Ночью Соня говорила с Пашей. Не понимала, где они находятся. Могла с точностью восстановить в памяти, как задёрнула шторы-блэкаут и порадовалась, что свет уличных фонарей не проникает в спальню съёмной новиковской квартиры. Легла на кровать, укрылась одеялом и отметила, до чего на улице тихо – в приоткрытое окно проникали лишь приглушённый шелест листвы и редкое поскрипывание веток, – затем уснула, а когда проснулась, обнаружила, что говорит с Пашей. Звуки листвы и веток приблизились, стали более выразительными. Матрас затвердел, от него потянуло холодом, и Соня заподозрила, что лежит на земле. Паша лежал рядом. Над ними сомкнулись кроны деревьев, кругом держался непоколебимый мрак.

– Я люблю себя, – сказал Паша.

– Я люблю тебя, – отозвалась Соня.

– Помню, как лет в десять поехал с мамой в национальный парк «Алханай». Утром мы пошли на гору, и я на вершине понял, что оставил в гостинице свой новенький фотоаппарат. Сейчас такое невозможно. Я забуду что угодно, только не фотоаппарат, паспорт и таблетки от головы.

– Почему ты не взял фотоаппарат на Сахалин?

– Помню, как по телевизору шёл чемпионат России по футболу. Матч между «Рубином» и «Спартаком». «Спартак» выигрывал, а я хотел, чтобы они пропустили, потому что летом смотрел чемпионат мира и решил, что после ничьих всегда бьют пенальти. «Спартак» на последних секундах пропустил, но матч просто закончился ничьёй – никаких пенальти, и я расстроился, и это был единственный раз, когда я болел против «Спартака», а потом он стал моим любимым клубом.

– Ты уже давно не ходил на стадион. Почему?

– Помню, как бежал на школьных соревнованиях. Плохо бежал. Выдохся. Грудь горела от одышки. А на финише рванул и пришёл вторым. Теперь знаю, что к любому финишу найду силы ускориться – неважно, о чём идёт речь, – а тогда это было впервые. Мне нравится вспоминать себя и видеть, с чего всё началось. Я не лучше и не хуже других, но люблю себя, потому что знаю. По-настоящему любишь то, что действительно знаешь.

– Ох, Паша…

– Помню, как меня побили в третьем классе. И как однажды сам ударил человека. Сильно ударил, а мог не бить. Теперь такое себе не позволю. В драку не полезу, если только в крайнем случае…

– Тебе больно? Я слышу, что тебе больно.

– Помню, как на первом курсе курил, поэтому сейчас особенно приятно подняться в гору и не задохнуться. Помню, как злился и раздражался из-за пустяков, как кричал на маму, а теперь почти не злюсь, даже если провоцируют. Я меняюсь, и мне это нравится. Я люблю жить, и эту любовь не измерить ни деньгами, ни успехом, ни вниманием людей.

– Паша, как тебе помочь?!

Разволновавшись, Соня проснулась. Поняла, что прижимает к уху открытый «Панасоник» и слышит рвущийся из динамика шум. Наверное, ночью непроизвольно ответила на звонок. Шум, вливаясь в сон, превратился в Пашин голос. Сердце колотилось. Соня захлопнула телефон. Спустилась с кровати, подбежала к шторам и, отдёрнув их, увидела, что на улице светло. Хотела сразу отправиться на мараловую ферму, но задержалась привести себя в порядок. Наполнила и включила чайник, забросила в чашку пакетик чёрного чая с бергамотом, подготовила два кубика тростникового сахара – и тут в дверь постучали.

Приехал Федя. Соня приоткрыла дверь, а он бесцеремонно распахнул её целиком и, помучавшись на пороге, вкатился в коридор. Его не смутило, что Соня вышла в ночнушке. Он и сам заявился в одних трусах. Ну и в чёрных перчатках без пальцев. Даже вчерашнюю тельняшку поленился надеть. Соня увидела на его груди выцветшие и расплывшиеся татуировки. Федя небрежно поприветствовал её, как приветствуют старого друга, и с ходу пожаловался на инвалидную коляску.

– Это же форменное издевательство! С подушкой кое-как достаю до колёс, а без подушки у меня зад треснет! Они сами пробовали? Вот подлокотники мягкие – это спасибо. Но короткие. Это плохо. Зато мягкие.

Федя покатился по коридору, оставляя на ковре тонкие борозды, свернул за угол и, добравшись до гостиной, позвал Соню:

– Идём, покажу. Я доделал!

Соня отправилась в спальню. Натянув джинсы и свитер, проскочила мимо гостиной и, пока Федя разворачивал на журнальном столике какой-то ватман, зашла на кухню. Обнаружила, что чайник пустой, а упаковка чайных пакетиков лежит невскрытая. Сахарница вовсе пропала. Наверное, её тут никогда и не было, но Соня не расстроилась. В отличие от Паши пила чай без сахара. Повторно наполнила и включила чайник.

Задумалась о том, как Федя в коляске поднялся на второй этаж. Вспомнила, что к балконам каменушек пристроены лифтовые шахты. Почему тогда Федя оказался на лестничной площадке? Нет, Соня всё перепутала. Не было никаких шахт. Их только собирались установить, но решили не портить внешний вид домов и оборудовали в подъездах открытые платформы, скользящие по вделанным в лестницу рельсам. По словам Тамары Филипповны, новиковцы использовали их для поднятия мебели и прочих тяжестей, потому что на весь посёлок нашёлся один колясочник, а среди туристов инвалиды попадались редко.

– Ну ты где? – крикнул Федя.

Соня пошла к нему. На журнальном столике лежала нарисованная от руки карта Сахалина. Отчасти искажённые контуры острова сделали его похожим на акулу с Тонино-Анивским полуостровом вместо верхней лопасти хвостового плавника.

– Ну как? – спросил Федя.

– Простите, – осторожно обратилась к нему Соня.

– Чего?

– Как вас по отчеству?

– Отчеству? С каких пор ты ко мне по отчеству? И почему на «вы»?

– Просто…

– Ну, Фёдор Никифорович я, и дальше что? Назовёшь по отчеству – обижусь и уеду, поняла? Ладно. – Он примирительно махнул рукой. – Называй как хочешь. Главное, смотри. Я же говорил, у меня получится!

– Что это?

– Айнские названия. Исконные! Так всё называлось задолго до наших и японцев.

Федя объяснил, что айны вкладывали в названия точную характеристику места и так запоминали, чем оно отличается от других похожих мест.

– Спросила ты: «Что там?» Тебе сказали: «Ёсинай». И ты уже знаешь, что там медведи и лучше пойти в обход, потому что «Ёсинай» переводится как «Место, где много медвежьих следов». Здорово, правда? Или вот Яроманай – «Река, на берегу которой собирают кору для кровли крыш». Или Томоунай – «Река с водопадом, под которым скапливается столько рыбы, что её можно ловить мешком». Вот она.

Подавшись к журнальному столику, Федя ткнул в Томоунай:

– Удобно до жути! Услышала, что река протекает через Уэнкотан, и насторожилась. Кому захочется попасть в «Плохую деревню, где прошла болезнь, от которой все умерли»? Это не топонимика, а настоящая летопись! Исторические события, выточенные в топонимах. И не только события! Мы по айнским названиям видим, как изменился Сахалин. Вот ка́к айны называли долину, где сейчас Южно-Сахалинск, знаешь?

– Нет.

– Хасэкуси. Знаешь, как переводится?

– Нет.

– «Место, где деревья растут до того густо, что через них трудно пробраться». Интересно, правда? Жаль, с годами летопись исчезает. Было айнское Байкасякуси, то есть «Место, где весной ловят сельдь». Японцы его упростили до Байка – а чего бы и нет? – а мы следом превратили в Байково, и теперь все спорят, что это в честь адмирала Байкова. Он, конечно, воевал с японцами и большой молодец, но при чём тут «Место, где весной ловят сельдь»?

Соня воспользовалась паузой, чтобы спросить о Неписалиеве, некогда проживавшем в Новикове и раздобывшем здесь дневник Ямамото. Федя откинулся на спинку, постучал пальцами по подлокотникам коляски и сказал, что какой-то Неписалиев ему попадался в публикациях, связанных с разрезовским прошлым Новикова, но детали он позабыл.

– Фамилия редкая.

– Да, – кивнула Соня. – А Ямамото?

– Нет, такого не встречал. Японец?

– Японец.

Федя о дневнике Ямамото не слышал, как не слышал о событиях семьдесят первого года, когда на «Аниве» погибли два советских маячника.

– Жаль, – вздохнула Соня.

– Зато я знаю, как переводится «Анива».

– Тоже айнское слово?

– Ну конечно! «Находящийся среди гор». Хотя это глупо. Маяк никак не среди гор. Он за ними. Старое название мне нравится больше. «Маяк у мыса, похожего на клюв птицы». Точное и ясное.

Соня сказала, что должна уйти. Мараловую ферму не упомянула. Оставила Федю в гостиной и заглянула на кухню. Обнаружила, что в чайнике опять нет воды. Теперь и чайные пакетики пропали. Убедившись, что Федя увлечён изучением собственной карты, отправилась в прихожую. На стене увидела овальное зеркало. Раньше не обращала на него внимания. Ну или Тамара Филипповна повесила зеркало, пока Соня с Федей болтали в гостиной. Странно, что не зашла к ним поздороваться. Наверное, торопилась.

Соня опустила ручку. Дверь не поддалась. Что-то помешало снаружи. Соня подумала, что на лестничной площадке стоит кто-нибудь из соседей. Прислушалась. Уловила лишь странный звук, отдалённо напоминающий храп. Навалилась на дверь, но едва приоткрыла узкую щель. Выглянуть толком не получилось. Соня пожалела, что в двери нет глазка. В растерянности сделала шаг назад и заметила, что глазок всё-таки имеется, просто его крышечка сливается с дверью. Отвела крышечку и прижалась лицом к деревянному полотну. Различила две чёрные замызганные двери соседних квартир, облупленную штукатурку стен, разбитый электрический щит, проржавевшие прутья перил с наброшенным на них грязным половиком, серый бетон лестничной площадки и протянутые от Сониной квартиры ноги в чёрных мятых брюках.

На правой ноге незнакомца красовался наполовину стянутый носок. На левой держался расшнурованный ботинок, и Соня вспомнила, где видела его прежде. В корсаковском автобусе. Тогда зацепилась взглядом за эту неряшливо подклеенную подошву. Полоса от белёсого клея выделялась на фоне чёрной кожи. Ботинок принадлежал Хайдару, почти всю дорогу до Новикова сидевшему с Соней и донимавшему её разговорами о японских полукапонирах. Значит, на лестничной площадке лежал именно Хайдар. Соня испугалась, что ещё не скоро выберется на улицу. Не знала, как поступить. Даже прикинула, сумеет ли спуститься с балкона, но представила, как летит вверх тормашками в растущий у дома куст крыжовника, и предпочла обратиться за помощью к Феде.

– Хочешь сказать, там богодул? – удивился Федя.

– Кто?

– Что?

Соня тряхнула головой. Повторила историю о докучавшем ей попутчике.

– Да я понял. И говорю: то есть там лежит богодул.

– Его зовут Хайдар.

– Знаем такого. Кто ж не знает Джемантаева? Только он не пьёт с тех пор, как… – Федя задумался. – В общем, давно не пьёт. В Новикове богодулы как-то вывелись.

– Кто такие богодулы?

– Ну… алкаши.

– А почему «богодулы»?

– Почему? Да бог его знает почему.

– Ясно.

– Значит, Хайдар не даёт выйти? – Федя выкатил коляску в коридор. – Вот индюк тупой. Опять за старое?

Соня пошла следом.

– Эй! – крикнул Федя и поднял кулак, готовясь колотить в дверь.

Дверь распахнулась после первого удара. Соня увидела укрытую ковром лестничную площадку, залитые солнечным светом бегонии в керамических горшках на перилах и задранную к перилам платформу, на которой Федя поднялся с первого этажа. Значит, Хайдар проснулся и, пока Соня ходила за Федей, ушёл.

Прежде чем Федя успел что-либо сказать, Соня рванула из квартиры. Сбежала по лестнице. Внизу задержалась, чтобы надеть кроссовки, и выскочила на улицу. В подъездном окне второго этажа увидела, что Федя выкатил на лестничную площадку и смотрит ей вслед. Ехать в горку на велосипеде не захотела и к мараловой ферме, расположенной на северной сопке, отправилась пешком.

Пропустила караван внедорожников – судя по всему, они выдвинулись к Голубым озёрам – и перешла дорогу. Прогулялась под муралами деревяшек. Не знала, можно ли дворами пройти к набережной Новиковки, и остановилась расспросить двух рабочих в ярко-оранжевых комбинезонах. Разморённые солнцем, они застыли над клумбой, чуть покачивались и, не выпуская из рук лопат, таращились в пустоту.

– Простите, – обратилась к ним Соня.

Рабочие очнулись и продолжили копать клумбу, но взгляд сразу перевели на Соню, из-за чего копали почти наугад.

– Хорошая погода! – воскликнул один.

– Лучше не придумаешь! – отозвался второй.

– На Угольной у школьного стадиона по вечерам открыта танцплощадка. Приходите. Вам понравится!

– И обязательно попробуйте мороженое с клоповкой! Вы уже пробовали мороженое с клоповкой?

– На танцплощадке всегда работает мороженщик. Говорят, он сам собирает клоповку.

– И ведь не боится медведей. А вы боитесь медведей?

Рабочие уставились на Соню в ожидании ответа. Каждый раз, когда лопаты втыкались в землю, улыбки на их беспечных лицах чуть подрагивали. Соня представила, как разъярённый медведь бросается на заблудившегося Пашу, и предпочла не отвечать. Заторопилась дальше по Советской, вскоре дошла до сквера с памятником «Новику» и повернула направо к северному мосту через Новиковку.

Над верандой уличного кафе на углу Советской покачивались два флага: лучистый японский и красный советский, а за очередными деревяшками виднелись красочная вывеска ресторана и красно-зелёно-синие флаги новиковской школы. Из распахнутых окон ресторана доносились голоса туристов, со школьного двора раздавался детский смех. Ближе к реке Соню встретили умиротворяющие звуки музыкального моста, включавшего свои колонки всякий раз, когда по нему кто-то проходил. За мостом слева начиналась улица Энтузиастов, протянутая между руслом Новиковки и основанием северной сопки, – от развилки просматривалось, что она минует поликлинику, спортивную площадку и выводит на Пограничную где-то неподалёку от японского школьного павильона.

Над поликлиникой суетились стрижи, изредка пролетали чайки. Соня свернула на улицу Горную. Взглянув на указатели, убедилась, что так доберётся до мараловой фермы. Миновала стеклянные купола теплиц и обнаружила, что за ними по обе стороны улицы стоят опрятные одноэтажные дома в японском стиле. Они отдалённо напоминали южносахалинский краеведческий музей, точнее, башенку-бутон на его крыше. Конёк многоскатной черепичной крыши над парадным входом каждого дома венчало фигурное навершие в виде свирепого льва. Карнизы крыш держались на узких, врезанных друг в друга деревянных брусках, а под карнизами угадывались шестилистники хризантем – уменьшенные копии шестилистников на главном фасаде музея.

Дорога изогнулась, и Новиковка почти скрылась за домами, но Соня заметила, как на включившемся музыкальном мосту промелькнул Федя. Он лихо выкручивал колёса инвалидной коляски, явно торопился уйти с открытого места и спрятаться за теплицами. Поднявшись ещё выше по Горной, Соня наткнулась на памятник айну в фуражке и белоснежном кителе японского покроя. Прочитала на табличке, что перед ней, вырезанный из дерева, стоит Яёманэку. Он родился в конце девятнадцатого века неподалёку от современного Новикова и при японцах взял имя Яманобэ Ясуносукэ. Написал «Айнские сказания», получил от японского императора орден Священного сокровища, но в первую очередь прославился участием в японской экспедиции к Южному полюсу.

Памятник не слишком заинтересовал Соню. Мужчина и мальчик, сидевшие на скамейке за ним, заинтересовали её куда больше. Мальчика в тёмно-рыжих шортах и разноцветной кепке с пропеллером Соня узнала. Это был сын Вани-Башки. Он беззаботно кусал мороженое в вафельном стаканчике, покачивал не достававшими до плитки ногами и слушал своего взрослого собеседника. Притаившись, Соня различила, что мужчина рассказывает о волшебных древесных существах, способных через ухо проникнуть в голову человека.

– Ты спишь и не чувствуешь, как они маленькими корешками впиваются в твой мозг.

– Они его едят? – тонким голосом спросил мальчик.

– Они захватывают над ним власть.

– А своего мозга у них нет?

– Нет. И поэтому они охотятся за чужим. – Мужчина ладонью погладил тёмную от загара лысину.

– А как понять, что в голове кто-то поселился?

– Просто однажды ты просыпаешься, и ты уже не ты, а кто-то другой. Твоё тело меняется. Кожа становится грубой как кора. Из носа, ушей, рта и… в общем, отовсюду вытягиваются усики гибких корней, но ты не обращаешь на это внимания.

– Потому что ты уже не ты, а кто-то другой?

– Вот именно. Какое-то время ещё ходишь, а потом садишься отдохнуть, и корни прорастают в землю.

Обогнув памятник Яёманэку, Соня приблизилась к скамейке. Мальчик улыбнулся и приветственно качнул головой, заставив пропеллер на кепке крутиться.

– И что потом?

– Ты не можешь подняться. Корни уходят всё глубже. Ты превращаешься в дерево. Я видел целые леса таких деревьев. Густые чёрные леса. Мы их называли Чёрным долом.

– На Сахалине?

– Нет.

– А где?

– Далеко. Очень далеко отсюда.

Очки в толстой оправе. Мягкая пакля волос над ушами. Крупный нос и светлая щетина с различимыми островками чистой кожи, на которой никогда не росла борода. Соня где-то видела мужчину раньше и лишь при взгляде на его жилетку с двумя десятками карманов на липучке поняла, где именно. В новостях по телевизору. Перед ней сидел профессор Тюрин. Историк из Иркутска, в мае прошлого года пропавший на маяке «Анива». Он якобы повторил судьбу двух советских маячников, то есть утонул в море.

– Расскажите о Чёрном доле, – попросил мальчик.

– Хочешь спросить, сильно ли они страдали, те деревья?

– Хочу.

– Не знаю. Иногда мне казалось, что они счастливы. Каким-то общим неразделимым счастьем.

Мужчина притворялся, что не замечает Соню. Или действительно не замечал. Он выглядел немного отрешённым. Игнорировал чёрных муравьёв, обильно покрывающих ботинки и смело проскальзывающих вверх под брючины.

Соня долго смотрела на пустые, обвисшие карманы его жилетки, на лежащий возле мужчины пузатый термос и наконец спросила:

– Вы профессор Тюрин?

Взгляд мужчины моментально сфокусировался на Соне. В нём промелькнуло что-то звериное, словно перед Соней сидел не пятидесятичетырёхлетний полноватый турист, а молодой и сильный, заприметивший жертву хищник. Мгновением позже в его взгляде ничего звериного не осталось.

– Я слышала, что вы пропали на маяке, – сказала Соня. – Вас показывали в новостях.

– Очень даже может быть, – промолвил профессор.

– Вы упали со скалы, и вас унесло течением.

– Как видите, вот он я перед вами.

– А вы слышали о Давлетшине? Это мой молодой человек, и он… интересовался маяком. Может, вы его встречали?

– Любопытно! – Тюрин осклабился с отвлечённым видом, словно больше отреагировал на собственные мысли, чем на Сонины слова.

– Но ведь вы профессор? Вы преподаёте историю в Иркутском университете? Проводили экспедицию в Саянах и…

– Я турист и наслаждаюсь сахалинской погодой в компании с юным Павлом. И вам бы посоветовал заняться тем же, но знаю, что вы здесь не для того, поэтому советовать ничего не буду.

– Вы сказали: Павлом? – Соня посмотрела на мальчика. – Его зовут Слава.

– Как вам угодно. Могу только добавить, что он милый собеседник. Стоит его встретить, и сразу хочется о нём позаботиться. Вы так не считаете? И вот я изучаю этот любопытный феномен. Времени у меня предостаточно. Хотя с вашим появлением я бы предположил, что в действительности его значительно меньше, чем я полагал.

Профессор взял термос, не спеша скрутил крышку и налил в неё светло-коричневый чай. Соня уловила аромат бергамота. Заметила, что из горлышка термоса свисают нитки от чайных пакетиков. Судя по ярлычкам, пакетики были точно такими, как и те, что лежали в съёмной квартире на Советской.

– Рассказать о Чёрном доле? – спросил профессор.

– Да! – радостно отозвался мальчик.

Соня вернулась на дорогу. Когда последние домики остались позади, справа открылся съезд на кемпинговую площадку, откуда начинались промаркированные трекинговые маршруты до Голубых озёр. За площадкой тянулась деревянная изгородь выгона-поско́тины, а сама ферма пряталась за высоким забором из профнастила чуть выше, в конце улицы. Выгон пустовал. Ни маралов, ни пастухов за изгородью не было.

Соня обернулась, чтобы с высоты посмотреть на занятый Новиковом цветущий распадок, и увидела Федю. Даже издалека почувствовала, что подъём даётся ему тяжело. Правда, потом он на удивление проворно юркнул за памятник Яёманэку. Поверил, что Соня до сих пор не заметила слежки. Или постеснялся возможных упрёков. Соня упрекать его ни в чём не собиралась. Минуту подождала и пошла дальше, думая о том, до чего ей хорошо на свежем новиковском воздухе. Второй день подряд её совсем не беспокоила головная боль!

Горная улица вывела на парковку с двумя внедорожниками, брошенными поперёк разлинованных парковочных мест. Ни туристов, ни прохожих. Ни музыки, ни шума голосов. Над сплошным бордовым забором торчали макушки таких же бордовых металлочерепичных крыш. На створках приоткрытых ворот красовались кованые силуэты маралов с непропорционально высокими раскидистыми рогами. В щели между створками просматривалась стена ближайшего здания, а другие здания и общую планировку фермы разобрать не получалось. Ничто не указывало на гостиницу «Копытный луг», о которой вчера обмолвился Ваня-Башка. Соня заподозрила, что неправильно поняла соседа и напрасно проделала весь путь.

Слева от ворот под соснами пряталась бревенчатая сторожка, и Соня направилась к ней. На крыльце, облокотившись на тёсаные перила, стоял мужчина лет тридцати. Одетый в белоснежную рубашку и чёрные брюки на красных подтяжках, он едва ли напоминал сторожа, но Соня, приблизившись, спросила его, где тут гостиница. Мужчина взглянул на выскочившего из будки алабая. Алабай вроде бы оскалился, но мгновением позже утратил грозный вид и, завиляв хвостом, игриво подскочил к Соне, будто признал в ней друга.

– Ну, здравствуй, красавица, – выпрямившись, усмехнулся мужчина. – Ты у нас новенькая? Или мы уже встречались?

– Нет.

– Что нет?

– Я ищу гостиницу «Копытный луг».

– Ты знала о гостинице или тебе сказали? – Мужчина отбросил со лба пряди чёрных волос, прищурился и заложил руки в карманы брюк. – Подумай, прежде чем ответить. Хорошенько подумай. Поверь, это важный вопрос. Мы тут позаботились, чтобы о гостинице все забыли.

– Почему?

– Не хотим, чтобы нас беспокоили, а то слишком много желающих помочь.

– Помочь?

– Знала или сказали?

Соня вспомнила испуг в глазах Вани-Башки и его слова: «В „Копытный луг“ туристов давно не пускают. Там твоего Паши нет. И тебе лучше не соваться. Особенно тебе».

Особенно тебе…

– По дороге есть указатель с названием гостиницы, – ответила Соня.

– Вот как? – Мужчина развеселился. – И кто его поставил? Ты?

– Я?

– Ну смотри. Ха! Быкша будет рвать и метать. Эй! – повернувшись к двери, крикнул мужчина. – Борис Николаевич! Слышал? Там… – Запнувшись, мужчина обратился к Соне: – Где указатель?

– У моста.

– У моста опять указатель! – прокричал он и уже тише обратился к Соне: – Подожди, сейчас будет сцена.

Дверь в сторожку распахнулась. На крыльцо вышел тучный мужчина с копной поредевших волос и оплывшим лицом. Надо полагать, Быкша. Вот он – в чёрных брюках и тёмно-синем пиджаке, наброшенном на голое тело – больше походил на сторожа.

– Чего разорался? – через зевок выдавил Быкша.

– У нас гости.

– Чего?..

Быкша вытаращил глаза, словно увидел не Соню, а ожившую громадину львиноголовой собаки кома-ину.

– Господи, Земляков, ты с дуба рухнул?!

Соня поняла, что всё это время говорила с тем самым Земляковым, о котором вчера упомянул Вадим в строительных наушниках. Вопреки его опасениям, Земляков пока что не лез целоваться и на удар по колену не напрашивался.

– Наша гостья утверждает, что…

– Гони её к чертям! – проревел Быкша.

– …у моста опять появился указатель на «Копытный луг».

– Ещё не хватало. Но ты, змеюка, зубы не заговаривай. – Быкша пальцем ткнул Землякова в грудь. – Свои делишки крути где угодно, только не здесь.

– Но…

– Никаких «но»! Гони эту бескишечную тварь! – Быкша навёл палец на Соню, будто прицелился. – Или мне подстрелить твою подружку?

– Так. – Земляков посуровел. Черты его худого лица заострились. Он получил ожидаемую сцену, но явно остался недоволен её содержанием. – Во-первых, это не моя подружка, что бы ты ни думал. Ей и восемнадцати нет.

– Мне девятнадцать, – вмешалась Соня.

– Да не важно.

– Если не твоя, то чья? – прищурился Быкша.

– На алабайку посмотри.

Алабай крутился в ногах Сони, норовил лизнуть ей пальцы, а теперь мирно лёг и носом уткнулся в кроссовку.

– И что?

– Алабайка её признал. Думаю, у нас новенькая.

– Ну да, размечтался.

Поморщившись, Быкша навалился на перила и тяжело посмотрел на Соню. Потом с напускным дружелюбием спросил:

– Как тебе наша псина?

– Хорошенький, – ответила Соня.

– Жаль, ты ничего не принесла. У нас, кто в курсе, приносит крекеры.

– Крекеры?

– Ну да. Он их любит.

Соня вспомнила, что у неё в кармане как раз лежат недоеденные крекеры. Вытащила пачку и продемонстрировала Быкше. Алабайка вскочил на лапы, закрутился и даже проскулил от нетерпения.

– Вот так совпадение, – осклабился Быкша. Повернувшись к Землякову, бросил: – Ну? Доволен? Ещё вопросы?

– Какой примерный ученик своего безумного учителя, – поморщился Земляков.

– Вадим, конечно, дурной, но говорит дело.

– Это ничего не доказывает, – промолвил Земляков, глядя, как алабай с упоением проглатывает угощение.

– Ну да, ну да, – недобро рассмеялся Быкша. – Она сказала, чего ей надо?

– Сказала, что ищет гостиницу.

– А сказала зачем?

– Нет.

– А ты спроси.

– Девушка, – Земляков улыбнулся Соне, но прежней уверенности в его улыбке не было, – зачем тебе гостиница?

– Я ищу своего молодого человека. Он мог остановиться в «Копытном луге». Просто он… Я точно знаю, что Паша поехал в Новиково, и…

– Паша? – переспросил Земляков.

– Да. Павел Давлетшин. Вы о нём слышали?

Земляков с видом полнейшего разочарования большим пальцем оттянул правую подтяжку. Мгновением позже она, отпущенная, громко хлопнула по его груди.

– Ну всё, хватит с меня. – Быкша выхватил спрятанное под поручнем перил охотничье ружьё.

Соня, похолодев, отпрянула.

Алабай зарычал. Шерсть на его спине приподнялась, отчего он ощутимо увеличился в размерах. Соне показалось, что даже лапы и морда стали крупнее. Рычание раздавалось басовитое, кряхтящее, будто медвежье. Скалился алабай не на Соню, а на прицелившегося в неё Быкшу.

– Чего это? – прошептал Быкша.

– Не знаю, – устало ответил Земляков. – Но стрелять не советую.

– Надо будет, и в псину пальну.

– Оставь. – Земляков рукой отвёл ружьё. – А ты лучше иди.

– Вали давай! – сорвался Быкша. – Ещё кого-нибудь увижу, выстрелю! Так своим и скажи.

Он опустил ружьё, развернулся и широким шагом направился в открытую дверь.

– Тебе правда лучше уйти. – Земляков вздохнул и вслед за Быкшей пошёл в сторожку.

Алабай как ни в чём не бывало вернулся в будку и улёгся с таким видом, будто крепко спал и наружу давно не высовывался. Вокруг опять стало тихо. Из сторожки не доносилось никаких звуков. Алабай растворился в тени, и будка показалась пустой. Солнечный свет разливался по парковке, отражался в окнах двух брошенных машин. Сосны чуть покачивались на слабом ветру. Внизу, под сопкой, лежало безмятежное Новиково. Гладкие воды залива уходили в прозрачную даль, и не верилось, что над югом Сахалина нависла угроза цунами.

Соня взглянула на приоткрытые ворота фермы. Подумала юркнуть в щель между створками, но побоялась спровоцировать Быкшу. Предпочла вернуться на Горную. Поняла, что должна воспользоваться последней зацепкой – маяком. На ходу размышляла, как добраться до «Анивы». Решила первым делом заскочить в туристический центр. Вдруг угроза цунами миновала? Тогда Соня доплывёт до маяка на катере. Или доедет на электрокаре. Или отправится туда пешком, раз уж по берегу проложена дорога. Вряд ли путь займёт больше двух-трёх дней. Или займёт? Этого Соня не знала. Обнаружила в руке смятую обёртку из-под крекеров. Зачем-то вспомнила, как вчера купила их в магазине «Луч», как в течение дня изредка съедала по одному печенью и как сегодня утром, надевая джинсы, услышала шорох обёртки. Свернув к памятнику, бросила её в урну. Заметила, что скамейка, где сидели Тюрин с мальчиком, пустует. Прошла чуть дальше, и от двери одного из японских домов её поприветствовал Федя.

– Вы тут живёте? – удивилась Соня.

– Живу, – покачиваясь в коляске, ответил Федя. – Раньше хозяева жили, но я их прогнал.

Соня не поняла, пошутил Федя или сказал правду.

– Запланировал открыть музей и… В общем, места маловато. Вот и прогнал. Хотя они были ничего. Без них даже как-то одиноко. Хочешь ко мне?

– В гости?

– Насовсем. Разгреби на чердаке и живи, а то каждый день спускаться к тебе в посёлок – то ещё удовольствие.

– Нет, спасибо.

– А в гости?

– Сейчас не могу.

– Ясно. Как тебе камень?

Федя кивнул на обтёсанный камень с выпуклым изображением цветка императорской хризантемы. Он держался на бетонном основании под кроной декоративного дерева и отчасти разрушал выверенную гармонию палисадника.

– Это пограничный знак, – пояснил Федя. – Когда юг Сахалина отошёл Японии, они провели границу по пятидесятой параллели и обозначили её такими знаками. Всего было четыре штуки. Один стоит в краеведческом музее, а один – вот тут, у меня.

– Откуда он у вас?

– Ну, я всегда мечтал о реплике, а однажды утром нашёл камень здесь. Кто-то узнал и решил подарить.

– Это реплика?

– Да. То есть я думал, что реплика, а сейчас… Хороший экспонат для музея, правда?

– Хороший.

– Не хочешь зайти?

– Мне нужно в туристический центр.

– Тогда я с тобой.

Федя выкатил по брусчатой дорожке через палисадник. Вниз по Горной они с Соней отправились вместе, и Федя с натугой придерживал колёса, не давая коляске разогнаться.

– Видела Яёманэку? Это я поставил. Пусть не забывают о своих героях. Тут ведь всё принадлежало айнам.

– Сами поставили?

– Сам. Глупо, конечно. Памятник поставил, а себя не могу.

После музыкального моста Федя поехал спокойно, без натуги.

– Так ты ходила на ферму? – спросил он.

– Ходила.

– И как? Да я представляю как… Лысая башка надоумил?

– Нет.

– Зря ты его послушала.

Первые деревяшки, школа и ресторан остались позади. Федя бодро выкручивал колёса, говорил не умолкая. Соня не вникала в его слова. Когда они свернули на Советскую и пошли в сторону залива, возле баскетбольной площадки им повстречался Вадим. Как и вчера, он был одет в красно-синий спортивный костюм, но сегодня гулял без строительных наушников и ватных затычек. Ни к кому не принюхивался, прохожих не расталкивал. Держал в руке синий мешочек, доставал из него гальку и куда-нибудь бросал. Заметив Вадима, Федя притих. Кажется, предпочёл бы отъехать на другую сторону дороги, к гостинице «Сиретоко», но вынужденно покатился за Соней.

Вадим задумчиво посмотрел на Федину коляску. Швырнул камешком в колесо. Камень угодил в спицы, лязгнул и отскочил на тротуарную плитку.

– Ну как? – спросил Федя.

– Спицы металлические? – уточнил Вадим.

Федя кивнул.

– Какой металл?

– Мне откуда знать?! Эй! Зашибёшь!

Вадим прицелился в подлокотник Феди, но замешкался. Опустил руку и осторожно кинул камень в Сонину кроссовку. Прислушался к тому, как он отпружинил от прорезиненного мыска. Приблизился к Соне, опустился на корточки и, бросив ещё один камень, весь подался к её ногам.

– Тебе не кажется, что от твоей кроссовки звук как от чугуна?

– Не кажется.

Соня обратила внимание, что у Вадима на правой руке обожжены кончики пальцев.

– Вот и мне не кажется. А какой звук?

– Как от… кроссовки.

– Ну да, так и есть.

Вадим поднял с тротуара квадратный фоторюкзак. Расстегнул боковой карман, спрятал мешочек с галькой внутрь, затем расстегнул основное отделение, достал измерительную геодезическую рулетку и, сунув красный карандаш за ухо, отправился во двор фельдшерско-акушерского пункта.

– Игорёк, пойдём – поможешь!

На баскетбольном мяче под сеточным ограждением площадки сидел сын Вани-Башки. Он тряхнул головой, заставив пропеллер на кепке крутиться, и поспешил за Вадимом. Они остановились у автобуса оперативной стоматологической службы. Мальчик двумя руками прижал к передней фаре кольцо измерительной ленты, а Вадим, вытягивая ленту из рулетки, зашагал к задней двери.

– Держи крепче!

Соня посмотрела, как Вадим с мальчиком со всех сторон замеряют автобус, и пошла дальше. Федя опять заговорил об истории Новикова. Сказал, что после войны здесь открылся рыболовецкий колхоз, но советская власть вскоре решила, что содержать рассыпанные по югу посёлки обременительно, к тому же в залив перестали заходить сельдяные стада, на их лов бросили флот покрупнее, и к шестидесятым колхоз закрылся. Новиково опустело. Люди, потеряв работу, побросали дома и разъехались.

– Тут осталось человек сто. Полная разруха. Потом сама знаешь, что случилось.

Соня не знала, но кивнула. Перейдя по зебре Пограничную, поторопилась войти в стеклянные двери туристического центра и сразу побежала по лестнице на второй этаж, а Федя застрял в толпе туристов. Встала в очередь к окошку справочной службы. Заметила рядом много знакомых лиц. Большинство из тех, кто томился в очереди, приехали в Новиково на одном автобусе с Соней. Она послушала их разговоры и переключилась на тройку мужчин, устроивших в зале переполох. Двое, в чёрных брюках и чёрных кожаных куртках, наугад хватали туриста, сверяли данные его паспорта с данными в распечатанных списках, а третий, одетый в синий костюм почтальона, протягивал какой-то листок и требовал расписаться, затем рвал листок пополам и подписанную половинку убирал в пухлую почтальонскую сумку. Туристы обходили тройку, но толпа время от времени кого-нибудь выталкивала к почтальону, и сцена с паспортом повторялась. Соня ещё отметила, что тройка хватает исключительно мужчин. Тут подошла её очередь, и улыбчивая девушка в окошке сказала, что доступных средств добраться до маяка «Анива» сейчас нет.

– Я видел двух южноамериканцев! – Федя встретил Соню на выходе из туристического центра. – Иностранцы – это хорошо. Вот поставлю указатель, и они косяками попрут к музею. Ну что, показать экспозицию?

– Мне нужно в порт.

– Ох… – только и промолвил Федя.

Соне предстояло пройти всю Пограничную, миновать сотовую вышку, поворот на Угольную и съезд на морскую эстакаду, подняться к поселковому кладбищу, затем подняться ещё выше до портового маяка и, перевалив южную сопку, спуститься к портовым сооружениям. Путь неблизкий.

– А потом в музей? – с надеждой спросил Федя.

– Потом в музей, – кивнула Соня.

Федя шустро покатился по тротуару, будто захотел разогнаться и на скорости взлететь по склону южной сопки, но Соня быстро отстала, и он замедлился. Вновь переключился на историю Новикова. По его словам, в шестидесятых геологи выяснили, что в бывших японских копях лежит уголь, богатый германием. Посёлок, став рабочим, переродился, обзавёлся первыми деревяшками, поликлиникой, пожарным депо и канализацией.

– Тогда хорошо жили. Только Новиково было закрытое. Сама понимаешь: приграничная зона. Автобус, когда ехал из Корсакова, попадал к пограничникам. Сюда приезжали по вызову. Да и сам разрез держали в секрете.

Впереди, у сотовой вышки, туристам что-то мешало. Они мимолётно сходили на проезжую часть. Вернувшись на тротуар, спокойно шли дальше, не оглядывались.

– В девяностые всё посыпалось, хотя официально разрез закрыли в двухтысячных. Точнее, не закрыли, а заморозили, понимаешь? Все уволились якобы по собственному желанию. Ни жилья, ничего не получили. Ну и разъехались кто куда.

Соня разглядела, что под вышкой ковыляет бродяга. Весь грязный, взлохмаченный, в рваных штанах, он казался чёрным пятном гнили на фоне всеобщего цветения.

– Дошло до того, что мёрзли! Представляешь? Посёлок у разреза, сколько лет уголь по миру рассылали, а тут замёрзли. Ну и поехали к карьерам. Их уже затопило. Вот тебе и Голубые озёра! Но мужики нашли открытый пласт – и давай его топором. Набьют жигулёнок – и домой печку топить. И на грузовиках приезжали, но земля обвалилась, и всё, с тех пор нет угля.

Бродяга двумя руками опирался на сучковатый посох. Припадал на левую ногу. Пошатываясь, чудом удерживал равновесие и делал следующий шаг. Помочь ему никто не пытался. Прохожие обходили его стороной, торопились дальше, вверх или вниз по Пограничной.

– Теперь тут лучше прежнего! Это раньше жди, когда распланируют, утвердят, а сейчас хоп – туристический центр. Хоп – нате вам ресторан, лыжную базу, новенький порт и чего ещё хочешь. Но с моим музеем никакого «хоп» пока не получается.

Соня всмотрелась в бродягу.

Узнала его перемазанное, перекошенное от боли лицо и остановилась:

– Паша…

Ни вскрикнуть, ни пошевелиться. Только тяжесть в плечах. И проросшие в тротуарную плитку ноги.

– Что за лашпак? – В глухом тумане слабо раздался голос Феди. – Откуда такой взялся?

Вырвавшись из оцепенения, Соня кинулась вперёд.

– Паша! – прокричала она на бегу.

Бродяга, услышав Соню, повалился на колени.