Соня чувствовала, как ноги отрываются от тротуарной плитки. Невесомое тело плавно поднималось, затем так же плавно опускалось, и она верила, что может, оттолкнувшись, взмыть на высоту нескольких этажей – в один затяжной прыжок добраться до Паши. С недоумением отмечала, что весь мир стоит грузный и реальный, в то время как она скользит в зыбком сновидении, но расстояние до Паши не сокращалось. Её будто относило течением, утягивало к туристическому центру, школьному павильону, ветряным турбинам и дальше, за северные границы Новикова. Соня в отчаянии кричала. Крик выходил пустой. Изо рта лишь выкручивались клубы безмолвных пузырей. Потом тяжесть собственного тела вернулась, и Соня рухнула на колени перед Пашей. Увидела его помутневший взгляд.

Он не замечал того, что происходит вокруг. Подтянув выроненный посох, тщился встать. Измученный, но живой. Не разбился на скалах, не утонул в море, не угодил в лапы медведя. Соня ладонью коснулась его грязной щеки. Паша вздрогнул. Во взгляде поначалу мелькнула радость узнавания, затем разлился тёмный, глубинный ужас. Неужели решил, что Соня стыдится его немощи и грязи?

– Нет… – хрипло выдавил он. – Не может быть…

После всех страданий, на которые его обрекла «Изида», не поверил счастью. Испугался, что в действительности стоит посреди дикого леса. Цветущий посёлок – попытка ума смягчить боль. Любящая девушка – видение, зовущее примириться с неминуемой смертью. Паша ударил Соню по руке. Удар получился слабый.

– Я нашла тебя, – прошептала она. – Теперь мы всегда будем вместе.

– Нет…

Соня подалась вперёд. Паша увернулся, и его голова оказалась у Сони где-то под мышкой, но она всё равно крепко обхватила его дрожащее тело. Лицом уткнулась ему в плечо. Губами прижалась к грязной рубашке. Вдохнула родной запах, пусть и спрятанный под гнилостными запахами пота и крови. Согласилась бы стоять так вечность, словно эти объятия были целью её жизни, а встреча с Пашей исчерпала её предназначение. Утратила контроль над временем. Закрыв глаза, увидела, как цветным мельтешением проносятся годы, десятилетия, как они с Пашей прорастают друг в друга и устремляются ввысь переплетённым стволом плодового дерева. Корни расползаются по сторонам, разрывают асфальт Пограничной улицы, вытягиваются к водам Анивы. Крона простирается над Новиковом и приютившим его распадком. Плоды, срываясь, зарождают белоснежные миры истинного счастья – бестелесного и самодостаточного.

– Нога! – прохрипел Паша.

Соня очнулась и поняла, что делает ему больно.

– Прости.

Ослабила хватку и отстранилась. Попыталась поцеловать Пашу в растрескавшиеся губы, но Паша отпихнул её, и Соня опрокинулась на спину.

– Прости, – вновь прошептала она.

Прохожие безучастно огибали их по проезжей части, будто пройти по тротуару им мешали не два живых человека, а ограждённый сигнальными лентами участок дорожных работ. От танцплощадки, укрытой за деревьями и отсюда неразличимой, доносилась музыка. В небе, пролетая, кричали чайки. Шелестели колёса машин. Жизнь продолжалась. Соня молча наблюдала, как Паша, скорчившись от боли, заваливается на бок и сдавливает рану под изорванной штаниной. Убедившись, что встреча с ним произошла наяву, хотела попросить прохожих вызвать скорую помощь, но увидела Федю. Подкатив поближе, он испуганно посмотрел на Пашу.

– Ну дела… – промолвил Федя. – Это ты?

– А кто ещё? – огрызнулся Паша.

– Откуда мне знать?

Паша раздражённо задрал штанину. У него ниже колена набухла тёмно-жёлтая шишка, по размеру сопоставимая с самим коленом, а по центру шишки протянулась мокрая рана – её бордовые края были неплотно стянуты редкими стежками.

– Ну дела!

– Теперь видишь?

– Вижу.

Почему Федя не сказал, что они знакомы? Или Соня при нём не упоминала Пашу? Наверное, не упоминала. Как-то не пришло в голову, что из всех новиковцев с вопросами о Паше нужно обратиться именно к Феде.

– И как тебя угораздило?

– Да какая разница?!

– Я, честно, думал, ты уже того… что вы с Вадимом доигрались.

Значит, и Вадим знал Пашу? С ним Соня тоже не догадалась поговорить.

– Рану сам штопал?

– Сам.

– Оно и видно, что криво. А ты…

– Слезай с коляски.

– Что?

– Что слышал! Слезай. И позвони Киму. Пусть приведёт близняшек. Встретимся в ФАПе.

– Может, скорую? – осторожно спросила Соня.

– К чёрту скорую, – прохрипел Паша. – Просто позовите близняшек.

Федя достал из кармана на коляске красный «Панасоник» – такой же, как у Паши, – и сполз на тротуарную плитку. Сев на бордюр, за штанины отработанным движением подтянул к себе ноги. Открыл раскладушку. Её кнопки отозвались знакомыми нотами, и Соня коснулась заднего кармана джинсов. Нащупав телефон, успокоилась. Простое совпадение.

– Кто такой Ким? – поинтересовалась она.

– Мастер водоканала, – буркнул Федя.

Не самый исчерпывающий ответ.

Пока Федя звонил, Соня помогла Паше вскарабкаться на коляску. Почувствовала, как он вздрагивает от прикосновений. Насладилась тем, что свободно трогает его – настоящего, живого. Устроившись, Паша сам крутанул колёса и двинулся вверх по тротуару. Быстро запыхался и вынужденно принял Сонину помощь. Она взялась за ручки над спинкой и не спеша покатила коляску к туристическому центру. На ходу изредка наклонялась, чтобы поцеловать Пашу в макушку. Недовольный, он втягивал голову в плечи – стеснялся своих грязных волос. Забыл, что Соня любит его всякого: грязного и чистого, ворчливого и добродушного.

– Может, лучше в поликлинику?

– ФАП, – коротко ответил Паша.

Соня не настаивала. Рассудила, что с обычной раной справится и фельдшер, а там уж, если потребуется, Пашу отвезут в поликлинику. К тому же фельдшерско-акушерский пункт был ближе.

– Кто тебя ранил?

– Никто.

Соня больше не мучила Пашу расспросами. Свернула у туристического центра и повела дальше, по Советской. Улыбалась прохожим, здоровалась с ними. В их лицах отражалось её счастье, и прохожие желали ей хорошего дня. Соня даже подумала задержаться в Новикове. Пожить тут неделю-другую, пока Паша восстанавливается. Или найти работу и, поселившись в одном из японских домиков, остаться насовсем. Они с Пашей ездили бы отдыхать на Голубые озёра, плавали на прогулочных катерах и вместе разгадывали какие-нибудь тайны, связанные с делами его папы, Давлетшина-старшего. Пока Соня рядом, с Пашей ничего не случится. Она защитит его, как гранитные собаки кома-ину долгие годы защищали храмовый комплекс в бывшей Тоёхаре.

Пританцовывая, Соня обогнула баскетбольную площадку и подвезла коляску к фельдшерско-акушерскому пункту – Вадим с мальчиком теперь замеряли его стены. С измерением автобуса стоматологической службы, надо полагать, покончили. Увидев перепачканного Пашу, мальчик бросил ленту геодезической рулетки и спрятался за Вадимом.

– Игорёк! – не отрываясь от блокнота, возмутился Вадим. Внёс последние записи и рассеянно посмотрел на пандус, по которому Соня толкала коляску.

– Уже дал ему имя? – не поднимая головы, спросил Паша.

Вадим не ответил. Молча сунул карандаш за ухо и, взявшись за складную рукоять рулетки, начал неторопливо скручивать измерительную ленту в барабан. Прежде чем автоматические двери сомкнулись за Сониной спиной, она заметила, как сын Вани-Башки рванул в сторону гостиницы – до того порывисто, что с него слетела кепка. Пропеллер закрутился, но удержать кепку в воздухе не смог, и она спикировала к ногам Вадима.

Снаружи монолитное здание пункта казалось большим и вместительным. Соня готовилась толкать коляску по коридорам в поисках нужного врача, но обнаружила, что в пункте, помимо вестибюля, предусмотрены лишь три помещения: квартира фельдшера, его личный кабинет и отдельный процедурный кабинет, также служивший прививочным, – и никаких коридоров. Соня остановила коляску у кулера, а сама поторопилась к расставленным под окном пластиковым стульям – на одном из них сидела женщина в медицинском халате.

– Вы фельдшер? – спросила Соня.

– Вам надо в поликлинику, – ответила женщина. – Там у нас пять врачей. Педиатр, терапевт, хирург…

– Оставь её, – сказал Паша.

– Ты же сам говорил в ФАП!

– …там и морг имеется, – закончила фельдшер.

– Вы бы хоть осмотрели рану!

– Оставь её! – потребовал Паша.

Соня растерялась. Хотела позвать Вадима, но входные двери разъехались и в вестибюль ворвались близняшки. Соня прежде не встречала настолько рослых женщин. В них было не меньше двух метров, так они ещё пришли на высоких каблуках. Пышные, накудренные причёски окончательно превращали близняшек в гигантов, и Соня не знала, что поражает больше: их размер или внешняя идентичность, усиленная одинаковой одеждой. С увесистыми янтарными бусами, в громадных твидовых юбках и блузках с подплечниками, они были зеркальным отражением друг друга.

– Я думала, тут просторнее, – промолвила одна и рукой коснулась подвесного потолка, наглядно продемонстрировав тесноту вестибюля.

– Неудивительно, что сюда никто не ходит, – отозвалась вторая.

У обеих был приятный грудной голос.

– Бельчонок сказал бы, что всё наоборот, и тут тесно, потому что сюда никто не ходит.

– Вадим чего только не скажет.

– А вот и наш грязнуля!

– Вы посмотрите!

Когда они подошли к Паше, Соня увидела в дверях тщедушного мужчину с обветренным лицом и чуть раскосыми глазами. Догадалась, что это мастер водоканала Ким.

– Малыш поранился, – произнесла одна из близняшек.

– А я говорила не шалить, – отозвалась вторая.

Женщины склонились к Пашиной ноге. Плотная ткань их юбок угрожающе затрещала, но выдержала.

– Малыш зашил себе ранку. Когда вырастет, будет хирургом.

– Если его раньше кто-нибудь не зашибёт. И если сам не зашибётся.

Близняшки выпрямились. Обменявшись взглядами, синхронно кивнули. Одна подхватила Пашу под мышки, легко вытянула из коляски, а вторая приняла его на руки. Во взгляде женщины, в её движениях читалось столько материнской заботы, что Соня не удивилась бы, увидев, как она расстёгивает блузку и позволяет исхудавшему Паше прильнуть к тяжёлой кормящей груди. Поняла, что отчасти завидует близняшке и хотела бы сама вот так держать и баюкать Пашу.

– У кошки боли́. У собачки боли́.

– А у Пашеньки заживи.

Соня ждала, что Паша попробует вырваться, а он задремал. Близняшки понесли его через вестибюль и скрылись за дверью процедурного кабинета. Вскоре к ним присоединился Ким. Соня подумывала пойти следом, но села рядом с фельдшером на пластиковый стул. Почувствовала, что близняшкам лучше не мешать. К тому же не хотела наблюдать, как Паша безропотно принимает их заботу.

– Девушка ёрзает.

Соня в самом деле никак не могла устроиться и в поиске удобного положения ёрзала на стуле.

– Она теребит рукав свитера и поглядывает на дверь процедурного кабинета.

Между тем свитер не испачкался. Соня не нашла ни малейшего пятна грязи или крови.

– Из-за двери доносятся голоса, и девушка к ним прислушивается.

В процедурном кабинете о чём-то говорили. Соне не удалось разобрать ни единого слова. Она только поняла, что говорят в основном близняшки. Иногда в разговор вмешивался Ким. Если Паша им отвечал, то совсем тихо.

– От волнения у девушки дрожит левая нога.

Навязчивый шёпот обеспокоил Соню.

– Девушка оглядывается в поисках скрытого динамика. Касается стены. Ни скрытого динамика, ни скрытой камеры не находит. Поворачивается к сидящей рядом Ирине Николаевне Ребровой, фельдшеру с сорокалетним стажем, успевшей поработать в разрезовском АБК, в стационаре Новиковской поликлиники, а теперь работающей в ФАПе и ежедневно принимающей по дюжине пожилых гипертоников.

– Это вы?

– Спрашивает она. Девушка и фельдшер смотрят друг на друга.

– Это точно вы!

– Говорит девушка.

Фельдшер не шевелила губами, её лицо оставалось неподвижным, она лишь чуть приоткрывала рот и всё же умудрялась шептать.

– Зачем вы это делаете?

– Спрашивает девушка. «Вы слышите?» – спрашивает Ирина Николаевна Реброва.

– Конечно, слышу!

– «И я слышу», – вздыхает Ирина Николаевна Реброва.

Соня пальцем указала на дверь процедурного кабинета:

– Им туда можно без вас?

– «Нельзя», – отвечает Ирина Николаевна Реброва. Девушка достаёт из кармана мобильный телефон и смотрит на время.

Соня отсела на другой стул и быстро соскучилась по шёпоту замолчавшей Ирины Николаевны. Поняла, что к нему легко привыкнуть.

Из процедурного кабинета вышел Ким. Он был серым и осунувшимся, будто сам долгое время истекал кровью. Соня разглядела за ним две громадные фигуры над кушеткой и горку грязной одежды на полу. Осмотр раны продолжался. Ким закрыл за собой дверь, прошёлся вдоль стены с медицинскими плакатами и приблизился к инвалидной коляске, а Соня ещё несколько мгновений видела смутный образ стоящих плечом к плечу женщин. Прежде чем образ истончился и пропал, их спины и бёдра срослись, покрылись густой шерстью, и в глазах Сони близняшки обернулись двухголовым, четырёхногим гигантом-пауком. Они не заботились о Паше. Они его пожирали. Соня зажмурилась. Выровняла дыхание.

– Ты не брала мои двадцать шесть рублей?

Ким тяжело опустился на стул рядом с Соней. Открыв глаза, она поняла, что вопрос обращён к ней. На всякий случай задумалась. Не вспомнила, чтобы в последнее время вообще брала чужие деньги.

– Нет.

– Так это ты нашла Пашу? Молодец.

– С ним всё в порядке?

– Рана некрасивая, но Людмила справится. Она у нас хирург.

Соня прикинула, о ком из близняшек идёт речь. Наверное, о той, которая внесла Пашу в кабинет и положила на кушетку.

Ким перевалился через пластиковый подлокотник и неожиданно прощупал Сонино предплечье. Оттянул рукав свитера и провёл пальцем по коже. Соня подумала, что Ким тоже врач. Растерялась и никак не отреагировала, а Ким не успокоился. Надавил Соне на живот, прощупал колени. Трогал её совершенно равнодушно, как покупатель на рынке походя трогает арбуз, наперёд зная, что покупать его не будет. Когда Ким попытался задрать свитер, Соня встрепенулась и помешала ему. Ким не настаивал.

– Ты хорошенькая, – откинувшись на спинку стула, промолвил он. – Недавно у нас? Держись подальше от Землякова. И к ферме не приближайся. Знаешь про ферму? О ней уже мало кто знает. В общем, не суйся на ту сторону Новиковки. Хотя Земляков до тебя доберётся. У него нюх на таких, как ты.

В голосе Кима звучала не сиюминутная усталость от конкретных дел, а глубокое утомление от всего вообще. Он дышал, как дышит живой человек, но будто говорил на одном непрерывном выдохе – медленно выпускал из себя остатки воздуха, грозя полностью сдуться, схлопнуться и перестать существовать.

– Как же мне это надоело. Земляков, Быкша, Федька со своими айнами. Теперь Паша вернулся… Нам ведь даже обсудить нечего. Да, поздороваешься, но обсудить нечего. И в голове пустота. Если мне что-то говорят, всё летит мимо, не задерживается в голове, и я не понимаю, как ответить. Не всегда, но в последнее время чаще. Иногда перед сном приходят мысли, но они из песчинок и чуть что рассыпаются. И лежишь. Мог бы не спать, но засыпаешь. Или вспоминаешь что-нибудь из прошлого. Вот там всё целое, настоящее. Правда, я уже не уверен, что это моё. Я даже не уверен, что рубашка моя.

Ким поднял руку. Покрутил ею с таким недоумением, будто только сейчас обнаружил, что одет в клетчатую рубашку с длинным рукавом, потом с таким же недоумением покосился на брюки.

– Одежда вроде бы моя, но цвет, фасон, сама ткань… всё какое– то незнакомое. И куда-то идёшь по улице и вдруг начинаешь проваливаться. Видишь, что на самом деле ничего не происходит, но хватаешься за что-нибудь, чтобы удержаться. А лучше бы провалиться. Всё одно никто не заметит. У меня теперь постоянно чувство, что я живу не с людьми, а между ними.

Дверь в процедурный кабинет распахнулась. В вестибюле появились близняшки. Они на ходу вытирали руки и перетягивали друг у друга полотенце, при размере их ладоней и пальцев казавшееся обычной салфеткой. Близняшки в несколько шагов подошли к Киму, двумя глыбами встали над ним и Соней. Солнечный свет бил из окон за Сониной спиной, и она в деталях рассмотрела лица женщин: густые брови, набрякшие веки и покрытые красной помадой морщинистые губы. Сидя на стуле, невольно залюбовалась чёрной глубиной их расширенных ноздрей.

– Ты у нас, получается, его девушка, – усмехнулась близняшка.

– Которую он держал в секрете, – отозвалась вторая.

– Неудивительно! У нашего Павла сплошные секреты.

– Загадочный Павел. Загадочный и хромой.

– Но ты, дорогуша, не плачь. Кости не тронуты, а мясо быстро заживёт.

– Мясо всегда быстро заживает.

Соня, заломив голову, переводила взгляд с одной близняшки на вторую. Когда они замолчали, поблагодарила их и назвала своё имя.

– Будем знакомы. Людмила, – сказала та, что слева.

– Людмила, – повторила та, что справа.

Соня посмотрела на Кима. Его лицо почему-то покраснело, а в слепом взгляде появился страх.

– Вас обеих зовут Людмилой? – спросила Соня.

Женщины синхронно улыбнулись, обнажив одинаковые крупные зубы.

– Поначалу сбивает, да? – заискивающе промолвил Ким. – Но ещё хуже, что на самом деле из них Людмила только одна.

– Ты, червячок, помолчи. Надо будет, и рот тебе заштопаю.

– Чтобы не грубил. Грубиян.

Людмила скомкала полотенце и швырнула фельдшеру:

– Приберись там, в процедурной, и проветри.

– А то духота, как в склепе.

Фельдшер принялась ладонями разглаживать полотенце. На её коленях оно показалось чересчур большим, почти банным, словно в руках близняшек всё не просто смотрелось маленьким, а действительно на время уменьшалось в размерах.

– Что-то малыш долго одевается. Я предложила ему помощь.

– Малыш у нас повзрослел. Поэтому одевается самостоятельно.

Близняшки отошли к кулеру попить воды, а Ким вдруг подался к Соне и прошептал:

– Прости меня! Я правда не знал! Прости, что… столько наговорил. Я перепутал! Честное слово, я понятия не имел, что здесь происходит. Меня же не предупредили!

Ким был смущён и напуган. Соня всем видом показала, что не держит на него зла, но Ким не успокаивался и затих лишь после того, как из процедурного кабинета вышел Паша. Соня, обрадованная, вскочила со стула. Следом вскочили Ким с фельдшером. Близняшки смяли опустевшие стаканчики и бросили на пол. Фельдшер побежала прибираться в процедурном кабинете, но задержалась, чтобы подобрать стаканчики.

– Ты как? – спросил Ким.

Паша не ответил. Он стоял в тёмно-коричневых ботинках на толстой подошве, песочных брюках-карго со светло-коричневым кожаным ремнём и синей льняной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Сменную одежду – в точности такую, как и та, что на Паше была раньше, но чистую и без дырок – привезли близняшки. Из четырёх пуговиц на рубашке две верхние он не застегнул и оставил грудь частично открытой. Умылся, гладко выбрился, зачесал короткие тёмные волосы назад. Его скулы заострились, округлый подбородок стал более выразительным. На левой руке появились часы с широким ремешком. Картину завершила деревянная трость с рукоятью, вырезанной в виде птичьего клюва. Паша словно высвободился из кокона грязи и лишь сейчас, в вестибюле фельдшерско-акушерского пункта, по-настоящему обрёл свои отличительные черты, фигуру и возраст. Несмотря на общую бледность, стоял возмужавший, по-взрослому серьёзный, и Соня любовалась им. Впервые запоминала и в то же время безошибочно узнавала каждую незначительную деталь Пашиной внешности и заново в него влюблялась.

– Ну что, малыш, на ферму? – спросила одна Людмила.

– Там заждались, – отозвалась вторая.

– Знаю, как заждались, – буркнул Паша.

– Груби сколько хочешь, а податься тебе некуда. Мы это проходили.

– И не раз. Вечно сбегаешь. И вечно возвращаешься.

– Я снимаю квартиру на Советской, – сказала Соня. – Паша будет жить у меня.

Близняшки и Ким посмотрели на Пашу. Он молча уставился в кафельный пол. Наконец кивнул. Безрадостно, обречённо.

– Как знаешь, малыш.

– Совет да любовь.

– Ты к нам заглядывай, – промолвил Ким. – Твою комнату не трогали. Хотя Быкша хотел устроить там музей охотничьих трофеев.

– Скоро тут все обзаведутся музеями, – едва слышно прошептал Паша.

– Ладно, червячок, оставь их.

– И вези меня обратно.

Во дворе ФАПа близняшки загрузились в белый фургон и уехали.

Воспользоваться инвалидной коляской Паша отказался. Шёл медленно, припадая на левую ногу. Во двор сорок второго дома свернул без подсказок, безошибочно поднялся на второй этаж и на лестничной площадке уверенно выбрал дверь справа, будто заранее знал, какую квартиру арендовала Соня. Не раздеваясь, завалился в ботинках на кровать.

Вечером Соня разбудила Пашу и сделала ему перевязку. Смочила налипшие бинты перекисью водорода, бережно сняла их и с интересом осмотрела пять стежков крепкой чёрной нити. Смазала шов повидон-йодной мазью, заново перебинтовала ногу и поцеловала Пашу в колено. Продолжала заботиться о нём. Угадывала желания, торопилась их исполнить, но старалась не слишком докучать и ловила малейшие изменения его мимики, чтобы вовремя оставить одного. Когда же чувствовала Пашино расположение, садилась рядом и рассказывала о своих приключениях: как прилетела в Южно-Сахалинск, добралась до оставленного в «Серебряной реке» чемодана и прочитала об экспонате «КП 7231/1». Смеясь, описала встречи с главным хранителем музейных предметов и только не созналась, что невольно открыла Нине Константиновне исчезновение японского дневника. Паша упрямо молчал. Лишь однажды промолвил, что «Изиду» теперь возглавил сын Шустова, одного из пяти основателей антикварного магазина. Именно Шустов-младший вынудил его сорваться на Сахалин.

Когда Соня попыталась отдать Паше красную раскладушку, он достал из кармана в точности такую же. Сказал, что держал «Панасоник» при себе и в Москве не оставлял. Значит, Оксана Витальевна купила ещё один. Нарочно положила в комнате сына и создала видимость, что он скоро вернётся. Перед сном, устроившись в гостиной, Соня написала ей сообщение. «У Паши всё хорошо. Скоро будем дома». Помедлив, стёрла второе предложение. Отправила и легла спать. Ответа не получила. Наверное, Оксана Витальевна удовлетворилась тем, что Паша нашёлся, а молчанием показала, что обижена и ждёт извинений.

Дни пролетали незаметно. Соня отмеряла время по сменам настроения у Паши и по необходимости делать перевязку. Возилась на кухне, относила вещи в прачечную на Спортивной, договаривалась с хозяйкой о том, чтобы перекрасить коридор в жёлтый. Вечером после перевязки включала телевизор и узнавала, что в саду на Пионерской поспели яблоки. Ещё в новостях говорили, что у японского школьного павильона зацвели пионы. Горбуша пошла на нерест по реке Чиркова. В здании котельной после двухдневного ремонта открылась баня, и новиковцы выстроились в очередь, чтобы насладиться её обновлёнными помещениями. Туристы по-прежнему ждали, когда минует угроза цунами, между тем пользовались возможностью лишний раз погрузиться с аквалангом в Голубые озёра, устроить однодневный поход по лесу за южной сопкой или сходить в сельский клуб «Шахтёр» на выставку детских поделок из шерсти и бисера. Возвращаясь с озёр, они неизменно проезжали по Советской, и Соня выглядывала из кухни помахать им рукой. С грубостью и замкнутостью Паши она примирилась. Радовалась, что его навещают друзья.

Чаще других заглядывал Федя. Он на инвалидной коляске привозил фрукты из новиковских садов и мясо из фермерских хозяйств, расположенных неподалёку от бывшей погранзаставы. С продуктами Соня управилась бы сама, но Федя её не слушал и вёл себя чересчур услужливо, словно заглаживал старую вину. Разговор с Кимом у Паши не получался, и Ким в квартире не задерживался. Встречи с Быкшей проходили веселее. Он больше не называл Соню змеюкой, не гнал к чертям и пальнуть в неё не порывался, хотя изредка приносил ружьё. Распахнув дверь, как ни в чём не бывало приветствовал Соню. Наполнял спальню громким голосом, рассказывал об охоте, шутил и всячески подбадривал Пашу. Учил ухаживать за ружьём и звал, как нога заживёт, пострелять какую-нибудь дичь.

Однажды под вечер на Советской появился Земляков. Он с комичной галантностью раскланялся перед Соней и в таких выражениях справился о Пашином здоровье, будто речь шла о царственной особе, захворавшей после поединка на рыцарском турнире и своей хворью обеспокоившей подданных, среди которых значился и сам Земляков. Соня, не сдержав улыбки, вдруг поняла, что, несмотря на разницу в десять лет, он удивительно похож на Пашу и сошёл бы за его старшего брата. И дело не только во внешности. Паша прежде тоже любил дурачиться и пытался кружить её в вальсе, хотя при их общей неумелости эти попытки заканчивались падением и смехом.

Паша не обрадовался Землякову. Огрызнулся на вопрос о самочувствии, не ответил на шутливый тон и крикнул, что на мараловую ферму не вернётся. Встреча получилась короткой. Земляков ещё минуту расхаживал по спальне, озабоченно щёлкал подтяжками, наконец сдержанно простился с Соней и ушёл. Когда чуть позже входная дверь распахнулась вновь, Соня подумала, что Земляков вернулся высказать Паше своё негодование, но увидела в коридоре близняшек. С их появлением коридор, да и вся квартира ощутимо уменьшились и стали тесными даже для худенькой Сони. Рассерженный Земляковым, Паша поначалу был груб с близняшками, но постепенно утихомирился и, когда Соня принесла им на подносе чай с печеньями, попросил её уйти.

– Я посижу в гостиной.

– Нет. На улицу.

– Я…

– Сонь, просто прогуляйся. Займись чем-нибудь.

Паша впервые назвал Соню по имени. Она почувствовала, как от груди по телу, пульсируя, расходится тепло любви и благодарности.

– И правда, дорогуша, прогуляйся. Свежий воздух пойдёт на пользу твоему личику.

– А то бледная как глиста. Иди. И не беспокойся.

Соня отнесла на кухню пустой поднос и быстренько загрузила посудомоечную машину. Возвратившись в коридор, услышала, как из спальни доносится тихая колыбельная:

Соня украдкой заглянула в приоткрытую дверь. Женщины плечом к плечу сидели на кровати и баюкали лежащего на их коленях Пашу. Паша не шевелился. Закрыл глаза, скрестил на груди руки. При свете заходящего солнца кожа его лица показалась неестественно жёлтой и гладкой, будто и не кожа, а восковая маска, скрывающая кого-то безликого и бездыханного. Близняшки продолжали петь, и Соне стало не по себе. Она поспешила на улицу. До полуночи бродила по посёлку. Перед ней вставали страшные образы, до того ясные и чёткие, словно отголоски реальных воспоминаний, – она видела, как хоронит Пашу и на отпевании целует его холодные губы, чувствовала, как от рыданий рвётся грудь. Металась по Новикову и в самом деле плакала. Вернувшись в квартиру и обнаружив, что близняшки ушли, а Паша спит, успокоилась, но от кровати не отходила и всю ночь до рассвета прислушивалась к его дыханию.

По утрам Ваня-Башка приносил свежеиспечённый яблочный пирог, устраивался на краю кровати и, весело болтая о пустяках, сам же его съедал. Звал Пашу на Голубые озёра рыбачить карасиков и обещал показать чудесный затишок, о котором не успели проведать другие карасисты.

– Лак товится, что ахнешь! Приже дакармливать на недо. Но я всё правно рикармливаю семеными жаречками, а пера на вчерловку одноймал пого – ква дилограмма! Ти онам крабунами тутятся, хоть лачком сови!

Паша сидел со скучающим видом, но Соня замечала, что кончики его губ приподнимаются в слабой улыбке, и сама, не сдержавшись, смеялась, до того весело было наблюдать за мимикой подвижного Ваниного лица, которую точнее назвать мимикой всей его маленькой щетинистой головы.

Когда Пашу не развлекали гости, он смотрел телевизор – предпочитал местный канал, где круглые сутки с уличных камер транслировали безмятежные виды Новикова и окружающих садов, – или просто сидел в кресле-качалке на балконе. На Советской почти ничего не происходило. Иногда Паша наблюдал за Вадимом и немного оживал. Несмотря на тёплую погоду, Вадим появлялся в неизменном спортивном костюме, а к вечеру надевал тонкую спортивную шапку. За его спиной болтался фоторюкзак, в котором, как убедилась Соня, Вадим не держал ни фотоаппарата, ни сменных объективов, ни всего прочего, что обычно носят в таких рюкзаках. Их место занимали рулетки, электронные весы-безмены, лазерные уровни и другие, менее узнаваемые инструменты и приборы.

Вадим постоянно находил себе новое занятие. Если не бросал гальку и не разгуливал в строительных наушниках, то приставал к прохожим, жёг спички, взвешивал лепестки пионов или пробовал ходить на руках. Однажды вылил на асфальт ведро воды. Огородил получившуюся лужу дорожными знаками и ограничил движение машин одной полосой. Засёк на наручных часах, как быстро лужа испарится под солнцем. Пока она испарялась, старательно измерял её рулеткой и записывал полученные данные в блокнот, а когда асфальт высох, принёс второе ведро, и всё повторилось.

Сын Вани-Башки помогал Вадиму. Завидев на балконе Пашу, прятался и на Сонины просьбы зайти в гости лишь испуганно мотал головой. Вадим тоже отказывался навестить Пашу, но Соню встречал с улыбкой и, если сын Вани-Башки убегал, обращался за помощью к ней. Соня соглашалась и пользовалась случаем расспросить Вадима, где и как он познакомился с Пашей, чем занимается в Новикове помимо измерения испаряющихся луж и знает ли что-нибудь об «Аниве».

– Вы слышали, что там в семьдесят первом году пропали маячники?

– Нет. Но слышал, что у них была своя жидкая валюта.

– Жидкая?

– Самогон. Им в пайке выдавали сухие дрожжи с сахаром, и они тайком гнали самогон. Потом у рыбаков выменивали нормальную еду. Творог, яйца, ну и крабов с рыбой, ясное дело.

– А ещё?

– Что?

– Что ещё слышали?

– Слышал, что там не прижилась ни одна кошка. Маячники пробовали. Ме́ста много, живи себе спокойно, но кошки сходили с ума. Их выпускали на первом этаже, а они сигали на скалы. Или бежали по лестнице наверх и где-нибудь в фонарном отсеке забивались под аппаратуру. Орали, шипели. В итоге из фонарного отсека тоже падали на скалы и бились.

– Это правда?

– Не проверял.

– У вас есть кот?

– Ты лучше скажи, тебе Паша говорил что-нибудь… странное?

– Например?

– Да так… Ладно, забудь. И ленту прижми покрепче. Вот. Двадцать семь сантиметров. Как я и предполагал.

На тротуар вышли Хайдар и Галя, его жена. Соня помахала им рукой. Недавно выяснила, что они живут в соседнем доме, в квартире, расположенной в точности как та, где жили Соня с Пашей. Вчера Хайдар выпил, перепутал номера домов, и Соня опять не смогла выйти на лестничную площадку. Беспокоить Пашу не захотела, побоялась его разозлить и через балкон позвала Ваню-Башку. Тот прибежал почти моментально, но к его появлению Хайдар исчез, и дверь открылась беспрепятственно.

– Самое смешное, я тогда вышла на улицу и сразу встретила Хайдара с Галей. У нас под дверью он лежал весь… ну, в общем, он обмочился, а с Галей был, как сейчас, ухоженный, чистый. Будто два разных человека.

– Но ты уверена, что человек один?

– В глазок видно только ноги и ботинки. Он в этих ботинках ехал в автобусе. Это я точно помню.

– А запах?

Вадим отвлёкся от взвешивания штакетин, вырванных из оградки палисадника.

– Вам не жалко? Красивая оградка.

– Сюда уже выдвинулась бригада ремонтников.

Соня не поняла, шутит Вадим или говорит правду.

– Так что с запахом?

– Каким?

– Если он пьяный, вонь должна быть на весь подъезд и на всю вашу квартиру. Ведь ты говоришь, дверь закрыта неплотно?

– Да, но в щель даже руку не просунешь.

– И?

– Запаха вроде бы нет.

– Почему?

– Не знаю… Слушайте, может, там действительно не Хайдар? Он выбросил старые ботинки, их подобрал какой-нибудь бездомный.

– Ты много бездомных видела в Новикове?

– Но Хайдар теперь всегда в хороших ботинках. Зачем ему старые с подклеенной подошвой? И запах… Может, и не пьяный лежит.

– Кстати, почему он лежит на голом бетоне? В каменушках постелены ковры. Или у вас не постелены?

– Постелены.

– И?

– Разве я сказала «на голом бетоне»? Оговорилась.

– Ну-ну.

– Вы мне не верите?

– Как раз тебе верю.

Распрощавшись с Вадимом, Соня вернулась к подъезду и заметила, что по улице со стороны водонапорно-насосной станции в самом деле идут рабочие. Не бригада. Два человека. Но идут. Наверное, Вадим позвал их заранее. Поднявшись в квартиру, отправилась на кухню готовить обед. В окно увидела, что оградка полностью восстановилась. Ни Вадима, ни рабочих не обнаружила. Вместо них на тротуаре в привычной жилетке с обвисшими карманами и очках с толстой оправой стоял профессор Тюрин.

Он чуть ли не ежедневно подбирался к сорок второму дому и каждый раз безошибочно угадывал, в каком окне появится Соня – встречал её метким буравящим взглядом. На Пашу так не смотрел. Кажется, Паша его вообще не интересовал, и Соню это пугало, ведь её с профессором, кроме того разговора у памятника Яёманэку, ничто не связывало. Он будто приходил в чём-то удостовериться и, удостоверившись, быстро исчезал, а сегодня смотрел на Соню несколько долгих минут. Налил из термоса в крышку что-то тёмно-красное вроде томатного сока, мелкими глотками выпил и лишь после этого ушёл.

Паша, судя по всему, знал Тюрина, но звать в гости не порывался. Более того, завидев профессора, злился. Возвращался в комнату, хлопал балконной дверью. Долго не успокаивался и срывался на Соне, если та попадалась под руку. Кроме Тюрина, подобным образом на Пашу влиял только новиковский почтальон, которого Соня впервые встретила в туристическом центре. Он с двумя мужчинами в чёрных куртках устраивал засаду под домом. Выскочив из палисадника на тротуар, хватал случайных прохожих, вынуждал расписаться на листке и подписанную половинку убирал в пухлую синюю сумку. Эта сцена повторялась с точностью до деталей. Соне даже казалось, что жертвами тройки становятся одни и те же люди, и Соня им искренне сочувствовала, а Паша хватал с балкона цветочные горшки и метал, целясь прямиком в тройку. Ни разу не попал, но мужчины не рисковали и уходили из-под обстрела в соседний двор. Правда, на следующий день возвращались.

Ещё Паша злился, когда Ким после очередной встречи нарочно делал себе больно – отходил в сторону и, уверенный, что его никто не видит, бился обо что-нибудь головой, плечом, ногой, словно пытался болью очертить контур своего тела и так доказать себе, что существует. На самом деле кто угодно мог вывести Пашу из себя, даже хозяйка квартиры, принёсшая новые цветочные горшки взамен разбитым. Вспылив, он швырял трость, и хозяйка убегала. Соня как-то сказала, что прежде у него подобных срывов не было. Ждала, что теперь трость полетит в неё, но, вместо того чтобы опять вспыхнуть, Паша откинулся на кровать и безжизненным голосом попросил Соню уйти.

В последнее время она полюбила и само Новиково, и приютивший его распадок. Освоила уютные ресторанчики на южной сопке, изучила лесные тропы у дороги к Голубым озёрам. Наконец поддалась уговорам Феди и заглянула в музей на Горной, хотя к мараловой ферме предпочитала не приближаться и на северную сопку поднималась редко. Над крыльцом у Феди теперь красовалась вывеска «Айнумосири», что в переводе с айнского означало «Страна людей». Федя предвкушал открытие музея, а когда Соня спросила, почему он так интересуется айнами, притих.

– Тамара Филипповна говорила, вы их потомок.

– Курица безмозглая, – буркнул Федя и тут же виновато улыбнулся. – Вечно суёт свой нос!

Ваня-Башка на днях сказал, что хозяйка квартиры и Федя раньше жили вместе. Вдаваться в их отношения Соня не захотела и поторопилась войти в музей. Под главный выставочный зал была выделена гостиная. В боковой комнате слева туристов ждал лекторий. В кухонном закутке, выводящем на задний двор, – простенькое кафе с лёгкими закусками из холодильника. В пока ещё закрытой боковой комнате справа завершалось оформление отдельной экспозиции, о содержании которой Федя умолчал, ну а сам он, вытесненный музеем, перебрался на чердак и поднимался туда по пристроенной к дому металлокаркасной лифтовой шахте со стеклянными панелями.

В центре выставочного зала на паркетном полу возвышалась деревянная статуя айна в одеянии из птичьих перьев. Под стенами тянулись ряды скамеек, а на стенах, подсвеченные светодиодными лампами, в хронологическом порядке висели ватманы с самодельными картами, рисунками и рукописными примечаниями. Музей получился однообразный, но Федя с восторгом наблюдал за своим первым посетителем, и Соня согласилась изучить каждый ватман в отдельности.

Федя неотступно её сопровождал. Нервно елозил колёсами по лакированным половицам и периодически спрашивал:

– Интересно, правда?

Или:

– Кто бы мог подумать, да?

Федя схематично изобразил людей каменного века, затем чуть более детально нарисовал айнов, расселившихся по Курилам, Сахалину и Японским островам. Соня немного запуталась в стрелочках и обозначениях, но поняла, что айны и дружественные им племена в целом жили неплохо до пятого века нашей эры, когда к ним с Корейского полуострова приплыли предки нынешних японцев. Назвав айнов «волосатыми дикарями» и объявив им войну, они начали захватывать один остров за другим. Истребляли местное население. Поглощали и присваивали местную культуру. Проигрывая сражения, приглашали айнских вождей на мирные переговоры, уговаривали разоружиться перед общим застольем и убивали. Чтобы исключить мятежи, вступали в брак с айнками из наиболее известных семей, превращали тех в подданных своего императора. К пятнадцатому веку оттеснили айнов на Хоккайдо, самый северный из Японских островов, а ко второй половине семнадцатого века оделись в тяжёлые доспехи и сделались для них неуязвимыми.

Обзаведясь огнестрельным оружием, японцы загнали айнов на Сахалин. Заставили в своём присутствии падать на колени, принудили круглый год работать на себя, не давая возможности запастись на зиму рыбой и обрекая на голодную смерть. Приучили пить алкоголь, курить табак и так сделали полностью зависимыми от своих поставок, ещё и повадились забирать красивых женщин… Если в двенадцатом веке айны могли выставить армию в пятьдесят тысяч человек, то к концу девятнадцатого века их всего осталось чуть более двух тысяч. Война завершилась, когда остатки сахалинских айнов в тридцатые годы прошлого века официально получили японское гражданство, а после Второй мировой переселились в Японию. Последний айн на Сахалине умер незадолго до распада Советского союза.

– Знаешь, что самое смешное? – спросил Федя, когда Соня прошла экспозицию и остановилась перед ватманом с картой Сахалина.

– Что?

– Японцы айнов поистребляли, а теперь полюбили! У них же самурайские традиции, да и много чего – от айнов, и они начали их изучать, открывать музеи, только ничего не сохранилось, даже преданий. Ведь как было? Айны боялись мёртвых. Умер твой дед – и всё. О нём никто вслух не вспоминает. Какие тут предания? Но японцы что-то сочиняют. Гордятся корнями. Вот, мол, какие мы древние. На Хоккайдо везде пишут: «Земля айнов». В Саппоро на вокзал приезжаешь и тебя встречает памятник айну!

– Вы там были?

– Нет…

– Они правда так выглядели? – Соня повернулась к деревянной статуе в центре зала.

– Это по фотографии.

– Не очень похож на японца.

– Лицо скорее европейское. Густая борода. Любопытно, да?

– Поэтому «волосатые дикари»?

– Или «мохнатые варвары». Только варварского в них было не больше, чем в японцах, но это не имеет значения. История айнов закончилась.

– Грустно, – вздохнула Соня.

– Наверное.

– Вам не грустно, что их история закончилась?

– Они уже не чувствуют боли. Никто не заставит айнов взять оружие и броситься в бой. Их битвы отгремели. Полторы тысячи лет кровопролитий, а теперь – тишина и музейная пыль.

– У вас тут чисто. Никакой пыли.

– Главное, что они ушли в учебники истории. Никакой подлости, хитрых политиков, пустословия о величии. До айнов никому не дотянуться. Они превратились в печатные страницы. Иногда кажется, я хотел бы уйти с ними. Спрятаться в прошлом. Понимаешь?

Федя сгорбился, сложил на коленях руки и застыл, будто сам обратился в деревянную статую. Соня ушла из музея. Ещё прогулялась на закате, вернулась в квартиру и на цыпочках проскользнула в спальню. Порадовалась, что ковёр скрадывает её шаги. Убедившись, что Паша спит, тихонько забралась к нему под одеяло. Легла так, чтобы их мизинцы соприкоснулись, и уснула. Ночью проснулась от того, что Паша гладит её по руке. Повернулась и увидела его высвеченные лунным светом глаза.

В нём что-то изменилось. Резко, без явной причины. Наверное, нога перестала болеть. Или он наконец отошёл от ужаса, который пережил в лесу. Будто все эти дни спал наяву – из сумрака воспоминаний прорывались ему одному видимые кошмары, они искажали реальность, делали её невыносимой, – а теперь очнулся. Слов не потребовалось. Долгое предчувствие счастья сменилось настоящим, до краёв наполненным счастьем, и Соня захотела уподобиться многорукому и многоногому божеству древних народов, чтобы ещё крепче обнять Пашу, чтобы целиком окутать его собой, завернуть в кокон своей любви и навсегда спрятать от других людей, в отличие от Сони способных на коварство и жестокость.

Они долго лежали обнявшись, затем разговорились. Обсудили и Ваню-Башку, готового дни напролёт рыбачить карасиков, и Федю с его музеем. Паша сказал, что экскурсии Федя будет проводить в неизменных берцах и тельняшке. Соня предположила, что для туристов он переоденется в айнский наряд из кожи и птичьих перьев. Паша, рассмеявшись, ответил, что на такую экскурсию и сам пойдёт – Соня впервые услышала его мягкий смех! – а потом заговорил об айнской экспозиции в южносахалинском краеведческом музее, упомянул, сколько всего необычного и невыставленного хранится в фондохранилищах, и они с Соней переключились на «Изиду». Паша рассказал, как весной попал в торговый зал «Изиды» на Новом Арбате и увидел кабинет, где почти двадцать лет назад работал его папа. Описал тёмно-зелёный шкаф картотеки, витрины с жутковатыми механическими куклами, подвальную мастерскую со старинными станками и всё прочее, что его впечатлило. Вскользь упомянул и папино дело, и встречу с новым владельцем «Изиды».

Из пяти основателей антикварного магазина в живых остался лишь один. Несколько лет назад он передал «Изиду» Шустову-младшему, и тот провёл пару экспедиций в духе погибшего отца, а потом заинтересовался папкой «Гнозис», куда основатели магазина вносили конспекты наиболее загадочных дел, и наткнулся на дело «Найтингейл. ПР–16/02РЧУК», которое вёл Пашин папа. В «Изиде» материалов этого дела не обнаружилось. Отец работал над ними вплоть до злосчастной экспедиции в Боливию и хранил дома. Планировал продолжить работу после возвращения, однако из Боливии не вернулся.

Шустов-младший попросил Пашу отыскать папины бумаги. Паша отыскал и тогда впервые прочитал о дневнике японского маячника Ямамото. Вдохновился и атмосферой «Изиды», и её двадцатитрёхлетним владельцем, и шансом поучаствовать в незавершённом исследовании папы, а главное – возможностью вырваться из болота собственной грусти, поэтому согласился отдать материалы с условием, что Шустов-младший официально его наймёт.

– И что Шустов? – спросила Соня.

– Уточнил, хочу ли я на постоянку или согласен на временную работу.

– А ты?

– Сказал, что согласен на временную работу. Шустов моё условие принял. Вот постоял минуту, всё обдумал – и принял. Просто кивнул и занялся другими проблемами. У каждого свои тараканы, и тараканы Шустова мне нравятся. Когда я спросил, чем его зацепило дело Найтингейла, он не хитрил, не увиливал. Прямо заявил, что не готов посвятить во все детали. Я только понял, что тут замешано какое-то саянское дело, где главным действующим лицом был Тюрин.

– Профессор Тюрин?!

– Ну да… Шустов тогда собирался в Африку, и мы договорились, что я сам покопаюсь в материалах, а когда он вернётся, покажу, что накопал, но про Тюрина сказал: «Если всплывёт его фамилия, сразу звони».

– И как? Всплыла?

– Вроде того, – вздохнул Паша.

Весь май он изучал дело Найтингейла, попутно знакомился с историей Сахалина, предвкушал свою первую экспедицию, потом Шустов вернулся из Африки весь поломанный, чуть ли не покалеченный, и Паша опять загрустил – понял, что Сахалин откладывается. Не ожидал, что буквально через неделю Шустов позвонит из больничной палаты и потребует немедленно отправиться в аэропорт. «Пока едешь, скину билет и расходные деньги. Гостиницу найдёшь на месте. Лишний раз „Изиду“ не свети».

– Откуда такая срочность? – поинтересовалась Соня.

– Мы не могли ждать, пока он встанет на ноги.

– Почему?!

– В «Изиде» выяснили, что Тюрин с прошлого года на Сахалине.

– Твоя «Изида» плохо работает. Даже в местных новостях говорили, что профессор отправился на маяк.

– Да?

– Да.

– Уверена?

– Своими глазами видела.

– Ну хорошо, – усмехнулся Паша. – Поездку в любом случае нельзя было откладывать. Тюрин мог и без папиных материалов пронюхать о дневнике и опередить нас.

– В чём?! Паш, опередить в чём?

– Ты всё узнаешь, обещаю.

– Когда?

– Я бы сказал, что завтра, но, судя по рассвету за окном, – уже сегодня. Только для начала надо сходить в «Копытный луг».

– На мараловую ферму?

– Да. Там ты всё поймёшь.