И вот стоят они все у моего гроба: мама, папа, Снежана, Полина со своим Бобровым… Может, даже – Игорь Николаич! А что, он хороший и тоже придет попрощаться. Лишь бы хоть тут не улыбался… И странный домрист придет и будет стоять и бормотать про своего обыкновенного ужа… Ну, Малюк и Жмакин не придут, конечно. Они сами сдохнут к тому времени пускай.

А так все придут. И воспитательница моя из садика, Виктория Олеговна, и классная наша, Лидия Михайловна… Она так-то хорошая, просто орет, но с нами иначе нельзя… И Арина Марковна, учительница географии… И продавщица из кафе «Чародейка»… Я туда часто захожу, она меня уже знает… Хотя продавщица вряд ли: если ходить на похороны всех, кто в кафе бывает, – когда и торговать-то? Но – пусть и она будет. Моя фантазия – кого хочу увидеть на своих похоронах, того и вижу. Чем больше народу, тем лучше!

А, и Степа! Как же я забыл про Степу-то! Вот уж кто обрыдается! И вот кому я буду теперь вместе с Сивой Маской мерещиться! Эх, Степа, с кем же ты будешь теперь болтать про разную чепуху?

Ну и вот. Они все стоят. А я лежу. В гробу, конечно. А священник меня отпевает. Он старенький, с седой бородой, сам еле живой уже… И от этого всем будет еще грустней: мол, жизнь… Все помирают… Хотя в таком мире, как наш, – может, лучше и помереть поскорей…

В общем, старенький священник закончит отпевание и скажет таким надтреснутым баском:

– Можно прощаться.

Ух, это самое интересное и приятное! Как же будут со мной прощаться? Я даже забыл на своем подоконнике, что прячусь тут от страшных Жмакина и Малюка, и каждую минуту они могут зайти в туалет, и что тогда?..

Нет! Буду думать, как со мной прощаются! Быстро, быстро думать только об этом!

Так. Сперва подойдет мама, погладит мои мертвые руки, сложенные на груди, погладит, и совсем расплачется, и поцелует меня, и поправит мне покрывало, и медленно отойдет, спиной, и всё будет смотреть на меня, и, когда остановится в толпе, окончательно разрыдается, и папа тогда не выдержит, подойдет к ней и возьмет ее за руку. И тоже – ка-ак заревет бегемотом! В детстве я вместо «орать благим матом» говорил «орать бегемотом», мама рассказывала… Да, вот так папа и заревет! Это он умеет.

А потом папа тоже подойдет к моему гробу. И тоже поцелует меня в лоб. И руки погладит. И будет долго на меня смотреть. Смотреть и думать. Смотреть, и думать, и плакать. Потому что – а вдруг это и из-за него тоже я умер так рано? От переживаний, что он все эти годы жил отдельно… Я ведь тоже такой чувствительный был, такой переживательный… И папа будет сквозь слезы шептать, как обычно: «Сыночек, Костенька, прости меня… Прости, что редко виделись, редко говорили… Прости, мой родной…» И опять будет вспоминать про то, как спрятался от меня, а я кричал, что потерял папочку. И про яблоко на дороге, как его машина раздавила, а я, опять же, вопил…

И, в общем, папа весь в слезах наконец отойдет и снова встанет рядом с мамой. И мама его осторожно погладит по плечу. Потому что – развод не развод, а тут горе все-таки… И на поминках папа, конечно, напьется окончательно. Эх.

Так, а где там у нас синеволосая Полина со своим Бобровым? Ладно, фиг с ними, пусть тоже подойдут… Нет, ты смотри, она даже не опустила голову, не наклонила свои синие патлы ко мне! Так, постояла со своим Бобром для приличия немного и слиняла! Лучше б уж и на поминки не оставались, а то пожрать на халяву все горазды!

Вот Игорь Николаич подходит. Не улыбается, кажется. Первый раз его таким печальным вижу. Это он ради меня. Респект! Будет грустный стоять, опустив бороду, и думать: какого талантливого музыканта мы потеряли!

Ну, «уж обыкновенный» не подойдет. Так и будет бормотать про ужа. Ну и фиг с ним. Я его знать не знаю, только напрягал он меня своим бормотанием… Хотя, конечно, жалко его там, в комнате… Надеюсь, эти два придурка уже ушли…

Кстати, о придурках! Нет, я передумал: они не помрут, не дам им такого шанса! Пусть тоже приходят ко мне на похороны – и скорбят! Потому что они больше всех виноваты, что я помер! От переживаний! Нечего было меня пугать своими гипнотическими глазами и странными действиями! С зубной пастой!

Ага, все-таки и продавщица из кафе тут. Приятненько. Подходит к гробу. Вспоминает, как я ходил в «Чародейку» – то с папой, то со Снежаной, то один… Брал кофе с ванильным сиропом и ватрушку, например. Сидел за столиком в углу и задумчиво смотрел в окно, а иногда в телефон, и потом опять в окно, точнее – в дверь. В которую заходили новые посетители, тоже постоянные, и она спрашивала их:

– Вам как обычно?

А я сидел в углу, ел ватрушку, пил кофе, смотрел то в дверь, то в телефон – ждал, когда напишет Снежана…

–

Так. Внимание. К гробу подходит Снежана. Тут надо помедленней представлять, потому что – ну это особенно приятно…

Во-первых, она, конечно, горько плачет. Но тихо. Носом хлюпает в основном. Щурится и плачет. Смотрит на меня и – гладит по голове.

Снежана гладит меня по голове, и это так приятно, хоть я и помер… Я вообще люблю, когда по голове гладят: так успокаивает… А тем более если Снежана…

Она смотрит на меня и вспоминает, как впервые увидела меня, когда я пришел в оркестр и Игорь Николаич меня представил – мол, вот вам еще одна балалайка секунда, «прошу любить и не жаловаться!» И она тогда еще не знала, что мы будем вместе, смотрела на меня равнодушно, щурилась и ни о чем таком не думала.

А потом мы стали вместе.

А почему бы и нет? У нас все к тому идет, мы и болтаем по вечерам, и до автобуса я ее провожаю, и на остановке болтаем тоже, пока автобуса ждем, и в «Чародейку» иногда вместе заходим…

А потом мне стало совсем холодно сидеть на по- доконнике, я встал и заходил по туалету туда-сюда, и про Степу, как он подходит к моему гробу, представил уже быстро: мол, подошел, постоял да ушел. Что он на меня, при жизни не насмотрелся, что ли?

А за окном постепенно светало, и в туалет начали заходить студенты, и я тогда оттуда вышел. Меня, правда, потряхивало и от переживаний, и от бессонной ночи… Я постоянно врезáлся в стены, потому что был без очков…

И не понимал, как теперь жить, если честно. Как играть в одном оркестре со Жмакиным и Малюком, если они такие странные придурки? И как с «ужом обыкновенным» себя вести? Я же убежал, оставил его одного… И как со Снежаной общаться? Раз я такой трусливый – испугался придурков с зубной пастой, – как же я буду ее защищать в случае чего? Женщины любят храбрых!

Я осторожно зашел в комнату. Жмакина и Малюка, к счастью, уже не было. Не было и «ужа обыкновенного». Наверное, пошел отмываться от зубной пасты. Вся комната ею пропахла! И все стены, и обе наши кровати, все было измазано! Я взял с тумбочки очки – черт, и они все измазаны! Стекла прямо замазаны с обеих сторон! Ну что это, ну зачем?!

Долго отмывал очки в туалете… Потом спустился вниз, там уже стояли все наши, с инструментами и пюпитрами.

И «уж обыкновенный» стоял. Как ни в чем не бывало, даже привычно бормотал себе под нос. И Жмакин с Малюком смотрели на меня так, будто ничего не было. Жмакин даже спросил, обычным голосом, совсем не странным:

– Чего грустный такой? Не выспался?

Я хотел ответить: ага, выспишься с вами! Но не решился.

– Все собрались? Ждем автобуса, господа! – это Игорь Николаич, он спустился тоже. Веселый, улыбается, как всегда… Везет же таким людям. С таким беззаботным характером.

И Снежана стояла, конечно. Я сперва почувствовал, что она стоит, а потом уже увидел. Вот как странно все-таки. Когда любишь – ты даже можешь не видеть человека, но чувствуешь, что он – тут.

И пока мы стояли в вестибюле общаги и ждали автобуса… автобус должен был отвезти нас на телесъемку… наш оркестр должны были снять для передачи к юбилею республики… Пока мы стояли, я все думал про то, что было ночью. Наверное, думал я, ничего страшного не произошло. Ну, пришли, прикололись, измазали зубной пастой… Просто меня все мучил вопрос: зачем? Мы взрослые люди. И – что это у них было за странное бормотание и смех при этом? И эти гипнотические глаза, как они у них такие получились? Сейчас-то вроде обычными глазами смотрят, просто наглыми и выпендрежными… И «уж обыкновенный» выглядел вроде совсем обыкновенно. Я все смотрел на него, а он смотрел куда-то вперед и как будто даже вдаль. Я очень хотел подойти к нему, поговорить и даже ближе к нему шагнул… Но заговорить так и не решился. А он даже не замечал меня как будто. Может, он и ночью ничего не заметил? Но от пасты же он отмылся! Иначе так бы и стоял весь в зубной пасте, если б совсем не соображал ничего…

И я все думал, думал… И в конце концов чуть не подумал, что все это мне приснилось. Только вот тошнотворный запах зубной пасты – и от отмытых вроде бы очков, и повсюду… Если бы… если бы я не знал, что это было правдой. И если бы не помнил, как ночью во мне что-то перевернулось навсегда.

Потом приехал автобус, и мы отправились на съемку. Снежана ехала задумчивая, я бы сел с ней, но там уже уселась домристка Ася. Смешливая. Все смеялась чему-то, то в телефон глядя, то в окно. И Снежане что-то говорила, но Снежана на нее внимания почти не обращала. Она задумчиво смотрела – тоже то в окно, то в телефон.

А рядом со мной сел «уж обыкновенный». Я его по-прежнему хотел спросить – помнит ли он, что было ночью? И не злится ли, что я убежал? Но он по-прежнему смотрел вперед и вдаль. Весь в себе. Или не в себе, кто его знает… Ну, я себя немного успокаивал тем, что, если б он на меня злился, – не сел бы рядом. Так что, может, и хорошо, что он такой странный. Нормальный бы меня презирал, что я сбежал, а этому все равно. Может, он и правда ничего не помнит. Тем более если спал. Только утром, наверное, удивился, почему он весь в зубной пасте.

Так и ехали до телестудии. Молча. Я все оглядывался на Снежану, на эту все смеющуюся Асю…

Снежана грустная, думал я. И синеволосая Полина была грустной. Может, мне просто нравятся грустные люди? Такие же грустные, как я. И с Пьеро, может, я потому и разговариваю, что он – грустный? И на папу не обижаюсь никогда, потому что и он – грустный.

Вообще, нам, грустным, трудно. Потому что мы все время думаем. А от думания всегда грустно. Потому что – о чем ни подумаешь, фигня какая-то.

Да и чего веселиться? Особенно в наше время. Не понимаю таких, как эта вечно смеющаяся Ася. Вот у Снежаны, например, родители в разводе, как и у меня. Грустно? Еще бы. Вот мы и грустим. И когда спрашивают: «А чего это ты грустный? А ну быстро улыбнись!» – так и хочется сказать: «А чего это ты веселый? А ну быстро загрусти!» Я вообще заметил, грустных не любят, и не просто не любят – а прямо требуют, чтобы они улыбались. Прямо вот неймется людям: улыбайся для них, хоть тресни! Тьфу!

В общем, я решил, что на телестудии точно подойду к Снежане. Спрошу, как вообще всё…

Хотя чувствовал себя не очень – и от пережитого ужаса, и оттого, что ночь не спал… Эх.

На телестудии нас рассадили всех, как обычно в оркестре сидим. Тут – баяны, там – домры, здесь – балалайки. Ну и мы, секунды. С потолка длинные микрофоны свешивались. Режиссерша, очень симпатичная девушка, все смущенно улыбалась Игорю Николаичу. А он, конечно, не будь дурак, улыбался ей в ответ.

Наконец оператор сказал: «Начали!»

И мы начали.

Но я еле сидел, еле играл эту коми народную песню, и даже то, что рядом была Снежана, как-то не вдохновляло… Помимо жуткого желания спать и мыслей о жуткой ночи, которые все лезли и лезли в голову, – мне еще страшно хотелось в туалет. Никогда раньше мой мочевой пузырь, извиняюсь, так себя не вел. Я всегда мог очень долго терпеть, хоть целый день. А тут – прямо тянуло, и прямо – болело… Черт.

И, в общем, как закончили съемку, я сразу пулей побежал искать туалет. И никак не мог его найти. Потом уже, смотрю, оператор идет по коридору, и я набрался храбрости и спросил: где? Вообще-то я стесняюсь такое спрашивать обычно, но просто – очень уж надо было… Потом вернулся в студию и, пока там инструменты зачехляли, подошел к Снежане.

И когда мы ехали назад, Игорь Николаич, улыбаясь, все писал кому-то в телефоне, и я решил, что – той красивой девушке-режиссеру. Телефонами, наверное, обменялись. А что? Он – довольно молодой и симпатичный. К тому же – дирижер! Маэстро! Будут общаться.

Все тянутся друг к другу, думал я, трясясь в автобусе по кочкам, придерживая свою балалайку секунду, чтоб не выскочила. Все хотят любить. И Игорь Николаич. И мама, у которой дядя Витя. И наша классная, Лидия Михайловна, любит нашего молодого физика.

И я люблю – то Полину, то Снежану. Потому что человеку нужна любовь. Вот.

И Пьеро любит Мальвину.

А папа мой, кстати, любит артистку Тарутину. Ну, это я так подозреваю. Потому что он часто про нее говорит и вздыхает при этом.

Я думаю, что любовь – это самое нужное и прекрасное, что есть у человека. И потому, как и тетя Фая, бабушкина сестра, ну никак не пойму: зачем ненавидеть, воевать, убивать и все вот это? Зачем бормотать что-то непонятное ночью, мазать стены и мои очки зубной пастой, смотреть страшным, гипнотизирующим взглядом? Когда и без того мир такой непонятный, грустный и ужасный! Вот если бы не было в мире любви – тогда другое дело. Но ведь она есть. И – можно любить. А когда любишь, по-настоящему любишь – неважно там, девушку, город, папу, ма- му, музыку, да мало ли… Когда любишь – тогда даже в голову не придет никого убивать, и гипнотизировать, и вооб- ще делать кому-то гадости, и ненавидеть… Никого не придет в голову ненавидеть и мучить! Потому что – зачем? Если я люблю и счастлив, пусть и все будут счастливы, понимаете? А если я никого не люблю и меня никто не любит – так вот же вам всем!

Куклы… Страшные, глупые куклы… Когда уже старый кукольный мастер проснется и приведет все в порядок?!

Ну, это я совсем загнался что-то… И то ли от тряски, то ли от чего – мне снова страшно захотелось в туалет. Да что же со мной такое?

Мы добрались до общаги, и я побежал в туалет сразу.