиком и щёткой для обуви, но, подумав, хорошенько отряхнул его, обтёр и положил на место.

К рассвету тучи рассеялись. По небу растянулись светло-розовые бреши.

Появилась Солонго. Она принесла два ружья, коробку с патронами и топор. Спрашивать, как ей удалось выкрасть их из лагеря, не было времени. Джамбула ловкость дочери не удивила.

– Я-то думал, ты нам и лошадей раздобудешь, – улыбнулся папа.

Монголка даже не посмотрела на него. Нужно было выдвигаться в путь. Все понимали, что погони не миновать.

– Мне просто интересно: где ты этому научилась? – не отставал папа.

Солонго опять не ответила. О чём-то тихо переговорила с отцом, показала ему в сторону ближних скал и заторопилась назад.

– Ты куда? – удивилась мама.

– Идём дальше, – спокойно сказал Джамбул.

Артём на ходу всматривался в скалы, которые привлекли монголку. В рассветной мгле не заметил ничего интересного, а потом увидел, как один из камней вдруг развернулся и медленно удалился. Артём всё понял. Это был следопыт Очир.

– Дело дрянь, – прошептал Артём.

Долго шли на подъём. Потом свернули на обсыпанный камнями гребень. Спустились в узкий распадок и опять стали подниматься.

– Постой! – папа схватил Артёма за руку. – Где фотоаппарат?

– Я его выбросил.

– То есть как? – Папа остановился.

– Идём, – поторопил их Джамбул.

– Нужно было отвлечь Славу. Иначе мы бы не убежали.

– Ты хоть понимаешь, что натворил! – крикнул папа. – Как же приметы?!

– Нагибиным они не достанутся. Карта памяти у меня.

– А головным…

– Да, головным мозгом я подумал. – Артём отнял у папы руку.

– Зачем нам карта памяти без фотоаппарата?!

– Все приметы тут. – Мама показала свёрток с листками, который прятала под курткой. – И перестань кричать на сына. Он мне жизнь спас, а ты со своей статьёй.

– Марин, при чём тут статья…

– Это был наш план, – промолвил Артём. – Мама срисовала все приметы. Нагибины остались в дураках.

– Да, – кивнула мама. – Если бы ты был чуть более внимательным, обратил бы внимание, что я на удивление долго рисовала для них четвёртую примету.

Артём заметил, до чего пристально, почти злобно монгол посмотрел на рисунки в маминых руках. Злоба в его взгляде быстро сменилась безразличием.

– Нельзя останавливаться. – Джамбул зашагал вперёд.

Все последовали за ним.

– Ты молодец, – папа сдержанно потрепал Артёма по голове. – Что же сразу не сказал?

Артём пожал плечами.

– Ладно тебе, не дуйся. Ты правда молодец. Мы должны найти золото Дёмина. Ради твоего дедушки. Ради твоей мамы. Нельзя же после всего возвращаться с пустыми руками, так и не узнав, что там раскопал наш Корчагин. План хороший… Просто надо было предупредить. Ты спас приметы. Я спас записи Корчагина. Вот, – папа показал замотанные в пакет листки из дедушкиного сейфа. – Правда, дневник остался у Нагибиных, ну так в нём ничего важного.

Папа хотел сказать что-то ещё, но тут их нагнала Солонго. Она повела Джамбула по каменному хребту, остальные поторопились за ними.

Небо, по-прежнему затянутое облаками, всё же утратило чёрную тяжесть. Справа от хребта начинался спуск к реке, через которую этой ночью бежали пленники, а слева стыло настоящее море тумана. Его берег начинался у самых ног Артёма. Туман был молочно-белым и настолько густым, что не удавалось заглянуть в него даже на несколько шагов вперёд.

Солонго о чём-то спорила с отцом. Джамбул явно не соглашался с тем, что она говорила.

– О чём они? – спросил папа.

– Не знаю, – пожал плечами Тюрин.

– Ты ж у нас знаток монгольского!

– Они говорят не по-монгольски. – Профессор на ходу пощипывал щетину, пучками проросшую у него на подбородке.

– На бурятском, что ли?

– Нет, не на бурятском.

– На каком же?

– Не знаю, – как-то уж чересчур самодовольно покривился Тюрин. – Но это интересный язык. Красивый…

– Ну тебя, – папа махнул рукой и добавил, что профессор окончательно спятил.

Ветер донёс до беглецов обрывки слов и цокот копыт. Погоня уже прошла бродом. Значит, Нагибины поймали коней и взяли след.

– Туда! – неожиданно по-русски скомандовала Солонго, указав на туман.

Джамбул что-то строго сказал ей.

– Иначе нас схватят!

Когда цокот копыт и грубые окрики усилились, Джамбул кивнул:

– Идём.

Он первый вошёл в туман и сразу утонул в нём по щиколотку, затем – по колено, наконец скрылся целиком. По эту сторону хребта тоже начинался спуск. Остальные последовали за монголом. Старались идти поближе друг к другу, чтобы не потеряться.

Сумеречная мгла. Ни гор, ни утреннего солнца. Только влажный туман. Всё стало воздушным, лишённым граней и точек опоры. Вечная свобода, в которой нет жизни – ей тут не за что зацепиться. В таком мире невозможно даже пари´ть. Здесь можно лишь падать. «Но о падении скоро забудешь, ведь никогда не упадёшь, не разобьёшься. Навсегда зависнешь в тумане, сам станешь туманом, – подумал Артём. – Там, где нет граней, нет и человека. Такая марь пугает больше, чем замкнутый вид гор. Лучше видеть стены тюрьмы, в которую угодил, чем тонуть в мутной лживой свободе. Интересно, что бы дедушка сказал в ответ на такие мысли?»

Поначалу шли медленно. Привыкали ко мгле. Артём держался за полы папиной куртки, папа не выпускал маминой руки. Мама же шла за Джамбулом и Тюриным. Где пропадала Солонго, никто не знал. В следующее мгновение все замерли. Спереди, из глубин тумана, донёсся резкий, пронзительный крик.

– Что это? – со страхом прошептал Артём.

Ему никто не ответил.