– Сказки это, нет там никакого золота, – сказал Тюрин, старательно пережёвывая макароны с тушёнкой. – И Дёмина тут никогда не было. Он как засел на Моткиных щеках, дальше и не совался. Откуда золото берётся, знаешь?

Артём качнул головой.

– Самородки найти всегда приятно. Но вся ценность не в них, а в жиле, от которой они отвалились. Тут ведь как. Сидит себе жила глубоко под землёй. Потом землетрясение выносит её повыше, почти на поверхность. Вот она и торчит где-нибудь на склоне. Такую не разглядишь даже с вертолёта. Потом речки жилу подмывают. От неё откалываются самородки. Они слишком тяжёлые, поэтому западают в щели, оседают в грунте. Но вода стёсывает с жилы и золотой песочек. Вот его как раз выносит вниз, в долину. По Шумаку и Китою такого песочка находят много, а понять, по какому из притоков он пришёл, нельзя. Мало ли там склонов и отрогов. Можешь по каждому ручейку бегать с лотком, но это ничего не даст. Да и склоны-то крутые, и песок смывает без остатка, а жила после следующего землетрясения прячется назад, это она умеет.

Тюрин на мгновение умолк. Посмотрел на Артёма, понял, что тот едва слушает. Какое-то время продолжал есть молча, а потом вдруг продолжил:

– Самородки, от неё отколовшиеся, сбиваются в гнёзда. Такие гнёзда бывают большими, но отыскать их сложно. Лежат себе под илом или галькой. Не станешь же ты каждую расщелину копать, их тут десятки, сотни тысяч. Хоть всю жизнь лазай по Саянам, а ничего не найдёшь. Должно очень повезти. Вот, говорят, Дёмину и повезло. Наткнулся на гнездо. В это я готов поверить. Ну, перепрятал золото куда подальше. Допустим. Всё может быть. Но чтобы бросить схрон, сбежать от него в Иркутск… Не очень-то достоверно. Думаю, надурил он всех. Корчагин вот пишет, что Дёмин оставил карту сыну, а тот её продал – мол, сам не решился идти. Ну да, конечно. По мне, сын всё и придумал. И белогвардейца Гришавина надурил. Придумал приметы, только бы подальше в тайгу заслать. Расчёт правильный. Он и сто лет спустя вон сколько людей одурачил. Оригинально, правда?

– Ты, если такой умный, иди разберись, что там с приметами, – огрызнулся сидевший неподалёку Юра.

Тюрин ничего не ответил. Только стал быстрее работать ложкой, словно боялся, что в наказание за болтливость у него отнимут макароны.

С приметами в самом деле вышла заминка. Сразу стало понятно, что предложенный Артёмом вариант не сработает. Описывать на словах рисунки было томительно сложным занятием. На выручку пришла мама. Она взялась перерисовывать по одной примете и отдавать рисунки егерю. В ход пошли папины блокноты и ручки. Рисунки у мамы получались довольно точными.

Юра сурово поглядывал на неё. Ему явно не нравилась затеянная игра, он бы без промедления отобрал фотоаппарат у Артёма, однако не смел перечить отцу. Фёдора Кузьмича, кажется, забавляло происходящее.

Как только мама перерисовала первую примету, Артём на виду у всех вынул из камеры карту памяти и спрятал её в дедушкин амулет – рядом с пером утаргалжина. Сказал, что если не успеет при случае разбить фотоаппарат, то уж хрупкую карту сломает в два счёта. Фёдор Кузьмич кивнул, словно полностью поддерживал Артёма и только по старческой слабости вынужденно терпел своеволие и грубость сыновей.

Первая примета вела к горе, у подножья которой экспедиция прошла два дня назад. Нагибины заподозрили обман. Подумали, что мама нарисовала примету не с рисунка Дёмина, а с натуры: слишком уж точным получился ракурс и общий вид горы.

После краткого обсуждения договорились рассекретить вторую примету. Артём и сам не понимал, зачем экспедиции возвращаться по уже пройденному пути. В картах дедушки ошибки быть не могло, ведь он добрался-таки до золота.

Второй рисунок указал на гору с тремя вершинами: две низкие – по краям и подальше, одна высокая – посередине и поближе. Оглядевшись вокруг, Артём нашёл лишь одну похожую гору. Если первая примета была нарисована со всей точностью открывавшегося с поляны вида, то вторая весь вид искажала: три вершины стояли одна за другой, прятались друг за другом, а высокая была лишь второй по удалённости, низкая вершина стояла значительно ближе.

– И куда нам? – в раздражении Юра тряхнул листками.

– Не знаю, – признался папа. – Нужно думать.

– Что скажешь? – Юра показал рисунки следопыту Очиру.

– Ябажа хаража узэхэ хэрэгтэй. Замынь оороо элирхэ.

– Ну так иди, смотри.

– Что он сказал? – заинтересовался папа.

– Сказал, что ты водишь меня за нос! Что, если обманешь, он тебе вырвет ноздри и скормит их свиньям.

– Не очень-то сытный их ждёт обед, – усмехнулся папа.

Юра сплюнул, но промолчал. Очир тем временем скрылся в кустах.

Моросило. От непогоды стемнело задолго до заката. Тензин разложил костры. Из-за яркого огня сумерки вокруг лагеря показались совсем густыми. Даже палатка, стоявшая в трёх метрах от Артёма, была едва различима.

– Как их следопыт ориентируется в такую погоду? – прошептал он.

Ему никто не ответил. Рядом сидели мама, папа, профессор Тюрин, Слава Нагибин и оба охотника. Фёдор Кузьмич с Юрой стояли под вторым тентом, говорили со связанным Джамбулом. О чём шёл разговор, расслышать не удавалось.

Баир, несмотря на дождь, не отходил от могилы Ринчимы. Её похоронили в полдень, когда стало очевидно, что из-за путаницы с приметами экспедиция в этот день никуда не уйдёт.

– Баба сама виновата, – вздохнул Слава. – Сидела бы смирно, так нет. Бабы – они такие.

Помолчав, тихо добавил:

– А вообще жалко, конечно. Лошадки её любили. И готовила она хорошо.

Морось прекратилась. Тучи над лагерем взбугрились, но дождь не возвращался. Профессор всё чаще вытирал платком вспотевший лоб.

Издалека донеслись раскаты грома. Они приходили то с юга, то с запада. Гроза грузно прыгала с вершины на вершину, грохотала на скалах. Спускаться вниз, к лагерю, не хотела. Небо никак не разрешалось от сгустившейся духоты. Артём расчёсывал комариные укусы. Ногти выросли и набрали под себя грязь. «Нужно срéзать их ножом». Пальцы пахли копчёной рыбой. «С чего бы это?»

Гром гремел уже больше часа. Ломал небо, выхрустывал по горам, грохотал, перебирая валуны на дальних отрогах. Граблями выскрёбывал тучи – от них к земле летели искры коротких молний. Но дождя не было. Ни капли.

Затем в лагере неожиданно посветлело. Тучи ослабли. Ветер раздул их к вершинам гор. Над тайгой в нескольких местах проглянуло предзакатное солнце. На верхушках сосен и лиственниц загорелись последние краски зари. В следующий миг всё опять затянуло мутью. Воздух пропитался серостью. Похолодало.

Небо оборвалось ливнем.

На востоке сверкнула молния. Артём высчитал три секунды до грома, вызревшего, выгорлившегося от дальних перевалов. «Скорость звука в воздухе – триста тридцать один метр в секунду. Это факт. Значит, гроза от нас в одном километре», – подсчитал Артём.

К костру подсел Джамбул. Монгол ладонями разминал запястья. Его только что развязали. Фёдор Кузьмич и Юра остались под вторым тентом. Там горел костёр поменьше. Артём поглядывал в их сторону и удивлялся тому, каким сейчас, при свете огня, представал егерь. Человек тысячи лиц. Костёр волновался, разбрасывал красные блики, и лицо Фёдора Кузьмича искажалось самыми противоречивыми чувствами. Он молчал, не менял мимики, но при этом радость, грусть, злоба, отчаяние мелькали на его лице, словно местные духи задумали листать его жизнь и воспоминания. Не верилось, что эти лица принадлежат одному человеку. Достаточно было чуть перевести взгляд, посмотреть не в глаза, а на лоб или подбородок егеря – и его облик мгновенно менялся, отличаясь не только эмоциями, но даже возрастом и цветом кожи. Никогда прежде Артём не замечал такой игры света. Всё более настойчиво всматривался в лицо Фёдора Кузьмича, видел, как радость, восторг, смех истончались, растворялись, словно выброшенная на берег рыбка-голомянка, а под ними проступали пепельные, исполосованные огненными жилками образы молчаливой жестокости.

– Тысяча лиц, да? – прошептал ему в самое ухо Джамбул.

Артём не знал, чего испугался больше: самогó монгола или того, что монгол так точно озвучил его мысли.

– Он кубулгат, – продолжил Джамбул. – Сын лунной Чель-паги. Оборотень.

Артёму сразу вспомнилось, с каким трепетом Тюрин изучал статуэтку получеловека-полумедведя. «Что всё это значит?» – Артём терялся в догадках. Не знал, как увязать нефритовую безделушку из дедушкиного сейфа, странное поведение профессора и неожиданные слова монгола. Вздохнув, решил, что дело тут в какой-нибудь глупой бурятской легенде. Сейчас хватало и других, более насущных проблем.

– Все мы произошли от медведей, – не останавливался Джамбул, словно торопился сказать Артёму нечто важное, – и все мы отчасти кубулгаты. Кто-то больше, кто-то меньше. Медведь внутри мучает человека, делает ему больно. Кубулгаты опасны, они несут страдания. Но когда уйдёт последний из них, настанет конец всему, что мы знаем.

Артём мотнул головой. «Ерунда какая-то».

– Оглядись. Посмотри на людей. Я знаю, ты увидишь.

Артём нехотя стал вглядываться в лица тех, кто сидел рядом с ним, вокруг костра. Затаившись, увидел, что их лица тоже меняются – не так резко, как лицо Фёдора Кузьмича, но всё же меняются. Увидел, как слёзы, недовольство у мамы идут вслед за безмятежной улыбкой. Как высокомерие, презрение у папы сменяются искренней заботой и безудержным ликованием. Как лицо профессора показывает то брезгливость, то оскомину, а потом загорается страстью, слепой увлечённостью. На лицах Славы, обоих охотников и самого Джамбула в свете красных бликов тоже мелькали чувства, воспоминания. А потом все лица разом успокоились. На них застыла маска усталости и глубокой покорности. Боясь пошевелиться, Артём смотрел на окружившие его изваяния, давно мёртвые, неподвижные. Ливень затих. Вместо дождевых капель на землю упал серый пепел.

– Я знаю, ты видишь. – Голос Джамбула разрушил эту иллюзию.

Разом вернулся шум дождя. Все люди ожили, зашевелились.

Слава кружкой женил свежезаваренный чай 20. Перемешав содержимое котелка, отставил его в сторону и прикрыл крышкой. Охотники Тензин и Чагдар раскладывали по мискам макароны с тушёнкой, договаривались настрелять дичи, когда наладится погода.

– Фёдор Кузьмич – плохой человек? – спросил Артём.

– Плохих людей не бывает, – ответил Джамбул, – бывают плохие желания и плохие поступки.

– Желания и поступки? Но ведь это и есть человек.

– Поступки меняются, человек остаётся.

– Дедушка говорил: мы проживаем много жизней. Изменившись, становимся другими людьми, чужаками сами себе. Тот, кем я был в пять лет, – совсем другой мальчик, со мной почти не связанный. И тот, кем я буду через двадцать лет, станет мне чужаком. Я к тому времени умру.

Монгол не успел ответить. В разговор вмешался папа. Он долго прислушивался к тому, что монгол говорил Артёму, терпел его шаманские сказки, надеялся, что тот объяснит поведение дочери, и наконец решил задать прямой вопрос:

– Зачем Солонго сожгла приметы?

Слава насторожился. Глянул в сторону второго костра, у которого сидели его отец с братом.

– Хотела сберечь тайну, – улыбнулся Джамбул.

– Тайну Корчагина?

– Да. Она любила Виктора Каюмовича.

– Любила? – удивился папа.

– Да. Он заботился о ней. Я не так хорошо знал Виктора Каюмовича. Встретил его в Кырене. Он взял меня в экспедицию. Меня и мою дочь.

– Мы уже догадались. Почему ты сразу не сказал?

– Я не знал, можно ли вам доверять.

– То есть как?

– Виктор Каюмович говорил: завистники отнимут его открытие. Он никому не доверял. Даже мне. Мы хорошо шли по картам, а потом он сказал сторожить лагерь. Ушёл один. Мы ждали две недели.

– Всё сходится. Старик Корчагин так и планировал.

– Я не прощу себе, что во второй раз Виктор Каюмович ушёл без меня. Но я не мог ему помешать. А потом он пропал. Я был благодарен ему за доброе отношение и хотел… Я следил за его домом, ждал… Он не вернулся.

Было странно видеть, как этот гигант с могучими руками, сгорбившись, путается в словах и оправдывается.

«Кубулгат», – невольно подумал Артём.

– Я решил, что все забыли про Виктора Каюмовича, а потом Савельев сказал мне, что дом ограбили.

– Кто?

– Участковый. Твоя жена его видела. – Джамбул посмотрел на маму. – Ведь это он в своё время познакомил меня с Виктором Каюмовичем.

– Тогда на рынке… Ну, с лошадьми. Ты тогда нарочно набился мне в помощники?

– Да. Я думал, ты из тех, кто хочет украсть открытие Виктора Каюмовича.

– Как можно украсть у того, кто погиб?

– У мёртвых воровать проще всего.

– Понятно…

– Сол видела, что нас преследуют охотники. Видела, как они встречались с ним, – Джамбул пальцем указал в сторону не то егеря, не то Юры. – Поняла, что нужно ждать беды. Следила за ними. Старалась подслушать, выведать их планы.

– Решила, что открытие Корчагина в опасности, и поэтому сожгла рисунки?

– Да.

– Так не доставайся же ты никому?

– Что ты знаешь о приметах? – К костру подошёл Юра.

Нагибин слышал их разговор, несмотря на расстояние и шум грозы.

– Ничего, – признался Джамбул. – Виктор Каюмович ничего нам не рассказывал. Я видел только карты.

– Где ты его ждал?

– Там, – монгол указал на гору со второго рисунка.

– Уже что-то. И далеко отсюда?

– Нет. Километров семнадцать за перевалом.

– Что же ты молчал?!

– Меня никто не спрашивал.

– Велика фигура, да дура, – хохотнул Слава, поглаживая приклад ружья.

– Ты запомни, дружок, – Юра приблизился к Джамбулу. – Будешь и дальше дурочку играть, долго не протянешь. Ясно? Значит, завтра выдвигаемся. Ты покажешь путь. Доведёшь до вашей стоянки. А ты, – Юра посмотрел на Артёма, – доставай третью примету. Там разберёмся, что к чему.

Когда Нагибин вернулся под тент, папа как можно тише спросил:

– Значит, старик Корчагин не показал тебе ни одной приметы?

– Нет, – качнул головой Джамбул.

– Странно.

– Что? – спросила мама, но всё поняла сама и замолчала.

– Э-э! – протянул Слава. – У костра тихо говорить неприлично. Вас что, не учили манерам?

«Действительно странно, что дедушка не показал Джамбулу ни одного рисунка, – подумал Артём. – Он ведь только для того и брал проводника. Боялся, что сам по картинкам не пройдёт. Что-то тут не сходится…»

– Да уж… – уже громче сказал папа. – Называется, я набирал в экспедицию сторонних людей. А тут все каким-то боком связаны с Корчагиным.

– Итс э смол ворлд, – изрёк Слава.

– Говоришь по-английски?

– Натюрлих.

Под тент вернулся Баир. Вымокший, весь осунувшийся, он молча сел возле костра. Мама поставила перед ним миску с макаронами, но есть погонщик отказался.

– Так ты у нас лесоруб? – Папа посмотрел на Джамбула.

– Нет, – улыбнулся монгол. При свете костра его улыбка показалась оскалом. – Виктор Каюмович так меня называл. Говорил, что с моими руками деревья рубить, а не строителем работать. – Помолчав, добавил: – Это ты в его записях прочитал?

– Ну да.

Джамбул, задумавшись, кивнул и больше ни о чём не спрашивал.

Когда все уже укладывались спать, вернулся Очир. О чём-то коротко переговорил с Фёдором Кузьмичом и сел к его костру доедать остатки макарон.

На ночь Юра связал руки Баиру, Джамбулу и папе. Их поселили в отдельной палатке. Там же у выхода в тамбур лёг один из охотников, Тензин.

Артёма с мамой связывать не стали. Их также поселили в отдельной палатке, возле которой ночевал Чагдар – молчаливый охотник с короткой, будто сложенной тугими кольцами шеей. От него пахло алкоголем. Лежал он в обнимку с ружьём.

Гроза ушла за горы, но дождь не прекращался, продолжал барабанить по тенту. Небо на востоке вспыхивало. Зарницы были далёкими и бледными. Изредка невпопад до лагеря докатывались отзвуки грома.

Артём спал тревожно, то и дело просыпался. Ему снилось, как замертво падает Ринчима, как Фёдор Кузьмич, отчего-то одетый в медвежью шкуру, сидит возле костровища, ножом в кровь ковыряет свои звериные когти, словно в надежде избавиться от них и так превратиться в настоящего человека.

Юбка палатки дрожала, хлопала на ветру. Артёму казалось, что рядом ходит волк или медведь. Он прислушивался, угадывал мягкие шаги. Думал разбудить охотника, но сдерживался. Потом услышал, как шелестит тент. Кажется, ветром вырвало один из колышков. Артём закрыл глаза, надеясь поскорее уснуть, но тут различил медленный звук рвущейся ткани. Приподнялся в испуге. Хотел позвать маму, но рот ему закрыла тугая влажная ладонь.

Артём понял, что это Солонго. Она ножом вскрыла палатку.

Убедившись, что Артём молчит, Солонго забралась в узкую прореху. Шум дождя скрыл её движения. Она задержалась в углу, повела головой, будто могла что-то различить в темноте, закрепила за собой вырванный колышек и без слов, как змея, полезла в спальник к растерявшемуся Артёму. Он покорно ждал, что будет дальше.

Рядом с ним оказалось совсем худенькое тело монголки. Вымокшая, дрожащая от холода, она прижалась к нему.

Несколько минут лежали молча.

Сол пыталась согреться. Наконец приблизила свои ледяные губы к уху Артёма и тихим, едва различимым голосом произнесла:

– Я знаю. Отец поведёт вас на стоянку.

Артём, затаившись, слушал.

– Там спуск к реке. Отец приведёт к ночи.

Артём попытался что-то сказать, но Солонго не позволила. Обхватила ладонями его голову, заставила слушать.

– Ты сам уходи. На реке шумит, я освобожу своего отца, он поможет твоему. Я уведу их. Без следов. Иди на свет луны, ничего не бойся. Река громкая, но это камни. Мы все перейдём. Ты понял?

Артём с сомнением кивнул.

Солонго хотела выбраться из спальника, но Артём задержал её. Прижался к её холодному уху губами и постарался так же тихо прошептать:

– Они будут стрелять. Они убили Ринчиму.

Солонго ничего не ответила. Только показала Артёму, что ей нужно уходить.

– Что такое? – Щёлкнул фонарь, и в палатке неожиданно загорелся свет.

Это проснулась мама. Спросонья она не сразу поняла, что происходит. Первым делом увидела прореху в палатке, потом зажатых в одном спальнике Артёма и Солонго. Испугавшись, вскрикнула. Артём в ужасе замахал руками:

– Выключи!

Мама погасила фонарь, но свет и звуки уже разбудили Чагдара.

– Чего тут? – проворчал он.

Чагдар схватил Артёма за ногу. Стал копошиться в карманах, выискивая зажигалку.

Мама, осознав, какую ошибку совершила, приглушённо охнула.

Дважды чиркнул кремень.

Огонёк зажигалки скупо осветил палатку.