С этого дня я стал бегать в туалет постоянно! И в поезде, когда обратно ехали, и по дороге домой страшно хотелось, и дома все время… И все думал: отчего это? Может, просидел ночь на холодном подоконнике и застудил чего?
И как ни стыдно было признаваться маме, но делать что-то с этим было надо. Потому что не мог ни в школе толком на уроках сидеть, ничего…
Мама повела меня к врачу. Сдал я анализы… Врач говорит: ничего такого. Выписал таблетки. Я пил, бесполезно. Мама переживала. Позвонила папе. Потому что – проблема вроде как мужская, может, он подскажет что… Встретились мы с ним в «Чародейке» нашей.
Папа грустно смотрел на меня и говорил: «Костенька, что ж ты так… Как же так-то… Может, что случилось?»
Ну, я ему не рассказывал про ту ночь. Потому что – вроде ничего ж такого не было… Ну, напугался, так это мои проблемы. С чего бы у меня после этого с мочевым пузырем такое произойти могло? Он бы не понял, только еще больше бы разволновался. Папа посоветовал свечи специальные. Очень хорошие, мол. Даже денег на них дал.
Но мне и свечи не помогли.
Мне ничего не помогало, совсем. Я не мог ничего поделать с этой ситуацией и на всех уроках думал только о туалете, о том, как бы скорей – туда… Отпрашиваться постоянно было неловко, ну и терпел… Лидия Михайловна смотрела на меня с подозрением, вообще учителя не понимали, что со мной происходит, чего я прямо корчусь за партой. Я и сам не понимал…
Как-то после географии Арина Марковна попросила меня остаться, спрашивает:
– Костя, что у тебя болит?
А не скажешь же, неловко… И не объяснишь. В общем, сказал: так, проблемы небольшие… Пройдет.
– Ты обращайся, если что, – говорит Арина Марковна. – У меня много знакомых врачей.
А дома я играл на гитаре и думал о Снежане. О том, что скоро она уедет и это все неправильно. Играл, и думал, и бегал бесконечно в туалет…
Учиться уже совсем невозможно стало. Тут мама как-то приходит и говорит: ей знакомая сказала, мне к психиатру надо. Потому что с мочевым – это вполне может быть психическая проблема, если обычные таблетки не помогают.
Ну я, конечно, маме говорю:
– Я не псих!
А она давай нервничать:
– Конечно, ты не псих! Это я с тобой скоро психом стану!
Маме еще, как назло, заказали сценарий на юбилей нашего мэра. И вот она прямо писать не могла, не могла переключиться, потому что все время за меня переживала. И от этого очень злилась.
Наш Леонид Семенович, наш мэр!
Спешим поздравить с дивным юбилеем!
Мы добрых слов для вас не пожалеем,
Ведь вы всем нам – защита и пример!
– Тьфу, – плевалась мама. – Какое тупое, пустое славословие! Какой графоманией приходится заниматься!
И мама опять пускалась в печальные рассуждения о том, что настоящая поэзия никому не нужна, и вообще в нашем городе книжек не издать, да и нигде сейчас не издать, тем более стихов, потому что стихи никто не читает, вообще все безграмотные стали, только в телефонах сидят, никому ничего не надо!
В общем, мама расстраивалась и целыми днями только и делала, что пыталась написать стихи мэру… Шевелила губами за ноутбуком, что-то печатала, потом стирала с остервенением, и опять печатала, и опять стирала…
А я мимо нее бегал в туалет все время.
И наконец она вскочила из-за стола и крикнула:
– Все, Костя, завтра идем к психиатру! Я не могу спокойно работать, когда ты болеешь!
– Так это… Меня же в психушку положат! – испуганно крикнул я из туалета.
– Чего это положат? – крикнула мама. – Ты ж не буйный, и вообще так-то нормальный, просто что-то сбилось в голове, видимо, вот поэтому и бегаешь…
Но, оказалось, к психиатру не так-то просто попасть. Один психдиспансер на весь город, и там толпа народу вечно. А врачей мало. Из нашего города ведь и врачи тоже уезжают. Остаются только те, которым некуда деваться – или они совсем старенькие, или они просто не очень хорошие специалисты и их никуда больше не берут.
Мы с мамой встали в очередь и стояли, стояли, стояли…
До вечера стояли. Я раз пятьдесят в туалет сбегал…
Наконец мы зашли в кабинет и увидели сильно пожилую женщину. Она была уставшая и злая.
– Что у вас? – спросила.
Ну, мама рассказала что.
– Так это к урологу! – раздраженно врач говорит.
– Так мы были, не помогает, – мама отвечает. – Посоветовали к вам…
– Кто посоветовал? – злится психиатр. – Что я могу сделать? Как будто я не знаю, зачем вы пришли! Дурочку тут гоните!
– Какую дурочку? – мама удивленно спрашивает.
– Обычную дурочку! – кричит психиатр. – В армию чтоб не идти ему, – и на меня кивает, – хотите «белый билет» сделать! У меня таких – знаете сколько? Каждый второй!
– Но мы не врем… – тихо говорит мама.
Психиатр рукой махнула и говорит:
– Ну да. Вы не врете, они не врут, никто не врет… Только у всех это заканчивается одним и тем же: напишите такой диагноз, чтобы в армию не взяли!
– Да он правда больной… – мама уже чуть не плачет.
Тут даже я не выдержал:
– Да я правда больной!
Психиатр прямо аж взвилась:
– Ага! Вот ты и попался! Если бы ты был по-настоящему больной, ты бы этого не признал! Настоящие больные думают, что они здоровы! И нечего мне тут!
В общем, вышли мы с мамой из этого психдиспансера, мама плакала, а я думал, что делать. Вспомнил, как Арина Марковна говорила – мол, у нее много врачей знакомых.
И на следующий день подошел к ней. Только я не знал, как спросить про психиатра. Потому что про психиатра еще стыдней, чем про уролога…
Арина Марковна говорит:
– Садись, Костя. У меня как раз последний урок был. Чай будешь?
Ну, я сел. Она мне чаю налила.
И говорит: рассказывай.
Ну, я сначала молчал-молчал, а потом р-раз – и рассказал! Сам не знаю, как смог. Наверное, замучился все в себе держать.
Тем более я видел, что Арина Марковна за меня переживает, и хочет помочь, и вообще очень добрая, и никому не расскажет.
И я прямо все ей рассказал. Как ехал со «Струнами Севера» в столицу, и как мы там в музей ходили, где был бобер, и я удивился, что он большой, оказывается. И как мы там в общаге жили, и что произошло ночью… Я видел, что Арина Марковна не очень понимает, из-за чего, собственно, я так испугался, и я все пытался ей объяснить, и толком не мог, но все говорил и говорил, прямо выплескивалось это из меня, будто она не учитель, а психиатр, только не такой, как в диспансере, не та злая тетка, а – хороший… Понимаете, они пришли…
Они пришли и что-то странно бормотали,
И как-то странно смеялись,
И их глаза были страшными и стеклянными,
И они мазали все зубной пастой —
Стены и пол, и даже, кажется, потолок,
Хотя как они до него добрались-то?
Но мне же это не приснилось.
Тебе точно не приснилось? —
Арина Марковна спросила.
Но нет, я это видел.
Они мазали домриста, всего измазали,
И всю его кровать,
И меня собирались измазать,
Но я вскочил, вырвался от них
И убежал в туалет.
И просидел там на холодном подоконнике
Всю ночь.
Но меня не продуло,
Уролог сказал, все анализы в норме.
И таблетки не помогают, и свечи тоже.
И тогда маме подсказали, что это психика
И что надо найти хорошего психиатра,
А где у нас в городе такой?
Мы пошли с мамой в психдиспансер,
Там на нас наорали.
Может, вы знаете, Арина Марковна,
Вы говорили, у вас много знакомых врачей.
Арина Марковна очень жалостно на меня смотрела, потом сказала наконец:
– Бедный мальчик. Такой чувствительный. Тяжело тебе будет жить.
Прямо как мама!
– Мне уже тяжело, – отвечаю.
– Да, конечно, – согласилась Арина Марковна. Подумала минутку и говорит:
– Знаешь, есть у меня один врач знакомый. Он, правда, психотерапевт, не психиатр… Но это не так важно, думаю, в данном случае. Я ему вечером позвоню, вкратце обрисую ситуацию, уверена, он тебя примет. И обязательно поможет! Держись, Костя. Ты очень хороший.
Ну, спасибо, думаю. Что мне толку с того, что я хороший, если такая фигня со мной происходит? Вечером Арина Марковна скинула мне СМС с телефоном врача.
Мы с мамой пошли к этому врачу, у него был частный кабинет какой-то. Добрый такой мужчина, спокойный. Не то что тетка в диспансере.
Он маму сразу попросил из кабинета выйти.
Мама вышла, и он на меня смотрел пристально так, а я голову опустил. Потому что я и так не могу, когда в глаза смотрят, а когда еще и врач, еще и психиатр, или как его, психотерапевт, путаю их, – так вообще.
Наконец говорит: рассказывай.
Ну я ему и выложил то же, что Арине Марковне. С одной стороны, тяжело было рассказывать, с другой – опять такое прямо облегчение… Это вообще очень облегчает, когда держишь-держишь в себе и не можешь рассказать, а потом вдруг р-раз – и можешь, и уже даже неважно, как воспримут, главное, это больше – не в тебе. Ну и все-таки – врач. Учительнице, даже хорошей, как Арина Марковна, стыдно рассказывать: говоришь – и чувствуешь себя идиотом, у которого неизвестно с чего такая ерунда. А врач – это другое. Тем более когда не орет.
И врач молчал и слушал.
А потом спрашивает:
– Скажи, такой… интимный вопрос… А девушка у тебя есть?
– Нет, – говорю.
То есть Снежана, конечно, есть, но она же не моя девушка, она просто девушка. Просто дружим. Хоть я ее и люблю.
– Но кто-то нравится, может?
– Ну да… – говорю.
– Расскажи, – мягко просит врач.
Я тогда рассказал про Снежану. Как мы с ней играем в оркестре, балалайки секунды… Сперва тоже стеснялся рассказывать, но врач молчал и слушал очень участливо, мне казалось… И я постепенно все смелел… И рассказал, какая она хорошая, тоже маленькая и в очках, и как она плохо видит ноты, и я ей подвинул однажды пюпитр и все ноты поронял… А потом мы стали с ней общаться, и вот я ее провожаю до остановки, мы с ней сидим в «Чародейке»… хотя давно уж не сидим: мне ни до «Чародейки», ни до чего теперь с моим мочевым пузырем… Репетиции, концерты – все это теперь только лишние мучения… А Снежана… Она смотрит на меня тревожно, но я не могу ей рассказать, что со мной, это ведь стыдно! Она не понимает, почему я ее больше не провожаю до остановки и не сижу с ней в кафе.
Однажды она написала мне, прямо ночью:
«Костя, что с тобой?»
И я ответил: «Ничего». А что еще ответить? Не рассказывать же.
Хотя мне тогда очень хотелось ей все рассказать, но я боялся, что после этого она перестанет со мной общаться. Ведь когда постоянно бегаешь в туалет – это стыдно и смешно даже. Для окружающих смешно, конечно…
Но иногда, особенно ночью, когда я в очередной раз вскакиваю в туалет и вижу, что Снежана – онлайн, мне так хочется ей написать, рассказать обо всем и признаться в том, как у меня приятно кружится голова, когда она рядом в оркестре или когда мы рядом на остановке.
И какая она милая, и как классно щурится, и как я до сих пор помню ее тонкие мягкие пальцы, которые она мне протянула, когда узнала, что мои родители тоже в разводе: «Дай руку, брат!»
Брат…
Да, я готов быть братом, только братом,
Лишь бы быть рядом с тобой,
Лишь бы всегда слышать твой голос и смех,
И эти скрипки слышать в голове,
Всегда украдкой смотреть на тебя,
Когда ты отворачиваешься,
Потому что я не могу смотреть в глаза,
Никому не могу смотреть в глаза,
А тебе особенно,
Снежана, Снежана.
Почему мне так плохо?
Почему у меня всё наперекосяк?
И сам я весь наперекосяк,
А теперь особенно.
И я никому не нужен такой,
И тебе не буду нужен,
Скоро ты перестанешь меня замечать,
Тем более вокруг столько нормальных пацанов,
Таких, как Жмакин и Малюк.
Они, правда, ненормальные,
Но всяко лучше меня…
Знаешь, как я люблю тебя?
Как будто ты одна в этом мире.
Ты одна – живая,
А все вокруг – куклы.
И Пьеро, и я, и они,
А ты – живая.
Знаешь, как я люблю тебя!
А ты уезжаешь.
Ты уезжаешь в другую страну.
Навсегда.
От всего этого
Надо уезжать,
Твоя мама права,
Но как я буду без тебя?
Как я буду без тебя?
Как я буду без?
Как я буду?
Как я?
Как?
В общем, все это я врачу рассказывал, рассказывал, а он слушал, слушал. А потом и говорит:
– Я тебе выпишу кое-что… Только имей в виду, препараты вызывают седативный эффект… Спать будет хотеться… Да и вообще в твоем состоянии в школу ходить, еще куда-то – лучше не надо бы. Отдохнуть тебе надо, и от школы, и от оркестра твоего. Я справку напишу, покажешь учителю. Будем считать – это такой длинный больничный у тебя будет.
В общем, перевели меня типа на домашнее обучение. И в оркестр я больше не ходил. Пил таблетки, спал по полдня… От мочевого пузыря и эти таблетки не помогали, но мне в целом стало как-то пофиг. Может, в этом и есть смысл таких таблеток?
Мама нервничала из-за меня и все писала сценарий для мэра:
Наш город, хоть на краешке земли,
Хоть день да ночь – морозы да метели,
Но с мэром – все, чего б ни захотели,
Свершим, и от Большой земли вдали!
– Тьфу, – снова плевалась мама и все-таки писала.
И папа звонил, тревожился тоже. Часто он был выпивший, рыдал «бегемотом» и причитал, что я – Костенька и любимый сынок, а он гад и меня бросил, но так-то не бросил, и всегда со мной, и я могу к нему обращаться – правда, чем он может помочь, нищий артист-неудачник, и все в таком духе…
Приходил и Степа, конечно. Переживал тоже за меня. Настоящий друг. Но мне было так плохо, что даже он стал меня тяготить. Особенно когда снова принимался рассказывать, что видел Сивую Маску. И что Сивая Маска мне точно поможет. Ага. Щас.