– Господа балалайки, вы спать собираетесь? – это Игорь Николаич, конечно.

Мы в поезде едем. В столицу республики. Наши «Струны Севера» пригласили на гастроли, в их филармонии выступить. Потому что проходят Дни республики и разные коллективы едут в столицу выступать.

А спать никто не собирается. Ни господа балалайки, ни господа баяны, ни господа домристы… Никто не спит. Потому что необычно это все-таки – гастрольная поездка! Все носятся по вагону туда-сюда, как дети малые… Ржут. Особенно, конечно, Малюк и Жмакин. Только Снежана не ржет. Она тихонечко сидит у окна, смотрит в него задумчиво. А я, конечно, смотрю на нее. Тоже задумчиво. А она – в окно.

А за окном ничего такого особенного. Сне´га, правда, немного, потому что все-таки весна… Даже елки появились. У нас-то елок не растет, одна сплошная тундра, а вот если чуть южнее отъедешь – уже и елки, и сосны…

Мы со Снежаной после того похода в кафе не то чтобы подружились, но общались. Иногда я ее до остановки провожал. И переписывались иногда по вечерам. Но ничего такого, просто как друзья. Мне неудобно было в любви признаваться, да она и сама, наверное, все понимала… И потом – ну, люблю, и что? В нашем возрасте дружба как-то логичней, чем – любовь…

Мама меня очень долго собирала накануне, разной ерундой рюкзак забила – вещи всякие теплые… И очень переживала, все говорила:

– Ты там осторожней. Лишний раз никуда не ходи. Ни с кем не разговаривай. Чужой город, мало ли.

И папа позвонил, пожелал удачи, он вообще радостный был:

– Гастроли – это классно! Вот помню свои первые гастроли…

И – пустился в воспоминания, как обычно. Как он ездил в какую-то сибирскую деревню совсем молодым, и как всю ночь пили, а потом спали на полу, и один артист, но это точно был не папа, спьяну и в потемках перепутал шкаф с туалетом…

–

И вот мы едем, все шумят, Игорь Николаич улыбается, но призывает нас к покою. А я и так спокоен. Я смотрю на Снежану. И почему-то не решаюсь сесть напротив. Вот она едет, смотрит в окно, а за окном летят елки да сосны… И мне почему-то вся эта картина представляется – со стороны.

Ну как объяснить…

Вот – поезд, вот – все мы с нашими инструментами, вот – сидит маленький очкарик (это я), смотрит на прекрасную девушку у окна (это Снежана, конечно). А над поездом – небо, а под поездом – земля, и растут на этой земле елки да сосны, и живут в селах да деревнях, которые мы проезжаем, даже не останавливаясь, разные люди. Добрые и злые, старые и молодые. И у кого-то счастье, у кого-то горе. У кого-то любовь, у кого-то – смерть…

И несется поезд. И земля – бесконечная просто, хоть и маленькая совсем, если в космическом масштабе… Но так-то – бесконечная, и везде люди, и всюду жизнь. И я никогда этих людей не узна´ю, и они меня тоже… Да и зачем нам друг друга знать? Мы – чужие.

Все друг другу чужие. И вот эти, с которыми я сейчас еду, – Игорь Николаич, и странный домрист – даже сейчас, судя по губам, бормочущий про своего обыкновенного ужа, – и Жмакин с Малюком, и другие… Какие же они все чужие и случайные в моей жизни! И только Снежана – родная. Почему так?

– Господа, спать! – приказывает наконец Игорь Николаич.

В вагоне темно, все потихоньку ложатся, но продолжают болтать и пересмеиваться, и я ложусь, и Снежана – там, через два купе, ложится на свою нижнюю боковую полку, и я мысленно держу ее за руку, мне так спокойней. Потому что все вокруг слишком беспокойное и слишком чужое.

Я думаю о маме, о папе, о школе… Скорей бы уж она закончилась… Как же тяжко учиться, особенно с троек на двойки… Зато отпустили из школы на гастроли без проблем, все равно от меня толку никакого…

Про Полину думаю, ту, которая с синими волосами, и про Боброва Андрея, и про свою гитару – что она меня дома ждет, и что гитара все-таки лучше балалайки. Не потому, что у нее струн больше, а потому, что под гитару удобней петь разные песни – из репертуара дяди Вити, например.

Дядя Витя сегодня, наверное, ночует у нас. Раз я уехал. Они сейчас с мамой, наверное, пьют чай на кухне. И папа в своей квартире, один, тоже пьет. Вряд ли, конечно, чай, но – все-таки надеюсь…

И про Арину Марковну думаю, учительницу географии, и про концерт, который она мне устроила для своих учеников, и какими ее ученики вредными оказались…

И про Лидию Михайловну, нашу классную. Она, конечно, все время кричит, но так-то неплохая… Просто одинокая. А одинокие всегда нервные. Тем более с нами никаких нервов не хватит… Вспоминаю осенний бал, и молодого физика, который пригласил ее тогда на танец, и как она вся прямо покраснела сразу и заулыбалась… И как завхоз Василий Родионыч выплясывал так, что пол дрожал…

Мы все едем, и за окном совсем темно, и в вагоне тоже темно, только небольшие лампочки сверху тускло горят. И фонари за окном пролетают иногда, бьют светом прямо в лицо… А потом опять темно.

Теперь я думаю про прадедушку и прабабушку. Как их везли много-много лет назад в тюрьму, по этой же дороге, наверное… И как им было плохо и тяжело, и за что им это все досталось?

И про кресты без имен вспоминаю, на Ру´днике которые, и как мы со Степой ходили туда в метель, чуть не заблудились насмерть, и – кто нас тогда вывел? Что это был за человек? Так и непонятно. И Сивая Маска тоже – вдруг существует? Ну, как призрак опять же… Так-то я над Степой смеюсь, но вдруг – правда? И я его когда-нибудь увижу, и он станет предвестником чего-то такого… Хотелось бы, чтоб – хорошего.

И про Степу думаю. Что – и по нему скучаю. Он прикольный. Наивный, но зато слушает меня и не перебивает, как другие. И ему можно что угодно втирать, он во все верит. И ему можно почти все рассказать. Ну, только про Снежану я ему не рассказываю. Все-таки это слишком личное.

Я задремал, и вдруг меня разбудил резкий толчок в грудь.

– Не спи, малой! – это Жмакин с Малюком. В туалет, наверное, шли. Не смогли мимо пройти, чтоб гадость не сделать. Вот что за люди! А тоже ведь – музыканты, типа культурные должны быть. «Не спи, малой!» – заржали и дальше пошли.

Надеюсь, меня с ними в одном номере не поселят…

Но какие уж там номера! Я-то думал, мы будем жить в гостинице. А нас поселили в старом общежитии. Правда, это было общежитие колледжа искусств – то есть там, по идее, должны жить довольно культурные студенты.

Но не знаю. Там было грязно и шумно, почти как в поезде.

И поселили меня в одной комнате с «ужом»!

Странный домрист стал раскладывать вещи, повторяя как заведенный:

– Уж обыкновенный… Уж. Уж.

Да что ж такое! А если он правда больной и ночью меня, например, душить начнет?

В общем, совсем грустно мне стало и тревожно.

Игорь Николаич собрал оркестр в коридоре и говорит:

– Господа! Завтра в десять у нас – репетиция! Сыграть мы должны виртуозно, не ударить в грязь лицом, не посрамить наш город. Поэтому сейчас – никаких гулянок, пейте чай, умывайтесь и ложитесь спать! Чтоб утром были как огурчики! Ну, не в том смысле, что – зеленые и в пупырышках, а просто свежие. – И улыбается, конечно.

Все разошлись по комнатам, а Игорь Николаич пошел к себе, ему отдельную комнату дали, как руководителю.

Я не хотел с этим «ужом» сидеть в комнате и стал ходить по коридору туда-сюда. Заодно надеялся встретить Снежану, потому что заходить в комнату, где ее поселили с домристкой Асей, мне было неловко.

Но Снежана не появлялась. И я все ходил и ходил по коридору, и все думал то про маму и папу, то про Степу, то про одноклассников, то про учителей… И еще думал, что я – совсем не вписываюсь.

Это вот, знаете… Я, мелкий, как-то гулял во дворе, а там дворец из снега строили разные дети, и я к ним подошел, а они мне и говорят:

– Иди отсюда: ты не вписываешься!

Я тогда не понял, что значит «не вписываешься», но прозвучало это обидно. И потом по жизни у меня так и пошло: и в садике не очень вписался, с одним Степой и дружил… И в школе тоже чужим себя чувствую, особенно когда Полина с Бобровым…

И дома не вписываюсь, когда дядя Витя к маме приходит. Я понимаю, что я его смущаю, ну и ухожу на улицу. А на улице часто – холодрыга! И мы со Степой идем в какой-нибудь магазин греться и там ходим, как два дурака, пока нас охранники не выгонят.

Вот и сейчас – ну не вписываюсь я! И если разобраться, что я вообще тут делаю, в этой общаге? Как будто без меня оркестр не выступил бы! Подумаешь, нет одной балалайки секунды! Но нельзя же подводить коллектив. И вообще – работа есть работа.

Это вот как маме какой-нибудь очередной дурацкий сценарий писать заказывают, а она очень не хочет. Опять какие-нибудь пафосные стихи сочинять и тому подобное… Особенно День города она не любит. Тогда начальство требует, чтобы к каждому номеру была подводка в стихах, и обязательно про то, какой у нас прекрасный город! Мама злится, мол, тоже мне, прекрасный: холодрыга, и на самом краю света, и денег никогда нет, и вообще, мы здесь появились, потому что наших предков сюда в тюрьму сослали… Но – работа есть работа! Ну, это мама так говорит. Я с ней согласен, и все-таки… Я люблю наш город. Он как будто тоже иногда живой. Особенно если идешь по нему вечером, хрустишь снегом, а на снегу – фиолетовые огни от вывесок магазинных… Идешь, а в голове тихая музыка, без всяких наушников. Как будто сосульки на морозе звенят: ксилофон такой… Идешь в ритме сосулек-колокольчиков, и город словно шепчет: «Держись. Мне и самому холодно. Что ж делать, не я себе климат выбирал. Так-то всех я вас люблю. Не уезжайте, не бросайте меня одного, а то я от тоски совсем загнусь…»

И так вот сижу по вечерам, думаю и на маму смотрю. А мама снова по клавишам ноутбука стучит, сочиняет. Например, такое:

Мама вообще-то хороший поэт. Наверное. У нее способности. И она очень хочет издать книжку. Но это дорого. И вообще у нас в городе никаких издательств нет, разве что типография. А ей хочется именно в издательстве – чтобы все правильно было, чтобы – с редактором, с предисловием какого-нибудь известного (хотя бы у нас в республике) поэта, все такое… Я ей обязательно издам книжку: по-настоящему работать когда пойду, буду откладывать, откладывать и накоплю.

Да, так я про работу. И про коллектив, который подводить нельзя. И который на самом деле прекрасно без меня бы обошелся!

Ну ладно, уже в коридоре почти никого нет… Уже почти ночь. И глупо ходить туда-сюда… Не до утра же так ходить! Пойду в комнату, к этому «обыкновенному ужу»… Авось не задушит.

Я нехотя поплелся в нашу с «ужом» комнату. «Уж» лежал и смотрел в телефон, продолжая тихо бормотать…

Ладно, ложусь. Спокойной ночи… Скорей бы эти гастроли закончились!

И вроде я уже вполне спал, когда меня разбудил скрип двери и тихий смех. Я вообще чутко сплю, потому что у творческих людей нервная система всегда в напряжении, правильно мама говорит.