В общем, в комнату к нам зашли Жмакин и Малюк. И они всё что-то шушукались и тихо ржали. Я не мог разобрать слов. Но мне почему-то стало страшно. Какой-то непонятный ужас охватил прямо. И еще почему-то запах зубной пасты очень резкий чувствовался.

Они с пастой пришли. И стали этой зубной пастой всё зачем-то измазывать. Ходили между мной и домристом, всё что-то бормотали, ржали и мазали – стены, тумбочки… Я не понимал, зачем они это делают. И что тут смешного. И оттого, что не понимал, наверное, и было страшно.

Но – делал вид, что сплю, хотя немножко глаза приоткрывал все-таки, когда чувствовал, что они отворачиваются.

И вот вижу: подходят к домристу-«ужу» – и его начинают пастой мазать. А он спит. А они его мажут. Как дети, честное слово! Я что-то слышал такое про зубную пасту – Степа рассказывал, у него двоюродный брат в лагерь ездил, и у них там в конце смены была «королевская ночь» – это когда все друг друга пастой мажут. Типа это прикольно. Не знаю… Его брату не очень это все нравилось. Но там вроде они мелкие достаточно были. А тут-то – мы взрослые люди, школу оканчиваем… А эти-то, Малюк и Жмакин, вообще уже студенты… И зачем они это делают?

В общем, я видел, что они его мажут, и слышал, что они что-то бормочут всё, и мне становилось всё страшней. И потом – я понимал, что сейчас они и меня начнут мазать! И как мне себя вести? Делать вид, что сплю, а то еще хуже будет? А что будет? В общем, сплошной ужас, понимаете?

Я не выдержал наконец, поднялся на кровати, сделал вид, что я ничего не видел, не знаю, просто – в туалет надо… Думаю – выскочу из комнаты по крайней мере.

Но они сразу заметили, что я встал. Малюк подлетел ко мне – и ка-ак толкнет кулаком в живот! Ну я обратно и свалился.

Малюк лицо ко мне приблизил, я без очков и в темноте плохо его видел, но и того, что видел, было достаточно. У Малюка был какой-то странный взгляд. Стеклянный и гипнотизирующий. Очень неприятный. Как удав на кролика на меня смотрел. А потом тихо говорит:

– Лежать.

– Но я, это… – говорю, а сам внутри весь прямо холодный от страха. – Мне в туалет надо…

– Лежать. – И смотрит своими глазами гипнотизирующими.

– Да мне в туалет, – опять говорю. Мне уж и правда надо стало.

– Не лежится? – это уже Жмакин подгреб.

– Я выйду, – шепчу из последних сил. – Мне надо…

– Боишься нас? – спрашивает Жмакин странным голосом.

– Ну… Просто… – бормочу. – Просто – не надо.

– Что не надо? – Малюк гипнотизирует.

– Ну… того, что вы делаете.

– А что мы делаем? – и этими своими стеклянно-пристальными глазами сверлит прямо насквозь!

И зубная паста так уже пахла, что меня подташнивать начало. А может, и от страха тоже тошнило. И в голове, и во всем теле, казалось, что-то переворачивается и меняется – прямо навсегда…

В общем, они смотрели-смотрели на меня, гипнотизировали, а потом Жмакин вдруг говорит Малюку:

– Пусть идет.

Ну я и выскочил. Очки даже не надел, так они на тумбочке и остались.

Побежал в туалет, сел, просидел там до утра… Что это все было? И зачем они пришли? И не трусость ли, что я вот так убежал, оставив «ужа обыкновенного» одного с ними? Но вроде ничего такого особенного они не делали, просто зубной пастой мазали, но вот то, что непонятно было – зачем? – это больше всего и пугало. И почему у них такие странные глаза были, гипнотизирующие? Типа прикол такой? Так не смешно вообще-то! И зачем они так страшно бормотали и тихо ржали? Что за фигня вообще!

Сидел, и думал, и не понимал, и чувствовал, как в голове что-то происходит странное, чего раньше никогда не чувствовал. Как будто все переворачивается, переворачивается… И скрипки в голове звучали как-то фальшиво и раздражающе, как никогда раньше не звучали…

И слепо, без очков, вглядывался в темную улицу с одиноко мерцающим фонарем…

И думал про Снежану. Она недалеко, в одной из комнат, спит сейчас и не знает, что произошло и что я сбежал, как трус, оставив бедного домриста с этими козлами – чего им там еще в голову придет? И почему они меня отпустили? Я ж мог пойти и рассказать про них Игорю Николаичу… Но я сидел, не мог сдвинуться и никуда не шел…

И еще думал: а вдруг правда что-то такое сверхъестественное есть? Может, не Бог, но типа того. Вдруг мне предки, например, с того света сейчас помогли. Прадедушка… Его вон как мучили в тюрьме, и, главное, ни за что, только за то, что жив остался в немецком плену… Может, его призрак нам со Степой и мост тогда, в метель, указал, чтоб не померли в заброшенном поселке? И теперь он тоже этим двум сволочам приказал с того света, чтоб они меня выпустили? И почему люди такие – одни всегда тупые и издеваются, а другие от них страдают? Почему всем нельзя быть нормальными?!

А может – это Сивая Маска? Вдруг Степа и правда его видел, и древний колдун стал предвестником того, что сейчас произошло? И – помог!

Я даже про Пьеро своего подумал. Нет, я понимаю, что он не живой. Но иногда кажется, что живой. Например, он вроде грустный, но иногда кажется, немножко улыбается. А иногда с утра смотрю на него – и будто он по-другому сидит, чем вечером. Ноги по-другому, и руки, и лицо словно бы развернулось… Вдруг и он мне сейчас помог? Да я понимаю, что глупости. Но представьте, в каком я был состоянии после этих странных Малюка со Жмакиным! Вот крыша и свистела немножко.

Мне вообще иногда кажется, что все мы – куклы. Даже те, кого люблю, даже мама. И сам я – кукла. И кто-то нас за ниточки дергает и дергает. А потом отпускает – мы и помираем… И мы все время исполняем чью-то чужую волю и живем так, как хочется главным куклам – президентам всяким, например… И живем, и мучаемся, и гибнем по их воле иногда. А над всеми нами – и над простыми куклами, и над главными, где-то очень высоко – старый кукольный мастер. Он всех нас смастерил, он нас и дергает за ниточки, но иногда отвлекается по старости, путает нитки… И тогда одна из главных кукол, какой-нибудь король например, сходит с ума – и начинает воевать с другими куклами, и идет война, и никто не понимает – зачем? Вот как Малюк и Жмакин с этой зубной пастой – зачем? А просто старый кукольный мастер отвлекся.

И вот идет война, и тысячи, миллионы кукол гибнут и страдают по воле одной сумасшедшей куклы… И пока бедный старик-мастер очнется, пока распутает все нитки своих марионеток, глядь – мир уже провалился в тартарары, как мама говорит. И мастер тогда побросает всех кукол от злости, все нитки отпустит, и человечество исчезнет. Без следа вообще.

Господи, какие тупые мысли вечно в голову лезут!

Кстати, про «исчезнет». Вы представляете, что будет, когда вы умрете? Я – да. Стыдно в этом признаваться, но иногда представляю.

Вот сейчас сижу на подоконнике в темном туалете, да вдруг от переживаний р-раз – и помру!

Кто тогда придет на похороны?

Черт, как же приятно про это думать, что ни говори!

Подумаю об этом, хоть отвлекусь…

Ну, мама, конечно, придет.

И папа.

Да, папа обязательно придет. И они с мамой будут стоять рядом, а может, и не рядом, все-таки они же развелись и давно почти не общаются… Но в этот раз, может, и рядом, все-таки горе: я умер.

Они будут стоять рядом, да. Пусть будет так.

Стоят, значит, рядом и плачут.

Мама тихонько, как бы про себя, просто глаза мокрые.

А папа погромче, может, даже рыдать будет. Он чувствительный. К тому же по-любому выпивший. Будет реветь, как бегемот, и вспоминать, как я, мелкий, яблоко на мостовую уронил и его машина раздавила.

А рядом с ними – Снежана.

Нет, не рядом, чуть дальше – все-таки она с ними не знакома. И у нее отдельное горе. Ну, это если мы с ней к тому времени будем вместе. Пока-то еще ничего не известно. Но я почему-то верю. Снежана тоже плачет тихонько, очки все в слезах, щурится, снимает очки, протирает, и опять надевает их, и опять щурится.

Может, и Полина придет. Которая с синими волосами. Ну а чего. Пусть она и с Бобром, и я ей давно уже не сдался, но тут-то случай уникальный. Не каждый день бывших одноклассников хоронишь.

Вот Полина стоит, плачет немножко (пусть плачет, а то – ишь!), вспоминает, как я ей с диктантами помогал… И Андрей Бобров тут же, с ней рядом. За руку держит. Утешает. Козел. Бобер. Ну ладно. Сейчас-то чего уже, я уже умер, мне уже пофиг.

«Такой молодой…» Это старушки в толпе шепчутся.

Почему-то старушки всегда на похоронах бывают. Незнакомые даже. Как-то у нашей соседки, Ирины Семеновны, сын умер. Ну, ему уж лет пятьдесят было, но все равно жалко. И там совершенно никому не знакомые старушки были. Соседка вообще их не знала. Есть такие старушки специальные: как похороны, так они тут как тут. Причем плачут, будто их родственник умер.

У нас в доме жила такая баба Маша. Сама совсем старенькая, но ко всем на похороны ходила. И к соседям, и просто в храм, если кого отпевают… Потом приходила и рассказывала, кого хоронили: молодого или старого, женщину или мужчину, или вообще ребенка…

Баба Маша только один раз не пришла на чужие похороны, и то у нее уважительная причина была: она сама в тот день померла. Хорошая была бабушка, душевная… Печеньем меня угощала, когда я еще совсем мелкий был. Сидела со мной… И на папу моего не ругалась. Все ругались, что он нас бросил, а она нет. Она говорила, что – он хороший и талантливый, просто – бывает так, не сошлись характерами с мамой, да и все. Но он, мол, все равно меня любит. Откуда она знала? Ну, папа и правда меня любит. И гитару мне подарил, и Пьеро… Папа хороший. Просто так бывает.

А соседка наша, Ирина Семеновна, когда сына хоронила, почти не плакала, только глаза вытирала немного. А потом, когда священник закончил отпевать и все отошли деликатно подальше, она подошла к гробу и сыну поправила покрывало, может, машинально, как в детстве, но так это прямо трогательно и грустно выглядело…

А потом вышел дядька в черном – распорядитель, наверное – и говорит нам:

– Печально это все, но – дело такое… Все мы смертны, и тому подобное. Держитесь. Берегите себя. И помните ушедших, и так далее.

Ну, он всем так говорит, наверное. Работа такая.

И тогда появились рабочие и стали заколачивать гроб. И в тишине гулко раздавались удары молотков.

Странно: с тех пор, как я сидел в том общажном туалете на холодном подоконнике и внутри у меня что-то переворачивалось навсегда – я стал иногда думать как будто стихами. Ну, такие стихи, знаете: не в рифму, а – белые, или как это называется… Мама точно знает, она поэт. Такие стихи, когда внутренний ритм есть, а рифмы нет. И размера нет. Вообще ничего нет. Кроме ритма, но он зато такой четкий-четкий, даже четче иногда, чем музыкальный! И этот ритм во мне с тех пор тоже звучит. Вот – идешь по снегу, и он звучит. И на балалайке секунде играешь, он звучит. И – то ли музыка, то ли стихи в голове… Прямо мысли будто бы приходят не в строчку, а в столбик… В общем, не знаю, как объяснить. Особенно когда сильно волнуюсь – мысли в столбик получаются…

Ладно, давайте вернемся к моим похоронам, это понятней и приятней, по-любому.