Ну вот, репетиция заканчивается. Снежана со своей балалайкой идет к выходу, бросив мне:

– Пока!

Даже не мне, а всем нам, балалайкам секундам.

Малюк и Жмакин кивают – пока, мол.

И я киваю.

И иду за ней.

Но каждый раз не решаюсь заговорить, черт!

А сегодня наконец решился. Хватит! Вот прямо проснулся с уверенностью, что именно сегодня я с ней заговорю!

Пьеро даже как-то с уважением со своей полки на меня посмотрел. Я вскочил, погладил его по черным волосам, поправил ему нитки (опять они перепутались, с марионетками всегда так!).

В общем, всю репетицию я сидел как на иголках, даже на того парня-домриста с его вечным «ужом обыкновенным» не очень внимание обращал. И на Жмакина с Малюком, которые всё что-то ржали, так что наконец Игорь Николаич не выдержал и со зловещей улыбкой спросил:

– Господа балалайки, я к примам обращаюсь, мы вам не мешаем? Может, весь оркестр уйдет, а вы останетесь, посмеетесь тут?

Жмакин и Малюк, кусая губы от смеха, продолжили играть.

И Снежана рядом со мной продолжила.

Я прямо не могу, когда она к нотам наклоняется. Она так мило щурится, вглядываясь в ноты! И она тогда совсем близко ко мне получается. И у меня снова приятно кружится голова. Но сейчас мы играем коми народную песню – то на балалайках, то хватаем чипсаны и дуем в них, и голова кружится и от Снежаны, и от чипсанов.

– Пока! – кивает Снежана всем нам, балалайкам секундам, и уходит со сцены, и даже со ступенек спускается так грациозно… И я все не могу оторвать от нее глаз…

А потом я услышал, как снова ржут Малюк и Жмакин. Гляжу – а они на меня смотрят и ржут! Черт!

– Ромео! – протянул Малюк.

– Дон Жуа-ан! – это Жмакин.

И снова ржут.

Ну, дураки, что с них взять. И дураки, и выпендрежники. Ненавижу таких!

И парень-домрист мимо прошел медленно, и я услышал, как он бормочет: «Уж. Уж обыкновенный. Уж…» Да почему на него никто не реагирует? Неужели он меня одного бесит? Хотя – меня многие бесят. И Жмакин, и Малюк… И классная наша, Лидия Михайловна, когда орет… И даже друг Степа иногда. Когда выдумывает про Сивую Маску, например. Ну ведь сам знает, что врет, и все равно из меня дурака делает. Хотя так-то он хороший, но иногда бесит.

И одноклассники бесят, особенно Полина эта, которая с синими волосами, и Андрей Бобров бесит. Хоть он меня и научил на гитаре играть, все равно он козел. Ну, то есть Бобер. Хотя нет, бобер – хорошее животное, он хатки в воде строит.

Я, кстати, раньше думал, что бобры – маленькие. В мультиках когда их видел. А тут попал в музей в столице республики нашей – там бобры водятся, у нас-то нет, потому что шибко холодно, а поюжнее – вполне себе. И в том музее были чучела бобров. И бобры оказались довольно-таки здоровыми. Не медведи, конечно, но тоже немаленькие.

А вообще, так жалко животных! Зачем из них чучела делают? Ну да, чтоб люди в музее на них смотрели. Ну а не посмотрели бы, и что? Лучше бы жили бобры! Нет же – убили, опилками набили и в музее поставили. Ну не узнал бы я никогда, что бобры – большие, и что теперь? Ради этого бедных бобров убивать?

Только к чему это я? А, бобры – это потому что Бобров. Ну да, вот он меня тоже теперь бесит. Из-за того, что он с Полиной. Хотя – плевать мне на них обоих! Тьфу!

В общем, тогда я мысленно плюнул в Малюка и Жмакина и пошел тоже из зала. За Снежаной.

Она одевалась и с кем-то разговаривала по телефону. И я решил ее на улице подождать. Потеплело к тому же внезапно. Даром что почти зима уже.

Оделся, вышел на улицу и стал ждать.

Но она все не шла и не шла. Выходили разные люди – и взрослые, и дети (Дом культуры – дело такое, кого там только не бывает!) – и почти все болтали по телефонам или просто в эти телефоны смотрели. И Малюк со Жмакиным вышли, и оба тоже глядели в свои телефоны.

Интересно, как люди раньше без телефонов жили? Куда они смотрели все время? Неужели друг на друга?

Вышел Игорь Николаич. Увидел меня, улыбнулся в бороду:

– Ну как? Как тебе вообще у нас?

– Хорошо… – говорю.

– Это хорошо, что хорошо. К поступлению-то готовишься?

– Да…

– Давай-давай, готовься. Я в комиссии приемной тоже буду. Так что… – И кулак сжимает: держись, мол, все получится!

Я киваю, он уходит.

А Снежаны все нет. Интересно, с кем она так долго по телефону? Может, у нее вообще кто-то есть, а я лезу? Вот смеху-то будет…

Вот она! Вышла наконец! У меня ка-ак ёкнет внутри! Знаете, это всегда так: когда кто-то тебе нравится и ты его вдруг видишь – что-то внутри ка-ак ёкает! Странно. У других же не ёкает, когда они этого человека видят. Наверное… Удивительная штука – любовь!

Она вышла, не отнимая телефон от уха, и побежала мимо меня, не замечая…

Хм. Я не ожидал, что она бежать будет. Теперь как-то глупо ее догонять. Я, правда, заранее придумал, что спросить: про поступление. Как она готовится, что разучивает, и всякое такое… Главное, хоть как-то завязать разговор, а там уж…

В общем, я потихоньку за ней побежал. Но, когда почти нагнал, совсем глупо себя почувствовал: ну вот что я ей сейчас скажу? «А что ты разучиваешь?» Вообще-то до поступления еще больше полугода, еще дожить надо. Может, она и не готовится пока.

И – почему вот так, на бегу? Что я, не мог сразу после репетиции спросить?

И тогда я решил пробежать вперед, чтобы оказаться перед ней, будто я ее и сам не заметил, а просто иду себе и иду… И тогда, может, она меня сама окликнет. И разговор завяжется как-нибудь. Ну да, знаю, что глупо, но надо было срочно что-то решать!

Она как раз закончила говорить и убрала телефон в сумку.

Я тогда приложил свой телефон к уху, будто тоже теперь с кем-то разговариваю, и обогнал Снежану.

– Да, да! – делал я вид, что говорю по телефону с кем-то. – Ну конечно! А как же! Ну да, вот только освободился…

Я прямо чувствовал спиной ее взгляд, но она не окликала.

Тогда я сделал вид, что в процессе разговора оглядываюсь по сторонам машинально, и будто бы нечаянно оглянулся на нее.

Наконец-то она меня увидела!

– Ну ладно, давай, пока! – Я попрощался с невидимым собеседником и «удивленно» обратился к Снежане: – О, привет!

– Привет еще раз, – Снежана кивнула.

– Я, кстати… спросить хотел… Можно?

Снежана снова кивнула.

Как же страшно разговаривать с человеком, когда его любишь. Вот же черт!

– Ты… готовишься же поступать? – блею и сам себя ненавижу при этом.

– Поступать? – рассеянно переспрашивает Снежана. – Ну конечно.

– Ну да, ну это я так, – говорю и мысленно по башке себя бью изо всех сил. Но понимаю, что надо как-то выплывать, и продолжаю еле-еле: – А… это… Какие произведения готовишь?

Снежана смотрит на меня как на полного дебила. С раздражением даже. Мешаю бежать, куда она там бежит, и вообще. Не только меня многие бесят, но – и я многих бешу, я знаю!

Иногда вообще такое чувство бывает: вроде ничего не сделал и не сказал, а чувствуешь: вот бесишь! Почему? Непонятно. И не говорят, а злятся. Вот и ее бешу, значит. Эх.

Она, видимо, почувствовала, что я совсем тону, и сказала:

– Пойдем, мне на остановку, тебе куда?

Я так обрадовался, что она предложила пойти с ней, а не послала, что быстренько говорю:

– Мне туда же!

Хотя мне, конечно, совсем не туда было надо.

И мы с ней пошли на остановку и, пока шли, разговаривали. Вроде бы обо всем и ни о чем. И про поступление, и про оркестр наш, даже про Малюка и Жмакина – что, мол, играют хорошо, но какие же противные! Хорошо, нам с ними не на одном курсе учиться, когда поступим. Они уже на втором будут, а мы – на первом… И про Игоря Николаича, как нам с ним повезло, какой он хороший дирижер и человек. Всегда улыбается. Даже когда недоволен. У учителей такое редкость.

А автобус все не ехал, и я очень надеялся, что он еще долго не приедет и мы будем так стоять и разговаривать – обо всем и ни о чем… Это не передать словами, как здо´рово, когда стоишь рядом с тем, кого любишь, и он не посылает тебя подальше. А, наоборот, разговаривает с тобой. Она такая прекрасная и так на меня похожа – и ростом, и очками, и даже разговаривает так же, как я, – не знаю, как это объяснить… И внутри все так сжимается-сжимается, только – приятно, а не так, как, например, после разговора с папой, когда наслушаешься его историй – и все потом сжимается от тоски.

Вообще, что у нас в желудке такое находится? Что там сжимается – то от печали, то от счастья? Может, там и есть душа? Хотя странно: душа – в желудке? Как-то не сочетается одно с другим. Надо будет со Степой об этом поговорить. Он любит всякую мистику.

Так что мы классно со Снежаной разговаривали, я просто млел от счастья и только все не мог никак посмотреть на нее. Стеснялся ужасно. Мне вообще тяжело людям в глаза смотреть, не знаю почему. Мне мама с детства говорила, когда ругала:

– В глаза мне смотри!

Ну, когда думала, что я вру, например. А я с трудом даже маме в глаза смотреть могу. И для меня всегда это пытка была. Я чуть посмотрю – и сразу отвожу. А когда так требуют – мол, смотри! – вообще тушуюсь… А тем более – когда кого-то любишь, как ему в глаза смотреть? Это же и с ума сойти можно от смущения и от счастья.

И вот я не мог смотреть на Снежану и разговаривал с ней, глядя в пространство. Но это ничего. Главное, что – разговаривал! И думал: пусть автобус не приходит как можно дольше! Автобус, пожалуйста, не приходи!

И автобус как будто услышал меня и действительно все не приезжал, но Снежана уже потихоньку злилась и щурилась… А как же классно она щурится! Глаза за стеклами очков такие родные-родные сразу становятся… Эх. Это я на нее смотрел, пока она отворачивалась. Как только поворачивалась – сразу взгляд отводил. Только бы, думаю, она не спросила, почему я на нее не смотрю. Но она, наверное, и так понимала. Когда тебя любят – это чувствуешь, да. Мама так и про дядю Витю говорила:

– Я, как он тогда на концерте у нас запел, – сразу поняла, что поет он только для меня!

Это когда в Доме культуры очередной концерт был по ее сценарию. И с тех пор они с дядей Витей вместе. Но дядя Витя меня тоже иногда бесит. Потому что он не папа все-таки. Хоть почти не пьет и даже не курит. А папа почти не бесит, даже когда пьяный и ревет. В общем, сложно все.

А так да, я смотрел больше на людей вокруг, чем на Снежану. Люди шли, бежали, стояли рядом на остановке, и все в основном были такие мрачные, все в себе или в телефонах… И, главное, я не понимал: как все они спокойно стоят и тоже не смотрят на Снежану? А если и взглянут – так без всякого интереса и восхищения. Как можно смотреть на Снежану без восхищения? Много вообще в мире загадочного.

Наконец Снежана почти крикнула:

– Да где автобус-то?!

– Ага, – говорю типа сочувственно, а сам радуюсь. – Что-то не приходит. Давай я в расписании гляну.

– Я уже есть хочу, – говорит Снежана. – С утра почти ничего не ела. Слушай, зайдем в кафе, может?

Я как это услышал, так чуть не прыгнул от радости. В кафе? С ней?? Еле удержался, чтоб более-менее спокойно пробормотать:

– Если не ела – то, конечно, пошли…

А сам думаю – только бы она не передумала, только бы автобус сейчас не пришел!

– Что тут рядом? – спрашивает Снежана. – А то я тут только на репетициях и бываю…

– «Чародейка»! – почти кричу от радости.

– Кто чародейка? – удивляется Снежана.

– Кафе так называется, – говорю. – «Чародейка». Мы там с папой недавно были, оно хорошее. И недорогое. – И осекся. Женщины не любят же, когда мужчина жадный. Недорогое – значит, мол, дорогого кафе мне для нее жалко? А я не поэтому так сказал, просто машинально. Это у мамы такая присказка, про недорогое. У нее что недорогое – то и хорошее… А что делать, когда с деньгами так…

У меня вот, например, с собой вообще денег нет, и как я собрался Снежану угощать?

– У меня деньги есть, папа только вчера прислал. – Снежана будто прочла мои тревожные мысли. – Пошли тогда?

– Ага, – отвечаю. А у самого в желудке все прямо крутит от счастья. Нет, наверное, все-таки душа у меня именно там! У других, может, в голове или в сердце… А у меня в животе. Ну и еще иногда в пятках, чего уж скрывать… Потому что мы люди творческие, у нас все не как у людей, правильно мама говорит.