И Снежана писала, конечно. Я очень скучал по ней, но не знал, что отвечать на ее «как дела?». Хуже нет, когда тебя спрашивают «как дела», а тебе нечего ответить. Ну, плохо дела. Но ты понимаешь, что человек ничем не сможет помочь, так чего зря жаловаться?..

А потом наступил май.

И позвонил Игорь Николаич. И спросил:

– Ну как ты, больной? У нас же отчетный концерт в парке. Может, выступишь по старой памяти? Партии-то все помнишь, наверное?

– Не знаю, – говорю.

– Подумай. Без тебя никак.

Ага, думаю. Конечно. Просто Игорь Николаич – хороший человек и хочет поддержать. А так-то на фиг я им сдался. Подумаешь – одной балалайкой секундой больше, одной меньше… Тем более там эти Жмакин и Малюк, век бы их не видать… Хотя – там же и Снежана. А она совсем скоро уедет. И надо хотя бы попрощаться. Только я не знал, как буду себя чувствовать, когда буду прощаться. Вдруг совсем грустно станет. И в туалет, опять же, надо будет все время. Как играть? И как прощаться? И как жить вообще?

Я к тому же в постоянном тумане от этих успокоительных таблеток…

Мама сказала:

– Конечно, иди выступай! Нельзя, чтобы тебя забывали.

Почему нельзя? Ну забудут и забудут.

– Тебе же совсем скоро поступать, – напомнила мама.

А я не понимал, как поступать. Как вообще учиться. Когда все время в туалет надо. И при этом еще – в тумане…

Но мне очень, очень хотелось увидеть Снежану.

И я перед сном спросил у Пьеро:

– Что делать-то?

Пьеро медленно повернул голову, белое, напудренное лицо с черными глазами. Приподнял руку – сам, вместе со своими нитками, и рука его опустилась мне на голову.

Пьеро молча гладил меня по голове.

И в этом молчании было все – и как он меня понимает, и как сочувствует, и как советует все-таки идти на концерт. Сыграть. Может, в последний раз. Но очень важно все-таки найти в себе силы – и пойти. Несмотря на туалет, и на туман в голове, и на все… Важно сыграть в последний раз. И увидеть ее. Может, тоже в последний раз. Важно.

И я его понял, и согласился, а он все гладил меня кукольной рукой, белой ладонью по голове, и нитки на руке двигались в такт ладони…

А ночью написала Снежана. Она написала:

«Я в воскресенье улетаю. Ты придешь на концерт?»

И я тогда точно понял, что – приду.

И ответил просто: «Да».

И папе написал, чтоб тоже пришел на концерт. Он же хотел.

И папа тут же ответил:

«Обязательно буду!»

И я снова подумал, что он все-таки хороший. И мама хорошая. И Снежана. И Степа. И Пьеро. Все хорошие и очень хотят помочь… Только я опять не спал толком, несмотря на успокоительные таблетки. Бегал и бегал в туалет… Я уж и в интернете десять раз посмотрел, что это может быть. Ну, есть такое – гиперактивный мочевой пузырь называется. От разных причин это бывает. И в основном у женщин. Так что я – редкий случай. И мама часто так говорит, мол – ты, Костя, редкий случай. Редкий случай нервности и чувствительности. Весь в отца, мол, к сожаленью.

Еще в интернете описывались разные способы лечения: и те таблетки, которые мне уролог выписывал, и какие-то операции, от которых толку все равно мало, но я бы в любом случае не решился… И – психотерапия, конечно… В общем, в основном там писали, что это почти не поддается лечению. Особенно если причины – в пережитом стрессе.

И я опять вспоминал ту ночь и все не мог понять, чего ж там такого страшного было – ну мазали, ну бормотали, ну глаза гипнотические… Да черт возьми, ну чего я так испугался, что у меня теперь на всю жизнь мочевой пузырь с ума сошел, и – ни жить, ни учиться толком теперь не смогу, ничего?!

И я вскакивал с кровати, бежал в туалет, а потом подходил к Пьеро и подставлял ему голову под руку, и нитки снова поднимались.

– Но как быть с туалетом? Концерт длинный, я не высижу, а со сцены нельзя же убегать все время! – шептал я Пьеро.

– Придется потерпеть, – отвечал Пьеро высоким, чуть скрипящим голосом. – Тебе всю жизнь придется терпеть, так потерпи и на концерте…

И в субботу я пришел в парк.

Там наши уже рассаживались – кто с баянами, кто с домрами, и Леня со своей бас-балалайкой… Леня Дуболазов – молчаливый такой, на огромной балалайке играет… И Ася-домристка, хохотушка… Увидела меня, подлетела, хлопнула по плечу:

– О, привет! Что-то ты совсем пропал! Все хорошо?

И пока я думал, что ответить, она уже унеслась.

Я медленно, хромая от боли в мочевом, поднялся по деревянным ступенькам на сцену. Жмакин и Малюк уже сидели там, опять ржали, уставившись в свои телефоны, на меня, слава богу, внимания не обращали. И странный домрист сидел и бормотал себе под нос, как обычно. А Снежаны еще не было.

Я стоял, смотрел на домриста, как он бормочет все про ужа и трогает струны своей домры, и мне вдруг страшно захотелось с ним поговорить. Спросить, помнит ли он, что произошло той ночью, и как он вообще, и, может, я наконец пойму, почему он так бормочет… Что у него связано с этим ужом…

Я вообще-то стесняюсь с людьми разговаривать, тем более если их не знаю почти, но, наверное, таблетки расслабляли все-таки немного, и я решился.

– Привет, – говорю.

Он все бормотал.

Я тогда громче:

– Привет!

И чуть тронул его за плечо.

Домрист наконец поднял на меня глаза.

– Извини, тебя как зовут? – спрашиваю.

– Костя… – пробормотал домрист.

– Ого, и меня Костя! – говорю. – Надо же.

Я сел с ним рядом.

– Слушай, мы же в одном номере жили, ты помнишь? – спрашиваю осторожно.

– Ну… – тянет он.

Так я и не понял, помнит он или нет… Как он вообще живет-то, такой странный?

Но вроде не агрессивный. Слишком даже спокойный. Как будто еще больше, чем я, пьет успокоительных. И я тогда решился:

– Слушай, а ты помнишь, ночью эти приходили (осторожно показал головой на Малюка и Жмакина)? Они приходили, и… ну… мазали все пастой, и тебя мазали… и еще что-то бормотали тихо, как будто… я не знаю… ну, как будто молились… Ты помнишь?

Домрист поднял на меня глаза, но глаза у него как-то на мне не фокусировались. Может, он, как и я, в глаза смотреть не может? Но у меня-то глаза бегают от смущения, а у него как-то спокойно они не фокусировались, просто в пространство смотрел, и все.

– Помнишь? – спросил я опять.

– Ну… – снова протянул домрист.

– Ты же отмывался потом? В туалете? Отмывался от пасты? Ну, скажи же! – Я вдруг разозлился, что он такой тупой, стал его трясти за плечо: – Ты отмывался? Ну, вспомни!

Домрист наконец посмотрел на меня, с трудом сфокусировал взгляд… Взгляд у него был не стеклянный, как у Жмакина с Малюком тогда, но какой-то тоже страшноватый. Пустой и равнодушный.

– Уж. Уж обыкновенный. Уж, – сказал он, глядя мне в душу.

И от этой бессмыслицы мне совсем не по себе стало.

И я поспешно ответил:

– Извини…

Но тут вдруг с ним произошло что-то совсем неожиданное. Он как-то резко заволновался, и сам схватил меня за плечо, и взгляд его вдруг стал осмысленным, и, в упор глядя на меня, он тихо, быстро-быстро, заикаясь, забормотал:

– Я все помню, я помню, что они делали, как они издевались, я все помню, но я не хочу помнить, а ты мне напоминаешь, зачем ты это делаешь? Зачем?

– Ну… – я страшно растерялся. – Просто спросить хотел, ничего такого… Не нервничай, пожалуйста…

– Зачем ты хотел спросить? Зачем, Костя, ты хотел спросить? – бормотал он, почти захлебываясь. – Тебе надо знать? Зачем тебе надо знать, что я чувствовал, что я думал, как я отмывался от зубной пасты, как мне было плохо, как я плакал всю ночь и боялся, что они вернутся, а тебя не было, хотя – что бы ты сделал, да, я понимаю, но все-таки я был там в комнате один, совсем один, один – с ними, а тебя не было… Ты хочешь, чтобы я тоже спросил тебя? Спросил, почему ты убежал? И – почему они тебя отпустили? И – где ты был, пока они продолжали меня мучить? Да? Ты этого хочешь, хочешь, хочешь?

Он весь трясся, и бормотал, и все крепче и больней сжимал мне плечо, а я даже не мог вырваться, так был потрясен и испуган.

– Костя, ты что… Ну успокойся, пожалуйста… – все повторял я, оглядываясь – мне казалось, что на нас уже все смотрят, но – к счастью, все были заняты подготовкой к отчетному концерту, листали ноты, настраивались, слушали последние наставления Игоря Николаича…

– Да, я – Костя, и ты – Костя, – яростно бормотал он. – Ты – как я, я – как ты, мы похожи, только у тебя все будет, потому что ты – талантливый, и Снежана тебя любит, и родители у тебя здоровые, и все у тебя будет хорошо, хоть ты и не вылечишься никогда уже… А у меня никогда, никогда не будет ничего хорошего. Они говорят, что я – аутист… – Он снова вперяется в даль, но продолжает быстро-быстро: – Что я не от мира сего, им сперва врач сказал, а потом они сами решили, и пошло-поехало… Ну, может, оно и так, а может, и нет, просто у меня такие родители… Вот такие родители, они не виноваты… Я не слышал человеческой речи, как родился, и как потом рос – никогда дома не слышал…

Я ничего не понимал и только потрясенно слушал, уже не пытаясь от него отцепиться.

– Вот и кажется, что ребенок какой-то странный, я и был странный, наверное, и не говорил долго, и весь в себе… Мне было плохо, да, мне было очень плохо в обычном садике, и в обычной школе, где у всех были говорящие родители, а мои молчали, всегда молчали… Но они все деньги на меня потратили, всю пенсию свою… На психологов и на логопедов… Меня учили, учили по картинкам, учили узнавать мир, и как называются предметы и животные, учили, учили… И первое, что я сказал, сам наконец сказал: «Уж»! Там, на картинке в книге, был уж. И внизу было написано про него, где он обитает и чем питается… И это первое, что я смог прочесть и сказать вслух!

И они так были рады, папа и мама, они не слышали меня, но они поняли, что я – сказал! Они так были рады… И я ходил в обычный садик, и в обычную школу, но мне было тяжело, меня мучили, все мучили, меня никто не любил, никто, и только музыка меня спасала, понимаешь? Только музыка! Я ее слышал всегда и везде, я шел по снегу и слышал ее, снег хрустел в такт, и скрипки везде, и балалайки… Я слышал музыку, и слух у меня нашли абсолютный, и родители были так рады, что я не совсем бесполезный оказался, и я пошел в оркестр, и я все понимаю, я давно уже понимаю, что говорят, и понимаю, что происходит, но я не хочу, чтобы другие понимали, что я понимаю! Лучше я буду не понимать, когда меня мучают! Игорь Николаич добрый, ему главное, чтобы я играл хорошо, остальное – неважно… Он добрый, а другие мучают… И эти мучили, там, в комнате… Я не спал, я чувствовал, как они меня мажут… Как что-то говорят и смеются, и глаза их видел… Я все понимал, но я не хотел понимать, и не хочу, и не буду! Зачем ты меня спрашиваешь? Если со мной что-то случится, родители не переживут, у них, кроме меня, никого, и у меня никого, кроме них, и я не хочу ничего знать и помнить, не хочу, не хочу, не хочу!

На нас стали обращать внимание. Он тоже это заметил. Быстро отпустил мое плечо, взгляд его снова стал равнодушным, поверх меня, поверх всех, будто выключился, он отпустил меня, провел пальцами по струнам своей домры – и забормотал: «Уж. Уж обыкновенный. Уж».

Все снова потеряли к нам интерес.

А он все водил пальцем вверх-вниз по струнам и все бормотал…

А я все не мог от него отойти почему-то. Он тогда покосился на меня и, заикаясь, проговорил:

– Уж обыкновенный… Обитает на территории всей Европы и значительной части Азии… Также его можно повстречать и в Северной Африке… Имеет до полутора метров в длину… Уж, уж, уж обыкновенный…

Наконец я с трудом отошел от него. Я не все понял из того, что он говорил, и заикание его мешало, и мой страх, понял только, что родители у него почему-то не могут говорить. И что ему еще хуже, чем мне. Я хоть про ужа не бормочу…

А площадь перед парком заполнялась народом: весенний концерт, майский праздник, все такое… И многие подходили к нашей сцене в ожидании музыки.

А я стоял, вглядывался вдаль, смотрел по сторонам, ждал, когда придет Снежана, все еще с ужасом думая про несчастного своего тезку – Костю-«ужа»…

– О, здравствуй! – это Игорь Николаевич подошел. – Молодец, что пришел!

Улыбается, радуется… Хороший он все-таки, дирижер наш!

– Как себя чувствуешь? – спрашивает.

– Да так, – говорю…

Что тут скажешь?

– Пойдем в автобус, там твоя балалайка.

Мы пошли с ним в автобус, он вытащил из груды футляров балалайку, подал:

– Давай, настраивайся пока, скоро начнем! Ты все партии помнишь, точно?

– Да так…

– Ну ничего! – улыбается Игорь Николаич. – Что не вспомнишь – будешь вспоминать по ходу, тем более – ноты перед глазами, да?

Да.

Я снова поднимаюсь на сцену, сажусь на свое место, перед Жмакиным и Малюком, стараюсь не смотреть на них, не думать о них, но спиной чувствую все равно, что они там… И что они теперь уже шушукаются обо мне… Вот же черт. Из последних сил стараюсь переключиться, настраиваю балалайку… Ля-ми-ми… Ля-ми-ми… Ля-ми-ми… Как-то так…

Все смотрю на площадь перед сценой, жду Снежану, жду, жду… Вдруг вижу маму и папу! Они совсем рядом друг с другом, о чем-то говорят, кажется, опять ругаются… Надеюсь, они меня скоро заметят и ругаться перестанут.

Смотрю на них и телепатически им передаю: посмотрите на меня, хватит ругаться, сегодня такой день, концерт, праздник… А вы – опять…

И они вдруг правда оба на меня одновременно посмотрели, заулыбались.

Мама мне кулак показала – ну, в хорошем смысле – мол, давай, врежь как следует!

А папа замахал рукой и что-то заговорил, я слов не слышал, конечно, но по губам прочел: «Сынок, Костенька». Да, я такой. И сынок, и Костенька. И я все смогу. И сыграю хорошо. Только мочевой пузырь, как же он мучает! Но – надо сидеть, скоро концерт, в туалет уже не побежишь, да тут, в парке, туалет такой грязный и вонючий, что лишний раз даже с гиперактивным мочевым пузырем в него не пойдешь…

И вот уже Игорь Николаич поднимается на сцену, плавным движением берет с пюпитра дирижерскую палочку, а Снежаны все нет… Как же так?

Я решил написать ей, быстро отправил сообщение: «Ты где?»

Она не открыла. Что-то случилось, может? Все-таки завтра улетает, может, с документами проблемы или еще что…

Мы начали играть. Сперва «Веснянку», потом «Зырянку» – коми народную песню, где в чипсаны надо дуть, а потом башка кружится… Закончили, как обычно, с дружным криком: «Ух!» – и вся площадь зааплодировала и закричала: «Браво!»

Игорь Николаич, как обычно, раскланявшись, показал на оркестр – мол, это всё они, а я – так… И рукой дал нам знак встать тоже. Мы встали, чтобы поклониться, и у меня башка как закружится! Чипсаны проклятые… И в туалет страшно надо, и башка кружится… Жесть! Но – все кричат «Браво!», и хлопают, и мама с папой улыбаются. Папа, кажется, опять плачет… Ну что за человек!

Ой, и Степа! И Степа тут! У края сцены стоит, улыбается, большой палец мне показывает… Эх, друг! Спасибо!!

Только Снежаны нет…

Мы играли, играли хорошо, номер за номером, и Игорь Николаич все раскланивался. Зрители у сцены, конечно, все время менялись, подходили, слушали и шли дальше гулять по парку, к аттракционам и мороженому… Но неизменно у сцены стояли мама, папа и Степа. И смотрели на меня, и улыбались, и хлопали, и я, несмотря на боль, был бы вполне счастлив, если бы рядом сидела Снежана, наклонялась бы к нотам, маленькая, щурилась, поправляя очки, такая родная… Но ее не было, а завтра она улетит.

Наконец концерт окончился, оставшиеся зрители похлопали нам, покричали еще «Браво!». Мы стали вставать, я посмотрел в телефон, а там писала Снежана: «Извини, проблемы. Не смогла. Как прилетим, напишу оттуда».