– Чего тут? – Чагдар заметил прореху во внутренней палатке и оскалился.

Он одним прыжком подскочил к Артёму. Толстыми пальцами вцепился ему в горло. Артём только захрипел от неожиданности.

– Сбежать? От меня?

– Убери свои руки! – Мама ударила бурята по шее.

Не оборачиваясь, Чагдар ладонью ткнул её в лицо. Артём почувствовал, что Чагдар ослабил хватку, и попробовал вырваться.

– Сейчас я тебя научу!

Пощёчина обожгла Артёму щёку.

– Куда теперь? А?

Чагдар дёрнул спальник. Молния разошлась. Артём лежал один. Солонго уже не было. За секунды темноты, когда Чагдар только искал зажигалку, монголка выскользнула из палатки – так же ловко, быстро, как и забралась внутрь. Теперь о её посещении говорили только влажный спальник и мокрое термобельё Артёма.

Бурят, вырванный из крепкого хмельного сна, бесновался. Неизвестно, чем бы всё закончилось. Ни мама, ни Артём не могли с ним совладать. Но тут в палатку вошёл Юра.

– Что происходит?

– Хотел убежать, сучонок!

Артём схватил лежавший под боком фотоаппарат и, опасаясь, что Юра или охотник воспользуются ситуацией – отберут его вместе с амулетом, – завопил:

– Не подходи!

Чагдар от неожиданности отпрянул.

– Я выломаю экран! Посмотрим, что ты скажешь Фёдору Кузьмичу.

Юра только хмыкнул в ответ. Кивком показал Чагдару на выход.

Дождь хорошо скрывал следы. О ночном посещении Солонго никто не догадался, но теперь Нагибины решили, что палатку Артёма будут стеречь сразу два охотника – сменным караулом.

– Мне вот интересно, куда бы ты побежал? – наутро спросил егерь.

– Вперёд, по следам дедушки, – Артём сказал первое, что пришло на ум.

– Даже так? – Фёдор Кузьмич явно не поверил его словам, но больше с вопросами не приставал. Для него сейчас главным было идти к месту, о котором вспомнил Джамбул.

Дождь прекратился ещё до рассвета, однако небо не раскрепостилось от тёмных облаков. Погода грозила в любой момент повторить ночной ливень. Экспедиция готовилась выйти со стоянки, и со стороны могло показаться, что за последний день ничего не изменилось, только Юра с папой поменялись местами: теперь команды раздавал Нагибин.

Конь, на котором пыталась сбежать Ринчима, был конём Артёма. Он умчался в лес и больше на поляне не появился. Это никого не обеспокоило. Артёму отдали коня Ринчимы – тугоуздого 21, но в общем покорного. Артём вздрогнул, подумав, что в суете и страхе совсем забыл жену Баира. То, что в городе отозвалось бы долгими мыслями и переживаниями, здесь прошло излишне легко, почти буднично. Все, кроме Баира, смирились с убийством Ринчимы и теперь думали лишь о своей участи.

Мама с тревогой поглядывала на сына. Наверное, ждала, что он хоть в нескольких словах объяснит ночное происшествие, но Артём хотел обсудить всё обстоятельно – пока не находил возможности, да и охотники следили за ним с удвоенным вниманием. Папа слышал, что Артём пытался сбежать, однако также молчал, ни о чём не спрашивал – понимал, что лучше дождаться разговора наедине. И только Джамбул так хитро улыбался Артёму, будто знал всё в деталях и дополнительных разъяснений не искал, хотя к нему-то Солонго забраться явно не могла – мужчин сразу стерегли сменным караулом, в их палатке при зажжённом светильнике ночью бодрствовали то Слава, то Тензин, то Очир.

Артёму пришлось обдумывать своё положение в одиночку. Он понимал, что так просто выскользнуть из палатки не удастся. «Но что же делать?»

Артём увидел, как Джамбула увели за кусты. Монгол попросился в туалет, а вернувшись к костру, достал что-то из кармана брюк и бережно осмотрел находку, отёр её полами куртки и очистил от лесного мусора. Артём догадался, что в руках у монгола – выброшенная вчера нефритовая статуэтка. «Далась она им! Вначале Тюрин, теперь Джамбул…» Впрочем, это краткое наблюдение натолкнуло Артёма на мысль о новом плане. Разволновавшись, он пожалел только, что не может сразу обсудить его с мамой или папой. К моменту, когда экспедиция выдвинулась в путь, план показался ему если не совершенным, то вполне надёжным. Однако реализовать его без маминой помощи было бы трудно.

Единственным человеком, которого совершенно не заботила перемена в отношениях с Нагибиными, был Тюрин. Профессор, насвистывая под нос, расстегнул один из кармашков жилетки, извлёк перетянутый резинками дождевик, облачился в него и показал, что готов отправляться хоть в самое сердце урагана. Дождевик, нелепый, тонкий, с громадным колпаком-капюшоном, сидел на Тюрине с большими складками и, судя по всему, должен был изорваться от первых же веток. Папа сказал об этом, но Тюрин лишь покривился в ответ.

Ночной ливень усложнил путь. Балты 22, и без того не пересыхавшие даже в жаркую межень 23, теперь разбухли полноводной поймой. Лугá, заросшие багульником и карликовой берёзой, превратились в настоящие озёра, и без проводника по долине пришлось бы долго плутать, выискивая сухие проходы, но Джамбул уверенно вёл экспедицию по становым местам, будто не раз проделывал это раньше. Лишь однажды лошади увязли в зыбучей траве свежего болотца, скопившегося тут от весеннего половодья и не успевшего погубить ни осиновых зарослей, ни пышнолапых елей.

Возглавляли экспедицию монгол и братья Нагибины. Следом вереницей ехали охотник Чагдар, Фёдор Кузьмич, Артём с родителями и погонщик Баир. За ними – профессор Тюрин. Замыкали экспедицию следопыт Очир и охотник Тензин.

Баир ехал в полном отрешении от всего. Вяло покачивался в седле, иногда так наклоняясь вбок, что, казалось, неминуемо упадёт, но всё же удерживался в стременах. Он не плакал, не причитал. Мутным взглядом смотрел на загривок лошади. Потом затянул песню. Его голос, простой, тихий, звучал по-таёжному одиноко, уводил в глубь Восточного Саяна.

– О чём он поёт? – спросил Артём у папы.

Тот пожал плечами.

– Брусничный дух, черёмухи дыханье, – не спеша произнёс егерь, по-русски озвучивая строки второго куплета. – Лилового багульника настой. Я не дышу, а пью благоуханье моей земли, равнинной и лесной.

– Что это? – удивился Артём.

– Красивая песня?

– Да.

– Гимн Бурятии.

– Не знал, что гимны бывают такими.

– С тобой, земля, мы слиты воедино. Моею стала и судьба твоя. Поклон тебе от сердца, край родимый, любимая Бурятия моя, – закончил егерь.

Артём задумался о том, как раньше жил этот край, высокими горами защищённый от человека, прежде не знавший ни выстрелов, ни стука топоров. И такой нелепой показалась ему экспедиция в поисках золота Дёмина и таинственного открытия Виктора Каюмовича. Нелепой и бессмысленной. Не стоящей ни страданий Баира, ни жизни Ринчимы. Дедушка говорил, что самое грустное в нашем мире – это смерть. Смерть любого живого существа, но особенно – человека, который в отличие от прочих зверей знает и заранее предчувствует свою неизбежную гибель.

– Человек не способен себя убить, – говорил дедушка маме.

Артём, тогда ещё десятилетний мальчик, стоял в дверях, слушал и запоминал их разговор.

– Пап, ну что ты говоришь? А самоубийцы? Ты новости почитай!

– Нет, родная, новости я не читал раньше и теперь не собираюсь. Ты, главное, пойми: человек способен выстрелить в себя, повеситься, броситься с моста – да, но убить себя не может.

– Не понимаю.

– Убивает пуля, верёвка, падение в холодную воду, но не сам человек. Точнее даже – травма мозга, удушение, переохлаждение… Человек себя не убивает. Он только совершает поступки, приводящие к смерти. И совершает их, потому что не верит в смерть. Как пассажир, севший в самолёт перед авиакатастрофой, так и тот, кто выстрелил себе в висок, не знал, не мог знать, что такое действие приведёт к окончанию жизни.

– Ну не знаю…

– Жизнь – это чудо. Она превосходит все возможные чудеса, даже вымышленные. Страдания тела и души, даже самые страшные из них, ничтожны. Я согласен на худшую из жизней, лишь бы не умирать. Предайте меня, распните. И если боль – единственное, что мне дозволено чувствовать, пусть так, я согласен, только бы жить. Любые чувства, даже боль, – это чудо, как и сама жизнь. Но я согласен жить и без чувств, в темноте обезумевшего, одинокого ума. Позвольте мне дышать, даже если кругом – худшее зловонье. Мне, как и всем людям, повезло родиться. Повезло думать. Лишившись чувств и восприятия, но оставшись наедине с последней, пусть болезненной мыслью, я всё равно буду по-своему счастлив.

Артём, как и мама, не понимал дедушку. Тогда больной зуб или вросший ноготь казались ему худшими несчастьями, которые только могут обрушиться на человека. Теперь же, увидев смерть Ринчимы, услышав песню её мужа, Артём стал отдалённо понимать дедушкины слова. Сейчас казалось до нелепого ироничным то, что Виктор Каюмович, так любивший жизнь, погиб сам, погубил ни в чём не повинную Ринчиму, заставил рисковать собой дочь и внука.

«Надеюсь, твоя тайна хоть отчасти оправдает всё это», – вздохнул Артём, настойчиво дёргая повод. Конь плохо чувствовал трензель 24 и не хотел поворачивать. Приходилось дёргать сильнее.

Лес чередовался выраженными участками. Приятнее всего было ехать по лиственничному, где лошадям вольно шагалось по валежнику. Затем начинался осиновый лес с густым высоким подлеском, и лошади ломали ветки черёмухи, таволги. Охотники Чагдар и Тензин в такие минуты начинали оживлённо перекрикиваться, объезжать экспедицию, подгонять пленников – боялись, что кто-то задумает сбежать.

Начались галечные поляны. Тут редкой каланчой стояли лиственницы, под ними лежал кедрач. Галька быстро сменилась мхами, поначалу болотистыми, с чавканьем принимавшими копыта лошадей. Между большими валунами единым букетом стояли крупные листья бадана и еловые стебельки плауна с жёлтой пушистой верхушкой. Вокруг них стелилась серая пряжа ягеля. Казалось, что моховая пустыня затянется, но вскоре за небольшим пригорком открылась дубрава.

Лес продолжал меняться, и каждый участок был по-своему сложным. Особенно неприятным оказался берёзовый с вкраплением лиственниц. Там начался бурелом. Поваленные деревья лежали путаным лабиринтом в несколько слоёв. Нижние слои подгнили, и кони упадали в них – могли легко переломать ноги, поэтому путники спешились. Джамбул и следопыт Очир шли впереди, прокладывали обходные тропы. Следом с ружьём в руках шёл Юра.

Здесь, среди бурелома, пришлось заночевать. Артём не успел переговорить ни с мамой, ни с папой. Поблизости всегда околачивались Нагибины или охотники. Артём опасался, что Солонго опять попробует прийти к нему в палатку – тогда её точно поймают, – но потом догадался, что свет от светильника её спугнёт, и уснул без тревог.

До места, о котором говорил Джамбул, экспедиция добралась к вечеру второго дня. Монгол остановился на берегу шумной реки.

– Ты говоришь, что сидел тут две недели, – прищурился Юра. – Где же кострище?

– Смыло дождями.

– Ну-ну.

С берега реки открылся вид на гору с тремя вершинами – точно так, как это нарисовал Дёмин. Теперь высокая вершина в самом деле стояла посередине и чуть ближе двух низких.

– А толку? – вздохнул папа.

Он злился, что не может фотографировать. Для статьи требовалось снять, как приметы выглядят в жизни. Снимки хорошо бы смотрелись в публикации с рассказом о точности рисунков Дёмина, о том, как за полтора века изменился здешний ландшафт, но по договорённости с Фёдором Кузьмичом фотоаппарат находился только у Артёма.

Папа успокаивал себя тем, что Нагибины сделали его будущую статью ещё более интересной. Убийство и угрозы, конечно, привлекут внимание читателей.

– Золото, омытое кровью, – прошептал он и посетовал, что не взял в путь маленькой видеокамеры, а так заснял бы преступления Фёдора Кузьмича, его сыновей и трёх охотников, которые, как оказалось, были племянниками Бэлигмы, жены егеря.

– Хороша семейка, – усмехнулась мама.

Вчера она перерисовала третью примету. На рисунке среди гольцов торчала скала, заросшая не то кедровым стлаником, не то густым разнотравьем. От скалы в сторону вёл хребет, усеянный каменистыми россыпями. Ничего похожего поблизости не обнаружилось.

– Ну как, догадался, в чём тут дело? – Фёдор Кузьмич показал Артёму первые два рисунка.

Папе не нравилось, что Артём по-прежнему общается с егерем. Ещё меньше ему нравилась беспечность Тюрина, уплетавшего на завтрак гречку с мясом подстреленной охотниками кабарги, однако повлиять ни на Тюрина, ни на Артёма он не мог.

– Смотри. – Фёдор Кузьмич поднял второй рисунок, позволяя Артёму сличить его с настоящими вершинами гор. – Похоже?

– Да.

– Думаешь, отсюда нарисовано?

– Наверное.

– А теперь скажи мне, в чём тут загвоздка.

Артём боялся ошибиться и не торопился высказывать догадку. Не хотел разочаровать егеря. Тот, конечно, повёл себя подло, но ведь и дедушка, и родители его обманули. Пожалуй, если бы не жестокие сыновья, Фёдор Кузьмич сумел бы договориться с папой без выстрелов и ругательств. Да и неизвестно, что бы случилось с ними со всеми, если бы егерь не согласился на условия Артёма. «Мы бы сейчас лежали с Ринчимой», – подумал он, чувствуя, что по-своему благодарен Фёдору Кузьмичу.

– Ну что?

– Рисунки не указывают, куда нужно идти… – начал Артём. – Они показывают, что мы уже пришли.

– Вот как?

– Это объясняет, почему первая примета вела назад. На самом деле она подсказывала, как читать остальные приметы. Нужно искать не то, что изображено на рисунке, а место, откуда открывается именно такой вид.

– Молодец! – Фёдор Кузьмич похлопал Артёма по плечу. – Умный мальчик. Если бы Юрка в твои годы был таким сообразительным, поступил бы в университет, правда?

Артём, не зная, что сказать, качнул головой.

– Прости, я тебя перебил, продолжай.

– Нужно отправить вашего следопыта на разведку.

– Хорошо.

Артём невольно улыбнулся. Получалось, будто он стал главным в экспедиции и теперь отдавал егерю поручения.

– Ещё лучше отправить сразу двух разведчиков. Чтобы они с возвышенностей осмотрели округу – с разных сторон. Наверняка найдут что-то похожее.

– Хорошо. – Фёдор Кузьмич подошёл к Артёму так близко, что обдал его своим чёрствым дыханием.

– Им будет проще, если мама сразу нарисует четвёртую примету.

Артём увидел, как папа махнул ему рукой, но проигнорировал его.

– Хорошо, – согласился егерь. – Мне нравится, что мы доверяем друг другу.

Артём понимал, что нужно пожертвовать четвёртой приметой, что это единственная возможность переговорить с мамой наедине.

– А что ты скажешь о шестой примете? – неожиданно спросил Фёдор Кузьмич.

– А что с ней?

– Всего было девятнадцать. – Егерь заговорил тише и суше. – Тринадцать из них превратились в карты твоего дедушки. Осталось шесть. Теперь ты сказал, что первая – и не примета вовсе, а лишь подсказка о том, как читать приметы. То есть она была не первой из шести, а последней из тринадцати. Держишь мысль?

– Да.

– Остаётся пять примет. Где же шестая?

Артём растерянно переглянулся с папой. Их обоих поразил вопрос Фёдора Кузьмича.

– Не знаю, – наконец выдавил Артём. – Может, её и не было никогда.

– Понятно… – Фёдор Кузьмич резко отстранился. Достал из кармана энцефалитки чёрную, скрученную по краям шапку, прикрыл ею макушку бритой головы. – Ну что же, ждём от вас новую примету. Останется две. Разгадка всех тайн близка, не так ли?

Как только Очир застегнул вход в палатку, Артём стал торопливо нашёптывать маме о ночном появлении Солонго, о побеге, который она обещала устроить, о прорехе, через которую они должны бежать, наконец, о плане, который вчера придумал сам.

– Это безумие! – шёпотом вскрикнула мама.

– Мама, умоляю! Всё получится.

– Я не могу.

– Иначе мы тут погибнем. Сама подумай, что случится, когда Нагибины найдут золото.

– Неужели нет другого способа? Я думала, ты доверяешь этому своему егерю.

– Трудно сказать… Но вот кому я точно не доверяю, так это Юре и Славе. Ты же видела, на что они способны. Пожалуйста! Дорогá каждая минута.

Мама обессиленно кивнула и больше не противилась. Теперь ей оставалось только рисовать – точно и быстро.