«Чародейка» довольно близко. У нас вообще город маленький, всё недалеко. Так что мы быстро дошли. И, пока шли, внутри у меня было так – даже не передать как, просто дух захватывало… Странное ощущение. Вроде идешь, а вроде летишь. Потому что Снежана – рядом.

Ну и вот. Сидим в «Чародейке», пьем кофе. Правда, очень неловко, что Снежана за меня заплатила. Платить-то должен мужчина. Надо будет ей сразу, как смогу, деньги отдать.

Сидим, говорим опять про оркестр, про Малюка и Жмакина – выпендрежников, про Игоря Николаевича…

– Все-таки он классный, – говорит Снежана. – Но иногда очень ехидный, ты согласен?

А я согласен. Я вообще со всем, что говорит Снежана, сразу готов соглашаться. Тем более Игорь Николаич и правда классный.

Я только нервничаю, когда Снежана надолго замолкает. Потому что это значит, что теперь говорить надо мне. А я не всегда могу придумать, о чем говорить.

А еще – мне надо как-то выяснить, есть ли у нее кто-нибудь. Это самое важное. Но я не знаю, как можно просто так взять и спросить, тем более тогда же сразу будет понятно, что, если никого нет, значит, я предлагаю свою кандидатуру! А это все-таки слишком ответственно и слишком серьезно. И слишком как-то стремно. И, главное, слишком обидно будет, если Снежана меня пошлет. А послать она вполне имеет право. Потому что – ну, я ж знаю, что не красавец… Как говорит мама: «Весь в папашу!» А папаша-то точно не красавец, хоть и артист… Артисты же разные бывают. Если бы все артисты, например, были красавцы – кому играть разных некрасивых людей? Нет, ну папа не то чтоб прямо страшный, но, скажем, Кащея Бессмертного почти без грима играет… Особенно если пил накануне… В общем, это неважно.

Важно – как мне, если Снежана откажет, сидеть с ней потом рядом в оркестре, играть на балалайке секунде, как будто ничего не произошло? И замирать от чувств, когда она наклоняется над нотами, так трогательно щурясь?..

О, я знаю, что еще спросить!

– Скажи, а у тебя голова от чипсанов кружится?

– От чипсанов? – переспрашивает Снежана. – В которые дудим?

– Ага, когда коми народную играем, – киваю я.

– Да. Странный инструмент. И название – почти как чипсы!

– Кружится? – повторяю.

– Ну да, немного. Если резко дудеть – а потом сразу встать! Как будто пьяная! – И Снежана тихо смеется. И смех у нее такой классный. Музыкальный, звенящий… – А у тебя кружится?

– Кружится! – радостно сообщаю я, как будто это очень веселая информация. – Дудишь-дудишь, а потом встанешь – и чуть не падаешь! Почему это?

– Не знаю. Что-то с легкими связано и с воздухом… Я в физике вообще ничего не понимаю. Еле-еле тройки ставят. А ты?

– Ох, я тоже, – снова радуюсь я. – Вообще ничего не понимаю!

– Товарищи по несчастью мы с тобой! – говорит Снежана и снова тихо смеется своим звенящим смехом.

А еще – хочу я сказать Снежане, но, конечно, молчу – еще у меня кружится голова, когда я сижу рядом с тобой, и когда наши балалайки секунды играют в унисон, и когда ты наклоняешься посмотреть в ноты и щуришься, и когда мы сейчас шли с тобой от остановки к кафе… И когда…

– Ты о чем задумался? – тихо спрашивает Снежана.

Я вздрагиваю.

– Да так, – говорю. – Просто.

– Ты вообще какой-то задумчивый, – говорит Снежана и смотрит на меня пристально. – У тебя все нормально?

– В смысле?

– Ну… в жизни, – неуверенно уточняет Снежана.

– Ну да, вроде.

– Родители как? Мои в разводе.

– Ого, и мои, – говорю.

– И снова товарищи по несчастью! – улыбается Снежана. – Дай руку, брат!

И она протянула мне руку! И я до нее дотронулся. Но пожать не решился. И тогда она сама мне ее пожала, у нее такая тонкая рука, с длинными пальцами, ну да, у музыкантов и должны быть длинные пальцы, иначе как бы они играли на своих инструментах?

Она протянула мне руку, я дотронулся, и – во мне зазвучала музыка. Прямо вот те скрипки, которые в третьем классе на концерте услышал… И как зал тогда прямо покачнулся от красоты, так и теперь кафе вокруг меня закачалось, и все столики, и все люди за ними, и стены с разноцветным кафелем – синим и красным вперемешку… И я, и Снежана… Всё качалось, пока она держала свою руку в моей, а это ведь было всего пару секунд, но в эти секунды во мне играла лучшая музыка в мире! Скрипки летели, раскачивали мир на волнах любви и счастья… Музыка играла во мне, играла, и я еле сдерживался, чтоб не зареветь, как тогда… И, знаете, когда я отпустил ее руку, мне показалось, что я умираю. Совсем свихнулся, кажется.

– А ты на фортепиано хорошо играешь? – спрашивает Снежана.

– Нет… – с трудом вернувшись на землю, говорю. – У меня его и нет…

– А где же ты на нем занимаешься? – удивляется Снежана.

– Нигде, – говорю.

– Странно. Как же ты поступать будешь без фортепиано?

– Как-нибудь. А в колледже уж научусь, – отвечаю.

– Смело! – улыбается Снежана. – Так, сколько там времени, где телефон… Сейчас, пять минут еще посидим и пойдем. Надо же мне дождаться этого дурацкого автобуса наконец!

Я молча киваю. Сижу немножко обалдевший.

– А я вот все время на фортепиано играю, – говорит Снежана. – У меня сборник есть «Лучшие фортепианные пьесы мира», по нему и тренируюсь… Вот смотри. Сможешь узнать, что это? – И она «заиграла» пальцами по столу, как будто по клавишам фортепиано… – Ай!

Это она кофе разлила. Прямо на себя. Хорошо, что он уже остыл немного. Снежана вскочила, стала вытираться салфетками и приговаривать:

– До чего же я неуклюжая! Вот как теперь домой идти?

– Высохнет, – говорю. Надо же было что-то сказать.

– Ага, высохнет! Холодно так-то на улице, – ответила Снежана немножко раздраженно.

И я сразу расстроился, что я ее раздразил… раздражил… Ну, в общем, привел ее в раздражение. Вот всегда я всех раздражаю! Даже маму. Вечно невпопад ляпну чего-нибудь…

В общем, Снежана кое-как в итоге вытерлась, и мы пошли обратно к остановке. И как раз автобус подъехал! Правда, на остановке уже столпилась куча народа.

И мне очень не хотелось отпускать Снежану, тем более в этот переполненный, ругающийся автобус, но она решила следующего не ждать, чтобы скорей добраться домой и переодеться после пролитого кофе, да и вообще – телефон сел, мама волнуется…

И вот она втиснулась в автобус, ее зажали со всех сторон, и никто, никто не расступился, совсем никто не видел, что она – прекрасна, и ее нельзя так сдавливать, кого угодно можно, только не ее, и никто даже не предложил ей сесть! Я видел: она так и поехала, стиснутая, и в окне автобуса сощурилась, улыбаясь мне, и даже помахала бы, наверное, если бы могла в такой давке поднять руку. И тогда я… сам помахал ей.

А вечером она сама попросилась ко мне в друзья! У меня аж сердце подпрыгнуло! И я, конечно, тут же принял ее запрос и спросил: «Как доехала?»

Она ответила, что – нормально. Как селедка в бочке. Я тогда написал: «Сочувствую…» А она вдруг: «Можно тебя кое о чем спросить? Только это странно, предупреждаю».

Я – поскорей: «Ага, можно!» А сам думаю: а вдруг… вдруг она хочет спросить, есть ли у меня кто? Может, она в кафе постеснялась, а в переписке не так стеснительно же.

И Снежана стала что-то печатать, долго так… Или мне показалось, что долго? И я, пока смотрел на это «Снежана печатает сообщение…», чуть не умер опять… Наконец от нее пришло вот что:

«Домрист за нами сидит, помнишь, с оттопыренными ушами такой?»

«Ну да». (При чем тут домрист-то?)

«Ты слышишь, что он все время говорит?»

«А что?»

«Ну, про ужа. “Уж обыкновенный, уж, уж”…»

Ого, думаю. Значит, не я один это слышу. Значит, не свихнулся я, это хорошо. Или мы с ней оба свихнутые, тоже вариант.

«Да, слышу, – пишу. – И удивляюсь, почему все так спокойно на это реагируют».

А она:

«Да всем пофиг. Он же тихий, никого домрой по башке не бьет».

«А если начнет бить? Кто его знает, что у него в голове!» – отвечаю.

«Ну, играет нормально, учится, значит, все-таки не псих. Ну или очень тихий псих».

«Да…»

«А все-таки неприятно, ты согласен? Когда он про этого ужа бурчит».

«А я думал, его, кроме меня, никто не слышит…»

«Ахах)) А я думала, кроме меня.) Дай руку, брат!»

И я сразу вспомнил ее руку в кафе, как она сама мне легонько ее пожала, и ее тонкие мягкие пальцы… И скрипки…

«Эй, брат! Ты чего молчишь? Опять о чем-то задумался? Мы с тобой сильно похожи, оказывается, ты согласен?»

«Ага», – пишу я в ответ, а сам думаю: все-таки нет у нее, скорей всего, никакого парня. Вряд ли бы она со мной так разговаривала – ну, так… довольно откровенно. И это хорошо. Но с другой стороны – из меня-то какой парень? И это плохо. Я ненамного лучше этого домриста с его «ужом обыкновенным». Я маленький, очкастый… Нет, она, конечно, тоже маленькая и в очках, но она такая красивая. А я… М-да. Да и характер у меня такой… не очень. Неуверенный я. А девушки любят уверенных. И даже наглых. Вот как Малюк и Жмакин, например.

Я так задумался, что не сразу заметил новое сообщение:

«Я спать, извини. Устала и замерзла.) Спокойной ночи. Надеюсь, мне не приснится уж. Обыкновенный.))»

«Будем надеяться.) Спокойной ночи», – отвечаю.

«Спокойной! Завтра идешь на репетицию? Скоро гастроли», – опять пишет.

«Иду…» – отвечаю.

«И фортепиано тебе надо! Тем более когда учиться начнешь. В ДК, наверное, можно договориться, чтоб заниматься ходить… Подумай, в общем, это важно».

«Спасибо!» – Вот, думаю, заботливая такая…

«Давай. Пока!» И – смайлик мне шлет. Улыбающуюся рожицу.

Ну и я ей: «Пока!» И – такой же смайлик в ответ. Логично.

Отложил телефон и стал думать. Вспоминать. Как мы стояли на остановке, и в кафе потом сидели, и как болтали, и как руку она мне пожала, и пальцы ее длинные, и как трудно было их отпустить… И как стыдно было, что она заметит, что мне трудно их отпустить… И как музыка во мне зазвучала… Знаете, многие в наушниках ходят, чтобы музыку слушать. Даже Малюк и Жмакин иногда. А мне и наушников не надо, музыка сама во мне играет, когда очень хорошо или, наоборот, очень плохо… Она звучит во мне скрипками, гитарой, фортепиано… А иногда – просто ритмом. Как метроном, знаете? Который ритм отстукивает. Тук, тук. Тук, тук. То ли метроном, то ли сердце.

Музыка звучит, и я вспоминаю, как почти умер, когда она отпустила мою руку… И как потом кофе пролила, и вытиралась салфетками, и немножко на меня раздражалась, хотя – при чем тут я?

Но – надо же, думаю, мы и тут похожи. Я тоже нередко на себя что-нибудь проливаю. Задумываюсь – и проливаю. А что она тогда пальцами на столе играла? Так и не успел понять. «Лунную сонату», может? Ее все играют.

А потом я наконец уснул, и мне приснилась «Лунная соната» и колдун Сивая Маска. Он стоял посреди нашего заснеженного двора и смотрел из-под своей страшной маски прямо на меня. И было жутко, но потом мой Пьеро вскочил с полки, подбирая свои ниточки, и – ка-ак его прогонит! Молодец Пьеро! Надо, как проснусь, спасибо ему сказать будет.