Но я должен, должен был ее увидеть! Хотя бы еще раз!

И я спустился со сцены весь в раздумьях. Ко мне сразу мама с папой подбежали, и Степа, и все трое смотрели на меня с гордостью, это точно. И все бы ничего, если бы Снежана тоже была здесь… Но ее не было, и я все лихорадочно думал, как мне ее теперь увидеть, хотя бы попрощаться… И все думал: что же у нее за проблемы, что она даже на концерт прийти не смогла?

Мама с папой в это время разговаривали с Игорем Николаичем.

Мама говорила:

– Спасибо вам за сына!

А Игорь Николаич отвечал:

– И вам спасибо за сына!

И улыбался, конечно.

И я в который раз думал: какой он все-таки хороший. Я же не очень играю, а все равно – спасибо за меня… Вот ведь.

И домрист, мой тезка Костя, спустился вниз со своей домрой, и к нему подошли женщина и мужчина. Его родители, я так понял. И они разговаривали как-то странно: махали руками очень сильно. Я присмотрелся… Да, они махали руками, но при этом ничего не говорили, и Костя – «уж обыкновенный» – махал руками в ответ. И пальцами двигал. И они ему махали. И он махал.

И до меня тогда наконец дошло, что родители у него – глухонемые. И он с ними разговаривает на их языке. Значит, то, что он такой странный, – это не просто так, это потому, что его родители действительно не говорят и не слышат. Неудивительно, что он такой – то ли сумасшедший, то ли притворяется, а может, и то и другое. Я смотрел на них троих, как они живо руками машут, и думал: как они любят все-таки своего Костю. И как ему и правда тяжело с такими родителями. Мои хоть разговаривают… И в школе, конечно, жуть как тяжело ему, и вообще по жизни. И, действительно, только музыка его и спасает. Как и меня. И родители его так гордятся им, прямо увидел. Что – вот, он, в отличие от нас, и говорит, и слышит! Да не просто слышит – у него абсолютный слух!

И я смотрел на них и желал им добра. И Косте особенно. Чтоб он не чувствовал себя таким одиноким. И чтоб его кто-нибудь полюбил обязательно. Ну, в смысле – не только родители, но и девушка.

А потом я, конечно, побежал в парковый туалет, хоть он и грязный, и пахнет отвратительно, но терпеть уже не было никаких сил… Бежал в туалет и все думал про этого Костю: как он нашел в себе силы прийти в оркестр, такой весь несчастный и притворяющийся совсем ненормальным? Как Игорь Николаич принял в «Струны Севера» такого странного парня? Правда, добрый он дирижер, конечно. Хороший. Хороших людей тоже много, что бы кто ни говорил. Может, даже больше, чем плохих. Просто плохие заметнее, потому что хорошие – они скромные…

И я бы еще долго обо всем об этом думал, если бы так не переживал за Снежану.

– Костенька, сынок! Что ж ты так долго? – это папа.

Он вроде трезвый, но все равно очень сентиментальный сегодня.

Мама улыбалась.

Я сказал:

– Да, я тут… Сейчас…

И отошел, вынув телефон. Я решил написать Снежане. Но у меня почему-то руки немножко тряслись. Пальцы не очень слушались. Может, переиграл на балалайке, а может, просто нервничал. И я тогда решил записать ей голосовое.

И только собрался, подбежал Степа и затараторил:

– Слушай, ну классно! Ты молодец! Прямо настоящий музыкант!

– Да меня и не слышно почти. Там же столько инструментов.

– Ну все равно! – восхищался Степа. – Ты прямо очень… как это… профессионально смотрелся, как… этот… как виртуоз!

– Спасибо, – говорю.

– Слушай! – Степа сделал большие глаза, и я понял: сейчас начнется.

Я вздохнул и приготовился.

– Вот ты мне не веришь, про Сивую Маску, а я его сегодня видел, это уже точно!

– Ой, Степа, – говорю. – Ну хватит уже.

– Ага, не веришь? А я… – Степа победоносно посмотрел на меня. – Я его – сфоткал!

Он лихорадочно полез в телефон, потом торжествующе протянул его мне:

– Вот, нашел! Смотри! Что, а?

Я нехотя взял его телефон и ничего там не увидел. То есть увидел, но там был снят просто Степа. В зеркале. Типа селфи.

Я говорю:

– Вижу.

– Ага! – обрадовался Степа. – Кого видишь, а?

– Тебя.

– В смысле – меня?! Там Сивая Маска должен быть!

– Нет, вижу только тебя, – вздохнул я. – Совсем ты, брат, чокнулся.

Степа выхватил телефон, уставился в него.

– Ой… А где?!

– Вот и я говорю: нигде.

– Так он же был! – закричал Степа так отчаянно, что на него даже люди обернулись. – Я когда тебе телефон давал, он был! Ты никуда не нажимал?

– Нет, – отвечаю. – Зачем мне нажимать?

– Значит, я сам нечаянно нажал, когда тебе передавал! – горестно завопил Степа. – И удалил! Такой важный кадр! Он точно там был! В этих пимах, и в этой шубе, и маска на лице такая жуткая, ужас! Но я успел снять, а теперь – все пропало!!!

– Да ладно, – говорю, – успокойся уже.

– Ты мне не веришь! – печально кричал Степа.

– Да верю, верю, – успокаивал я его. – Видел ты, конечно. И что-то он по-любому предвестил, этот страхолюдный колдун. Я верю. Только замолчи уже. Людей пугаешь.

Но Степа был безутешен. К счастью, подошли мои мама с папой и предложили всем вместе сходить в «Чародейку», отметить выступление. Тем более на улице, несмотря на весну, снова задул ветер, и вообще стало холодно. Ну что вы хотите: Крайний Север.

– Степа, пойдешь с нами? – весело спросила мама. – Мы угощаем!

– Да, мы будем очень рады! – подтвердил сентиментальный папа. – Друг сына – наш друг!

Тут Ася-домристка подлетела и прямо в лоб меня спрашивает:

– А что со Снежаной, чего не пришла?

И я вздрогнул: как я мог даже на минуту забыть о Снежане? Совсем мне Степа мозги запудрил со своей Сивой Маской!

– Да она улетает завтра, – говорю, – а сегодня вот не пришла. Что-то случилось…

– Жаль! – говорит Ася. – Куда ты теперь?

И смотрит на меня, рот до ушей.

– В «Чародейку», – отвечаю. – С родителями посидим.

Ася улыбается:

– Ну ладно тогда… Думала, проводишь.

Чего это, удивился я. Чего я ее провожать должен?

– Ну ладно, еще увидимся, учиться-то все равно вместе будем! – смеется беззаботно Ася и продолжает стоять.

– Ага, – киваю.

– Ну, пока? – улыбается Ася.

– Пока, – говорю.

Ася улыбнулась и убежала.

А я подумал вдруг: хм, она тоже ничего… Да что за характер у меня такой! Как мне не стыдно думать о какой-то Асе, когда я, может, больше никогда не увижу мою Снежану! Стоило, получается, этой Асе улыбнуться и намекнуть, что я мог бы ее проводить, – и все, уже растаял? Вот так у меня и с Полиной было, с синими волосами которая… Стоило ей одиноко погрустить – и я уж тут как тут! Нехорошо это! Пьеро бы не одобрил. Он – однолюб, и я – однолюб, вот так! А эти – все, другие, они не в счет, они – так… «Беда от нежного сердца». У папы в театре такой спектакль есть, водевиль, там герой во всех подряд влюблялся, и в этом была его беда. От нежного сердца.

Вот и у меня сердце нежное, в этом все дело. Правильно мама говорит, что я сверхчувствительный. Весь в отца. Ну я ж не виноват, что я так чувствую. Люблю-то я – Снежану!

Но мне все равно было стыдно, что позволил себе хоть на секунду, но залюбоваться этой вечно хохочущей Асей!

Я даже забыл, что рядом – родители и Степа. Они смотрят на меня и молчат. Ждут, когда я скажу, что можно идти.

Да, мы пойдем, только сперва надо записать голосовое…

– Сейчас, буквально минутку! – быстро попросил я. Отошел подальше.

И заговорил в телефон:

«Снежана, привет. Что у тебя случилось? Давай я приеду, куда скажешь. Мы должны же попрощаться. Вдруг больше не увидимся. А мы же хорошо общались! Ты скажи, что случилось, может, я помогу? Напиши, куда приехать!»

Нажал на «отправить» и вернулся к своим.

А потом мы сидели в «Чародейке» – мама, папа, Степа и я, – пили кофе с ванильным сиропом, ели ватрушки и сосиски в тесте, болтали о том о сем, и папа приглашал на премьеру, как раз перед закрытием сезона у них премьера. Да, роль, как всегда, у него маленькая… Там, как всегда, на сцене царят Ситников да Тарутина… Но что поделаешь. Не всем же главные роли играть. Кому-то и неглавные надо. И вообще – не бывает маленьких ролей, бывают маленькие актеры. Папа часто эту фразу повторяет, потому что она очень утешительная. Для маленьких актеров, играющих маленькие роли.

Степа все огорчался, что якобы удалил фотку Сивой Маски нечаянно, и поэтому я, мол, по-прежнему ему не верю. А я все ждал ответа от Снежаны, все смотрел в телефон.

И мама наконец не выдержала:

– Костя, ты можешь хоть сейчас оторваться от своего телефона? Мы в кои-то веки с отцом вместе сидим! И друг у тебя тут, между прочим!

Да, я все это понимал. Я им даже очень благодарен был, что они сейчас – оба рядом сидят. Они ж в разводе давно и вообще плохо ладят, да и у мамы дядя Витя так-то… Неужели все это – ради меня? Я очень благодарен, но что делать – пока я не встречусь со Снежаной хотя бы еще раз, я не успокоюсь!

И наконец пришел ответ. Тоже – голосовое.

– Извините, я на секунду! – я прямо крикнул от радости.

Они все удивленно на меня посмотрели.

Я отбежал в угол, стал слушать.

«Еще раз привет. Я дома… Просто отец запрещает мне выезд… Есть такой закон: если отец не хочет, чтоб ребенок ехал за границу, он может запретить… Заявление о несогласии называется. И он вчера маме позвонил и говорит: не отпущу, написал заявление, нечего ей там делать, ну и все такое… Мол, мама, если хочет, пусть едет – а меня он не отпустит, и все. И говорит, что пусть я с ним буду жить, а мама пусть улетает куда хочет. И мы не знаем, что делать, мама плачет, я тут ее успокаиваю… Завтра самолет, а он это заявление написал!»

И я не понимал, что ей ответить и чем помочь, я только знал, что ей сейчас очень плохо, она переживает за маму, и отца, наверное, тоже любит, хоть он сперва ушел, а теперь запретил ей выезд… Но, может, она и сама не очень хотела уезжать? Может даже – из-за меня… В общем, ничего не понятно, но главное – я должен быть сейчас рядом!

И я стал быстро-быстро наговаривать в телефон:

«Адрес, напиши мне адрес, я приду, просто приду, ненадолго, пожалуйста!»

И она написала адрес, я по карте посмотрел – можно быстро добраться, если бегом, отсюда всего минут двадцать пешком… А то автобуса пока дождешься, да и не могу я сейчас спокойно стоять на остановке и ждать автобуса! Побегу. Главное, чтоб телефон не разрядился, чтоб я по карте мог смотреть, куда бежать!

Я подлетел к столику, где мои сидели, говорю, а сам прямо захлебываюсь, как тот мой тезка домрист:

– Мне надо, очень надо, срочно надо уйти, спасибо вам огромное, но – там проблемы… надо помочь…

Они смотрели на меня недоуменно, а папа еще и грустно.

Но я выскочил из кафе и пулей побежал. Даже про туалет забыл, хоть и сильно хотелось, как всегда… И я бежал и думал – надо скорей к ней, и – надо скорей в туа-лет, и когда я прибегу – мне придется сперва идти в туалет, и как это стыдно, а что делать? И зачем все так вышло? Ну зачем?! Но – мне надо, надо быть сейчас с ней, и я бегу, и я прибегу, я ничего не изменю и не утешу ее, но я просто не могу сейчас быть не рядом.

И я бежал, и бежал, и страшно хотел в туалет, и бежал, хромая, но бежал, и в туалет надо, и бежал, и думал, и в туалет, но – надо, и мысли путались, и все смотрел по карте, чтобы не побежать не в ту сторону, карта иногда глючила, и я останавливался, крутился на месте волчком, пытаясь снова поймать правильное направление, и морщился от боли в мочевом пузыре, и находил направление, и снова бежал.

Я бежал, бежал, и ритм звучал во мне, и музыка звучала – скрипки, скрипки, скрипки, и город качался на волнах любви и боли, красоты и печали, мой город качался, такой снежный и такой нежный, и я все бежал и бежал – мимо книжного магазина, мимо разваленного бассейна с дельфином на стене, мимо горного института, мимо памятника Чернову, открывшему тут угольное месторождение, отчего и появился город, и все появились, и я появился… Я бежал, все бежал и бежал, а город обнимал меня, город смотрел на меня своими черными как уголь глазами, опускал ко мне свое белое как снег лицо и качал на волнах скрипок, на волнах печали, на волнах любви… И город шептал мне: «Держись… Держись, мальчик. Держись».