Спали до обеда. Проспали бы дольше, но у Сони зазвонил «Панасоник». Не сползая с кровати, она нащупала на полу джинсы, выудила из заднего кармана телефон и сбросила вызов. Вернулась под одеяло к Паше, однако на повторный звонок ответила. Подумала, что звонит Пашина мама.

– Алло? – Соня прижала раскладушку к уху.

В ответ раздались женские всхлипы.

– Алло?!

Всхлипы не прекращались, и Соня уже не сомневалась, что слышит Оксану Витальевну. Заторопилась на кухню. Не хотела тревожить Пашу.

– Алло!

– Он пропал… Пропал… Потерялся, мой маленький…

– Оксана Витальевна, здравствуйте. Вы получили сообщение? Послушайте, всё в порядке.

– Нет! Нет, не в порядке! Как в порядке, если мой мальчик пропал?

– Не пропал. Я его нашла. Он со мной, и у него всё хорошо.

– Что?..

Всхлипы прекратились. В трубке послышалась какая-то возня. Выдержав паузу и восстановив дыхание, Оксана Витальевна чуть твёрже спросила:

– Нашёлся?

– Да. Я же говорю: всё хорошо.

О том, что Паша объявился в Новикове окровавленный и теперь ходит с тростью, Соня не упомянула.

– Немедленно привези его ко мне!

– Мы скоро обязательно приедем, но…

– Немедленно! – крикнула Оксана Витальевна. – Я буду ждать у музея.

– Музея? Какого?

– Краеведческого. На Коммунистическом проспекте! Какого ещё?! Ты их много знаешь? Встретимся у входа. Через час. Деньги я принесу.

– Какие деньги? Подождите. Вы в Южно-Сахалинске?

– Пятьдесят тысяч. Или ты собралась торговаться? А ты уверена, что это он?

– Что?

Соня уже ни в чём не была уверена. Мама Паши никогда прежде так сухо с ней не разговаривала.

– Он далеко?

– В соседней комнате.

– Послушай, девочка. Я хочу, чтобы ты пошла к нему и в точности описала его лапки.

– Лапки?

– И окрас. Окрас должен быть тёмно-рыжий. – Голос Оксаны Витальевны дрогнул. Всхлипнув, она жалобно протянула: – Как у оленёнка. А лапки и хвостик длинные. И сам он хрупкий, нежный. Если ты что-нибудь сделала с моим Бароном… Ведь… – Оксана Витальевна, резко выдохнув, притихла. Потом злобно прокричала: – Это ты его украла?! Ну конечно! Ты украла, мерзкая девчонка! А теперь хочешь вытянуть из меня побольше! Гадина! Ты убила моего мальчика! Убила! И даже не пришла на похороны! Где тебя носило, когда его хоронили?!

Соня захлопнула телефон. Связь не прервалась. Из динамика продолжали доноситься приглушённые, но различимые слова:

– Мерзкая девчонка!

Соня сковырнула с «Панасоника» крышку.

– Ты убила моего мальчика!

Выцепила аккумулятор.

Голос, похожий на голос Оксаны Витальевны, оборвался.

Соня поняла, что говорила с незнакомым человеком. Вставив аккумулятор на место, включила телефон. Судя по списку входящих звонков, сегодня ей никто не звонил. Заглянула в папку отправленных сообщений. Эсэмэски пятидневной давности не нашла. Догадалась, что «Панасоник» привычно барахлит. На всякий случай повторно написала Оксане Витальевне и вернулась в спальню.

– С кем-то говорила? – спросил Паша.

Он потянулся и зевнул, но сна в его глазах не было.

– Ошиблись номером. А мы правда пойдём в «Копытный луг»?

– Правда. Позавтракаем и пойдём.

– Тогда я что-нибудь приготовлю.

– Не торопись. Там все собираются к вечеру.

– А нам нужно, чтобы собрались… все?

Паша отбросил одеяло. Показал, что лучше обниматься, чем задавать вопросы. Они с полчаса повалялись в кровати, затем Соня сделала Паше перевязку и вернулась на кухню. Обнаружила, что на плите ждёт яичница с овощами и сосисками. Разнервничалась после разговора с незнакомкой, совсем потеряла голову и позабыла, что завтрак готов.

С улыбкой наблюдала, как Паша ест. Радовалась, что он стал прежним, каким был год назад, до первых приступов грусти. Шутил, смеялся, посылал воздушные поцелуи. Не верилось, что ещё вчера он грубил, метал трость в хозяйку квартиры и швырял цветочные горшки в почтальона. Наверное, Соня всё преувеличила. Паша случайно задел и уронил с балкона горшок, а она вообразила, что это нарочно. Услышала, как падает неудачно приставленная к кровати трость, и зачем-то убедила себя, что Паша пытается ударить Тамару Филипповну. Сама себя накрутила и обычную просьбу отложить расспросы на другое время приняла за грубость, хотя Паша лишь хотел отдохнуть.

– Прости, что я так наседала, – со слезами в глазах прошептала Соня. – Я очень за тебя переживала, и…

– Всё в порядке.

– Правда?

– Наседай сколько хочешь. Только, желательно, на правую ногу.

Соня перебралась к Паше на колени, вытерла ему губы салфеткой и, счастливая, поцеловала.

Позавтракав, собрались на ферму. Вышли в коридор и увидели, что на месте глазка в двери зияет дыра. Соню удивило и то, что кому-то понадобился их глазок, и то, что они с Пашей ничего не услышали, словно дверь была пластилиновой и легко резалась обычным ножом.

– На лестничной площадке никого. – Паша шутливо выглянул в дыру.

– Позвонить хозяйке?

– Не надо.

Платформой Паша не воспользовался. Долго и неловко спускался со второго этажа, больше опираясь на перила, чем на трость, и Соня забеспокоилась, что ему будет тяжело взбираться на северную сопку, но от предложения вызвать такси Паша отмахнулся. Сказал, что хочет прогуляться.

Выбравшись во двор, они тихим шагом дошли до проезжей части. Остановились пропустить машины уезжавших на Голубые озёра туристов, и зрение неожиданно подвело Соню. Она отчётливо видела три внедорожника с трубой-шноркелем на капоте. Могла перечислить, во что одеты туристы, какого цвета у них рубашка или футболка, но их перемещение для неё разбилось на множество статичных кадров, отказывающихся склеиться в единую ленту. На каждом отдельно взятом кадре внедорожники были совершенно неподвижные и плоские, будто нарисованные на фанерных щитах, хотя двигатели шумели без пауз. Казалось, что Соня заторможенно моргает: пока глаза закрыты, кто-то успевает перенести щиты на полметра-метр вперёд и застывает ровно в то мгновение, когда глаза открываются, – вот только Соня не моргала.

К счастью, больная нога не позволила Паше по привычке заранее сойти на асфальт, чтобы проскочить сразу за последней машиной. Соня сейчас не осмелилась бы исполнить подобный трюк, побоялась бы угодить под колёса. Постаралась вести себя естественно. Поймав знакомые лица, махнула рукой. На одном статичном кадре пассажиры ближайшего внедорожника повернулись к ней, на следующем вытянули руки, чтобы помахать в ответ. На третьем и четвёртом обратились к тем, кто ещё не заметил Соню, и сказали им, что нужно поздороваться с приветливой девушкой на тротуаре.

Соня отвела взгляд от дороги и поняла, что дело не в машинах. По небу телепортировались фанерные чайки, в палисаднике не шевелясь вылизывался нарисованный кот, даже собственная рука поднималась разбитая на статичные кадры. Соня зажмурилась и резко открыла глаза. Машины проехали. Миновав восточный мост через Новиковку, они огибали здания водонапорно-насосной станции, терялись из виду и, главное, больше не казались плоскими. Чувство движения вернулось. Чайки заскользили по небу, в деревяшке на противоположной стороне улицы женщина начала, размахивая тряпкой, мыть окно. Собственная рука поднялась и опустилась плавно, без задержек.

– Ты чего? – спросил Паша.

Соня сказала, что задумалась о туристах, каждый день повторяющих один и тот же маршрут.

– Не думай.

– Почему?

– У них нет другой жизни. Они будут целую вечность радоваться солнечному дню, собираться в портовом зале ожидания, узнавать, что все рейсы отменены, и выезжать на Голубые озёра с чувством, будто едут туда впервые.

– Когда цунами закончится…

– Оно не закончится.

Перейдя дорогу, Паша обернулся, посмотрел на мурал с маяком «Анива» на торце сорок второго дома и промолвил:

– «Это Сахалин, и ничего с этим не поделаешь. И японцы, ползающие по земле как ящерицы, тут не самое поразительное».

– О чём ты?

– Не обращай внимания. Лучше скажи: ты сама выбрала дом?

– Меня привела Тамара Филипповна.

– А Тамару Филипповну ты выбрала сама?

– Я просто вышла из автобуса и… встала у плаката с «Анивой».

– Серьёзно? М-да… Сейчас трудно представить, какой Сивучья скала была раньше, ведь японцы сре́зали верхушку. Жалко, конечно, но мимо неё в год проходили по три десятка судов. Иногда тонули. Вот немецкий «Космополит» затонул. На Сахалине с маяками вообще было туго. Война девятьсот пятого ещё продолжалась, а японцы уже замеряли глубины и расчерчивали береговую линию. Заранее готовились осваивать новые территории, но с «Анивой» затянули на тридцать лет. Неудивительно. Там и стоять-то страшно, когда волны, а тут – возводить девятиэтажный маяк. На крохотном островке. Двадцать пять соток голых скал посреди моря!

– Ты там был?

– Был. – Паша заковылял в сторону залива. Соня пошла рядом. – Собственно, не планировал задерживаться в Новикове. Но задержался.

– Чтобы найти дом Неписалиева?

– Что? А-а, точно, ты же читала материалы. И как тебе митинг солидарности с британскими шахтёрами, проведённый в советском посёлке на краю света?.. Даже если у Неписалиева сохранились вещи Ямамото, это, скорее, надо на Курилы. Только зачем? Мне и дневника хватило.

– До маяка ты добрался на электрокаре?

– На лодке.

– Искал что-нибудь связанное с Найтингейлом? – наугад спросила Соня.

– Найтингейл умер в тысяча девятьсот пятнадцатом и про «Аниву» даже не слышал. Про маяк. О мысе Анива, точнее Нака-Сиретоко, он мог прочитать в статье о крушении «Космополита». Интересовался северными морями и, наверное, отслеживал такие события.

– Нака́-Ширетóко, – с улыбкой поправила Соня.

– Кто-то слишком много общается с Федей, – рассмеялся Паша.

– Это первое, что он сказал, когда я приехала.

– Вполне в его духе.

– Так что с Найтингейлом?

– Американец из Нью-Бедфорда. Какое-то время был капитаном китобойного судна, потом основал китобойную компанию «Найтингейл и сыновья». Разбогател, перепоручил компанию сыновьям, а сам на старости лет занялся всякой аутентикой северных народов. Ещё в молодости сам что-то привозил, а теперь заказывал другим и вроде бы собрал неплохую коллекцию, но особо не прославился. Когда он умер, сыновья отцовскую коллекцию быстренько продали, заодно продали компанию. Китобойный промысел стал убыточным.

– И что с коллекцией?

– Она кочевала по музеям, хорошенько поредела и почти полвека спустя осела в подвале Музея китобойного промысла в городе Шарон. Это неподалёку от Нью-Бедфорда. Ну и пролежала никому не нужная ещё сорок лет. Нет, что-то попадало на экспозицию. Какие-то шаманские бубны, поделки из китового уса, резные клыки моржей. Но основная часть никогда не выставлялась. Так бы и сгнила. В две тысячи втором шаронский музей закрылся, и его собрание перешло Музею китобойного промысла Нью-Бедфорда. Вместе с остатками коллекции Найтингейла, разумеется.

По словам Паши, впервые имя Джозефа Найтингейла всплыло в одном из американских исторических журналов, который «Изида» выписывала для своих сотрудников. Статья о слиянии двух музеев попалась на глаза его папе, Давлетшину-старшему. Основное внимание автор статьи предсказуемо уделил наиболее ценным экспонатам вроде вельбота с левого борта «Джон Р. Манта», в двадцать седьмом году совершившего последний коммерческий рейс в истории американского китобойного промысла, однако упомянул и вещи, некогда принадлежавшие основателю компании «Найтингейл и сыновья». Наравне с нерпичьими поплавками, поворотными гарпунами и одеждой из шкур морского зверя в музей попали бортовые журналы судов Найтингейла и переписка, которую он вёл с капитанами, поставлявшими ему необычные этнографические предметы.

О письмах Найтингейла в статье говорилось вскользь, и Давлетшин-старший отправил запрос знакомому исследователю в США. Тот съездил в Нью-Бедфорд и прислал подробный отчёт. Обычная практика для «Изиды». Её сотрудники часто закидывали удочку, порой больше доверяясь интуиции, чем фактам, и каждый год вытаскивали десятки подобных отчётов. Почти весь улов отправляли в корзину, но иногда открывали полноценное дело, как это вышло с коллекцией Найтингейла. В основу дела легли три письма, отправленные или полученные им в тысяча девятьсот двенадцатом году. Первое он получил от капитана принадлежавшего ему китобойного барка «Оушен-Гроув». Помимо прочего, капитан заверил Найтингейла, что не забыл поручения доставить в Нью-Бедфорд некий Осколок зелёного неба, а также всё, что удастся раздобыть попутно, например, клыки моржей с вырезанными на них «дикарскими рисунками».

Второе письмо уже сам Найтингейл отправил проживавшей в Бостоне двоюродной сестре. Поделился городскими сплетнями, пожаловался на бездарных сыновей, ведущих компанию к банкротству, на трёх листах наискучнейшим образом перечислил новинки своей коллекции, а в конце разразился постскриптумом – со всем доступным ему красноречием бывшего китобоя обругал капитана «Оушен-Гроув». Тот известил Найтингейла об успешной погрузке Осколка и целой охапке клыков, но в итоге доставил лишь клыки.

В третьем письме, адресованном неизвестному другу, Найтингейл вновь на все лады просклонял капитана «Оушен-Гроув» и добавил, что тот настолько глуп, что не придумал вменяемую историю, способную хотя бы отчасти оправдать исчезновение Осколка. Мог бы сочинить что-нибудь о нападении дикарей или ограблении в порту, но заявил, что Осколок сводил матросов с ума, заставлял вытворять невесть что, и они при первой возможности от него избавились. Капитан якобы не помешал им, потому что и сам начал терять рассудок. Найтингейла возмутила эта «нелепая выдумка». Предложение изучить рисунки на моржовых клыках и убедиться, что Осколок всегда влиял на людей подобным образом, вовсе привело Найтингейла в бешенство, и он, будь помоложе, кулаками выбил бы из капитана дурь, а так ограничился тем, что заставил сыновей уволить его из компании.

Загадочный предмет, о котором мечтал Найтингейл, в письмах был шесть раз назван Осколком зелёного неба, четыре раза – просто Осколком, дважды – про́клятым железом и чудесным экспонатом, один раз – окаменевшим черепом древнего китёнка. Никаких намёков, позволяющих понять, о чём идёт речь, американский знакомый Давлетшина-старшего не нашёл ни в переписке коллекционера, ни в других бумагах из собрания нью-бедфордского музея, как не нашёл и описания привезённых капитаном «Оушен-Гроув» моржовых клыков с этническими узорами. Судьба клыков была неизвестна. Возможно, Найтингейл избавился от них, чтобы они не напоминали о столь желанном и в последний момент упущенном экспонате.

Давлетшин-старший отправил запрос об Осколке зелёного неба по всем доступным каналам. Написал университетам, музеям, частным исследователям. Обратился к антикварщикам, занимавшимся морской темой, и этнографам, изучавшим северные народы. Ничего не добился и отправил дело Найтингейла в архив, но вернулся к нему, когда в две тысячи четвёртом году получил письмо от научного сотрудника южносахалинского краеведческого музея – одного из тех, кто побывал на перешейке Ветровом острова Итуруп и среди прочего раздобыл «Личный дневник работавшего на маяке Нака-Сиретоко-мисаки маячника Такаши Ямамото».

В музее тогда больше заинтересовались привезёнными с Курил японскими монетами, солдатскими медальонами, гардами, пряжками. С ходу подрядить кого-нибудь на перевод рукописного текста не удалось, потом новый директор музея задумала подарить дневник токийскому архиву Береговой охраны Японии и поручила научному сотруднику, раздобывшему дневник и немного владевшему японским, в общих чертах ознакомиться с записями Ямамото. Научный сотрудник выхватил упоминание китобойного барка «Оушен-Гроув», перевозившего «осиное гнездо из небесного металла», и вспомнил запрос «Изиды».

Давлетшин-старший подшил к делу Найтингейла письмо научного сотрудника и собственное заключение, что под Осиным гнездом наверняка скрывается Осколок зелёного неба. Материалы оставил у себя дома. Понадеялся заняться ими после возвращения из Боливии, куда отправился через три дня после письма из Южно-Сахалинска. В Боливии Давлетшин-старший погиб. Другие сотрудники «Изиды» об Осином гнезде не узнали. Дарить дневник Береговой охране Японии директор музея раздумала, и он пролежал невостребованный почти двадцать лет, пока им не завладел Паша.

– Почему ты просто не обратился к Нине Константиновне? – спросила Соня.

– Шустов боялся привлечь внимание к дневнику. Ему хватало Тюрина.

– То есть это Шустов сказал ограбить фондохранилище?

– Он сказал не привлекать внимания.

– И ты не придумал ничего лучше, чем…

– Не придумал.

Дневник попал к одобренному «Изидой» переводчику. Переведённый, с экспресс-доставкой улетел в Москву, а Паша отправился на маяк.

– Зачем? – нахмурилась Соня.

Паша рассеянно поглядывал на катящиеся по дороге машины. Долго молчал, прежде чем ответить:

– Из записей Ямамото мы с Шустовым сделали вывод, что на маяке должна быть тайная комната.

– Тайная?

– И мы предположили, что её содержимое… скажем так, связано с Осиным гнездом Найтингейла.

– Как?

– Это я и собирался выяснить.

– Но дневнику восемьдесят лет!

– Мы исходили из того, что комната до сих пор не вскрыта. Иначе она бы где-нибудь упоминалась.

– И как? Выяснил?

– В каком-то смысле.

– Но говорить о содержимом комнаты не хочешь, пока я не схожу на мараловую ферму?

– Ты читаешь мои мысли!

История коллекционера из Нью-Бедфорда отозвалась интуитивным страхом, и Соня предпочла бы отложить посещение «Копытного луга», а Паша улыбался прохожим, полной грудью вдыхал сладкий воздух, любовался плодовыми кустами и вёл себя так, словно впервые осознал, до чего приятной становится жизнь, если не отравлять её собственным недовольством. Профессора Паша явно не замечал. Тюрин пользовался их медлительностью. Успевал опередить и подстеречь в самых неожиданных местах. Отдыхал в кафе под японским и советским флагами, где подливал в стакан что-то вроде молока или кефира из своего пузатого термоса. Стоял на набережной Новиковки и, поглаживая лысину, болтал с двумя стариками. Сидел в окне одного из японских домиков в начале Горной и беспечно покачивался в кресле-качалке. Соня готовилась, что Тюрин появится и на скамейке под памятником Яёманэку, но, прежде чем впереди обозначился белоснежный китель деревянного айна, Паша свернул к «Айнумосири». Сказал, что должен поговорить с Федей.

Музей обзавёлся указателем у музыкального моста – его повесили на месте сорванного указателя на мараловую ферму, – и сюда потянулись первые посетители. Пожилая пара изучала притаившийся под декоративным деревом камень пограничного знака. Двое мужчин прогуливались по мощёной дорожке палисадника и, судя по всему, обсуждали посещение лектория.

– Я их видел! – Из дома выкатил взбудораженный Федя.

Открытие музея никак не отразилось на его гардеробе. Туристов он встречал в неизменных брюках цвета хаки и тельняшке.

– Я их опять видел! – Федя накинулся на Пашу и колесом чуть не отдавил ему больную ногу. – Лысая башка вчера… – Заметив Соню, Федя осёкся и, смутившись, умолк.

– Так что там Лысая башка? – спросил Паша.

– Да ничего.

– Опять возил рыбачить?

– Ну возил.

– Только тебе его карасики даром не сдались?

Федя дёрнул плечами.

– Ты знала, что Федя видит айнов?

– Они вернулись! – Преодолев смущение, Федя обратился к Соне. – Вернулись, понимаешь?

– Куда?

– Куда-куда… Сюда! На Сахалин!

– Ну да-а, – с улыбкой протянул Паша.

– Вот тебе и да! – Дальше Федя говорил, обращаясь исключительно к Соне: – Я правда видел айнов! Нет, я поначалу не поверил, подумал: мало ли. Лысая башка повёз меня на дальнее озеро, а из леса вышел айн! Ну то есть я ещё не был уверен, но смотрю: лашпак какой-то в одежде из птичьих шкурок, только почему-то перьями внутрь, будто ждёт дождя, а у нас тут солнце и ни одной тучки. На голове – шляпа, как колпак из берёсты, под шляпой голова мохнатая, и борода длинная торчит.

– Хорошо, Федя рыбачит с биноклем, – перебил его Паша.

– Да какой бинокль! Он там долго стоял, и я всё разглядел.

– А Башка? Тоже разглядел?

– Ага, жди. Ему хоть Тадж-Махал, хоть Тадж-Пихал поставь, он дальше карасиков ничего не заметит.

– Может, пропустим? – Соня заметила, что пожилая пара хочет пройти в музей.

– Да ну их! – отмахнулся Федя. – А ну, кыш отсюда! Не мешайте! Тоже мне, встали над душой.

– Настоящий директор музея! – рассмеялся Паша.

Пожилые туристы вернулись изучать пограничный знак.

– В следующий раз я увидел айнку! – продолжил Федя. – Такую… исконную, понимаешь? Айнским девочкам кожу у губ и сами губы надреза́ли и натирали сажей. Много раз, из года в год, пока не получится синеватая татуировка большой улыбки, и они с этой улыбкой всю жизнь жили. И та женщина стояла с татуировкой! Черноволосая, черноглазая. Лицо вроде бы европейское, но чуть плоское, с капелькой азиатского. Айнка! Вот тогда я перестал сомневаться и даже попробовал до неё добраться, да где мне…

Федя с раздражением хлопнул ладонями по подлокотникам коляски:

– Пока в траве ковырялся, она пропала. С тех пор было тихо, а вчера из леса показались сразу три женщины! С синими улыбками на пол-лица и в широких длинных рубахах. Ворот обшит тюленьим мехом, на плечах и рукавах – всякие перья и клювы ту́пиков. Всё как надо, а главное: поют!

– Поют? – удивилась Соня.

– Песню, которую мне в детстве пела моя прабабушка Пахка. Мне было-то лет пять, но мелодию я запомнил и знаю, что с этой песней айны готовились к медвежьему празднику.

– Наш Федя думает, что айны окончательно вернутся на Сахалин, когда опять проведут медвежий праздник. – В голосе Паши послышалась грусть. – Поэтому мечтает принять в нём участие.

– Мечтаю!

– И пристаёт ко всем, чтобы его забросили в лес.

– Скажешь, глупо, да? Ладно, – вздохнул Федя. – Вы тут как? В музей пришли?

– Нет, – ответил Паша. – Мы на ферму.

– О как…

– И у меня просьба.

– Я слушаю.

– А ты, если хочешь, загляни, – Паша посмотрел на Соню.

Она догадалась, что лучше оставить их с Федей наедине, и зашла в музей. Прогулялась по главному выставочному залу, где на скамейках у деревянного айна сидели трое туристов. Заглянула в пустовавший лекторий, где в полумраке на большом экране шёл любительский фильм о природе Тонино-Анивского полуострова. Наконец отправилась в прежде закрытую боковую комнату справа и обнаружила, что экспозиция там посвящена Фединой семье. Как и основная экспозиция в главном зале, она целиком состояла из вывешенных в хронологическом порядке ватманов с рисунками, но подписи к ним были короткие, и ватманы сложились в подобие чёрно-белого комикса.

Единственный посетитель комнаты сидел на скамейке в центре, и Соня беспрепятственно прошлась вдоль стен. На первом рисунке Федя изобразил своего прадеда Григория Ивановича, родившегося в Тамбовской губернии в тысяча восемьсот семьдесят втором году, и свою прабабушку-айнку Пахку, родившуюся на двенадцать лет позже в сахалинском местечке у современного Корсакова. Соня увидела, как Григорий Иванович взрослеет, поступает в университет, попадает на каторгу, живёт в Александровске-Сахалинском, через десять лет выходит на поселение и получает небольшой земельный участок неподалёку от Владимировки, то есть Южно-Сахалинска, а два года спустя женится на молодой Пахке с вытатуированной улыбкой на лице.

К началу русско-японской войны Пахка забеременела, и Григорий Иванович не захотел партизанить в сахалинских лесах, где погибло немало его друзей, потом не захотел подняться на пароход, посланный за русскими поселенцами юга после раздела Сахалина, и пообещал Пахке до последнего держаться земли её предков. Среди японцев Григорию Ивановичу пришлось трудно, но после рождения Елисея Григорьевича, Фединого дедушки, он худо-бедно приноровился к новой жизни.

В ряд потянулись картинки, где Григорий Иванович зимой расчищает улицы Тоёхары от снега, весной едет на селёдочную путину, летом зарабатывает извозом, осенью печёт булки в крохотной пекарне, а к зиме вновь берётся за деревянную лопату. С каждой картинкой он становился всё более угрюмым, к сорока годам так опустился и зарос, что сошёл бы за айна. Узнал о манифесте, восстанавливающем в правах ссыльнопоселенцев Сахалина и вопреки обещанию, данному Пахке, решил перебраться в материковую Россию. Канцелярия губернатора в Александровске-Сахалинском ответила, что на него, проживающего на территории другого государства, действие манифеста не распространилось.

Григорий Иванович окончательно загрустил, но дела постепенно поправились. На картинках он представал всё более осанистым, довольным. Отправил подросшего Елисея учиться в одной школе с японцами, открыл лисий питомник, занялся выделкой меха и построил новый дом. В семнадцатом году помог беженцам, спасающимся от советской власти, и порадовался, что ранее не сумел вывезти семью на материк. На дальнейших рисунках Григорий Иванович сидел в кресле и наблюдал, как бегают внуки, как сын расширяет семейное дело, открывает магазин готового платья. Федя штрихами изобразил, что в мыслях прадедушки проносятся едва различимые образы позабытых каторжных лет. Григорий Иванович умер счастливый. Не знал, что через год после его смерти начнётся Вторая мировая, в сорок четвёртом японцы отправят его семью в русскую резервацию под Тоёхарой, а в сорок пятом невестка сострижёт волосы и переоденется в штаны, чтобы не привлекать внимания советских солдат.

Дом отобрали. Лисий питомник и магазин национализировали. Всю семью отправили работать в колхоз. Елисея Григорьевича взяли переводчиком при воинской части. Через два года, когда репатриация японцев подошла к концу, он остался не у дел. За долгую жизнь в Карафуто и знание японского языка в итоге поплатился тем, что его обвинили в шпионаже и антисоветской деятельности, на десять лет сослали в Норильск, затем отправили на поселение в Иркутскую область, где он умер, так и не повидавшись с мамой, к тому времени получившей советское гражданство. Пахка могла с прочими айнами уехать в Японию, но вновь отказалась покинуть землю предков и до глубокой старости работала школьной уборщицей. Пела Феде, своему правнуку, айнские песни, которые он, не помня слов, изобразил в виде облаков из птичьих перьев – они переходили с одного ватмана на другой, пока Пахка не растворилась в сахалинском темнохвое.

Когда Феде исполнилось семь, его отец устроился электрослесарем в Новиковский угольный разрез, и семья перебралась в Новиково. Федя сухо описал жизнь в «деревянных тараканниках» и учёбу в «продуваемом бараке, стоявшем на месте современного фельдшерско-акушерского пункта и зимой вынуждавшем учителей сокращать уроки до двадцати минут, настолько было холодно в классах, хотя дети за партами сидели в верхней одежде». В семидесятых отца Феди наградили званиями «Лучший по профессии» и «Победитель социалистического соревнования», в восьмидесятых наградили знаком «Шахтёрская слава 3-й степени». Федя между тем отслужил в армии, отучился в Днепропетровском горном институте и вернулся в Новиково работать в разрезе, вот только разрез вскоре закрыли, и Федя нанялся гидом. Десять лет водил туристов по Тонино-Анивскому полуострову. Переболев клещевым энцефалитом, сел в инвалидную коляску и «пошёл, а точнее, поехал» работать в новиковскую школу учителем истории. Четыре года назад успел до повышения пенсионного возраста выйти на пенсию.

На рисунке, завершающем экспозицию, Соня узнала Ваню-Башку в рыбацкой лодке, Федю в инвалидной коляске и стоящую на опушке леса молодую айнку с татуированным лицом. Она тянула неестественно длинную руку, больше похожую на птичье крыло, словно приглашала войти в хвойную чащу. Соня не сомневалась, что видит Пахку, вышедшую встретить своего постаревшего правнука. В какой-то момент её изображение приблизилось. Ветки деревьев дрогнули, на рубахе затрепыхались перья, отдалённо послышались шелест травы и едва различимый простенький напев. Лицо Пахки ожило, рука, разомкнув плоский карандашный рисунок, начала делать призывные движения. Соне показалось, что она зовёт не Федю, который вдруг выпал за границы ватмана, а саму Соню.

В комнату вошли очередные посетители, и Пахка резко отдалилась, замерла. Рисунок вновь стал плоским. Повернувшись, Соня увидела пожилую пару, наконец попавшую в музей, и заторопилась в палисадник. Обнаружила, что Федя дожидается её в одиночестве.

– Дальше пойдёшь со мной, – сказал он и, выкатив на тротуар, повернул направо.

Соня покорно пошла следом. Миновав памятник Яёманэку, безучастно бросила взгляд на пустые скамейки. Ближе к бордовому забору мараловой фермы наконец спросила, куда подевался Паша.

– Да как тебе сказать… – Федя с натугой выкручивал колёса на подъёме. – Когда на ферме поселился Женька, Паша сразу ушёл. Не ругался, ничего. Молча переехал в домик на берегу. Выгнал оттуда туристов и переехал.

– Выгнал?

– Потом пропал. Все решили, что не вернётся, но, смотри-ка, вернулся, хоть и хромой, а на ферму не хочет. Не любит его.

– Кто кого?

– Паша Женьку. Один на всё Новиково. Представляешь? Вот все любят! Заботятся, чуть ли не дерутся, чтобы с ним повозиться. Я и сам радуюсь, когда Женька заглядывает. Не знаю, будто родной сынишка зашёл, которого у меня никогда и не было, а Паша – вот.

– Кто такой Женька?

– Почти пришли.

Улица Горная вывела на уже знакомую парковку с двумя брошенными поперёк парковочных мест внедорожниками. Других машин не появилось. Сегодня на перила у сторожки никто не опирался. Слева за соснами и мелколесьем просматривалось окончание сопки и синеющие просторы залива. Справа за деревянной изгородью начиналось разнотравье пустующего выгона. Ни одного марала Соня по-прежнему не заметила. Вокруг было тихо. Даже на лесных тропах южной сопки Соня не встречала подобной тишины. Там непременно попадался какой-нибудь улыбчивый турист, пробегали полёвки, бурундуки и прочая лесная живность. Здесь же только высоко в небе беззвучно скользили чайки, словно жизнь, чем-то напуганная, сторонилась фермы. Тишина давила, и Соня порадовалась, когда, нарушив общую мертвенность, из будки выполз сонный алабай.

– Не бойся, он у нас добрый. – Федя, склонившись с коляски, погладил пса.

– Я не боюсь. И у меня кое-что есть.

Достав из кармана пачку солёных крекеров, Соня скормила их алабаю. Взъерошила ему холку, похлопала по бокам, дала понюхать крошки в пустой обёртке и нагнала Федю у ворот с коваными силуэтами маралов на створках.

– Послушай, – Федя поднял на Соню заискивающий взгляд, – можно я кое о чём попрошу? Видишь ли, я примерно представляю, куда тебя повезут.

– Меня?

– Нет-нет, всё будет хорошо! Тебе это нужно! Я только хочу сказать: не забывай обо мне, ладно? Медвежий праздник уже скоро.

– Я не понимаю.

– Просто не забудь! Договорились? Вспомни, когда придёт время. Чтобы не получилось, как в прошлый раз.

Федя протиснулся в щель между створками ворот. Соня шагнула следом и обнаружила, что по территории фермы разбросаны два десятка домов из клеёного бруса. По словам Феди, дома с тёмно-коричневыми стенами были хозяйственными, а со светло-коричневыми – рекреационными, то есть построенными для туристов. Они все отличались по размеру и оформлению фасадов, но их отличие смягчал общий бордовый цвет металлочерепичной крыши: двухскатной на одноэтажных и четырёхскатной на двухэтажных. Крыша са́мого большого здания на северо-восточной окраине фермы единственная выделялась множеством разнонаправленных скатов, укрывающих и его центральную часть, и флигели, и просторное крыльцо с брусовыми колоннами. Соня догадалась, что там расположена гостиница «Копытный луг».

От ворот асфальтированная дорога дугой проходила через всю ферму и перед крыльцом гостиницы замыкалась в кольцо, в центре которого среди красных и синих цветов стоял высеченный в камне марал с непропорционально высокими рогами. В остальном зеленеющую территорию покрывал лабиринт мощёных дорожек со скамейками и уличными фонарями. Границу фермы очерчивал неизменный забор из профнастила – изнутри его так же выкрасили в бордовый, но спрятали за плотным рядом пышных кустов и сделали почти незаметным. Идиллическую картину портили лишь протянутые между домами электрические провода.

Соня неторопливо шла за Федей по асфальту, с опаской поглядывала по сторонам, прислушивалась. Ферма при всей благоустроенности, как и парковка снаружи, отличалась удручающей затаённостью. Соня уловила движение серых фигур, то появляющихся на дорожках, то исчезающих, но не успела к ним присмотреться – из ближайшего хозяйственного дома выскочил Вадим. Сегодня он был в строительной каске. Приблизившись, с щелчком опустил приделанное к каске угловатое забрало – металлическую рамку с подогнанным по размеру куском из Сониной входной двери. Вадим нарочно обре́зал и закрепил его так, чтобы дверной глазок вставал перед правым глазом и превращался в подобие громоздкого монокля.

– Где Паша? – Вадим изучил Федю через глазок.

– Он занят.

– Занят, говоришь? Ну-ну. – Подскочив к Соне, Вадим спросил: – Слушай, ты в глазок каким глазом смотрела?

– Значит, это вы сломали дверь?

– Когда вернёшься, всё починят. И хватит говорить мне «вы».

– Отстань от неё, – буркнул Федя.

Вадим неожиданно упёрся руками в асфальт. Задрав ноги, встал на голову, то есть на каску, и теперь любовался Сониными кроссовками, если только забрало не сдвинулось и не лишило его возможности вообще что-либо видеть.

– Ну что?

– Что? – смутилась Соня.

– Каким глазом?

– Не знаю. Правым, наверное.

– Правым. Я так и подумал. Хотя вряд ли это принципиально. Всё равно толку нет. А ещё скажи. Ты видела, как я встал на голову? Вот ровно тот момент, когда я поднял ноги и зафиксировался.

– У вас ловко получилось.

– Да нет, я не о том. У тебя не возникло желания сделать что-нибудь подобное?

– Тоже встать на голову?

– Возникло?!

– Нет…

– У меня возникло, – отозвался Федя.

– Серьёзно?! – Вадим попробовал развернуться к Феде, но потерял равновесие и повалился на дорогу.

– О, да. Появилось нестерпимое желание треснуть тебя по лбу.

– Ах, это… Рано вы пришли. Давайте пока прогуляемся? Я покажу, что тут да как.

Соня порадовалась возможности оттянуть встречу с постояльцами «Копытного луга» и согласилась на прогулку. Они с Вадимом пошли по брусчатой дорожке, а Федя обиженно крутанул колёса и в одиночестве покатился к гостинице.

Вадим, то поднимая, то опуская забрало, провёл Соню через тематические скверы с кустами, подстриженными под лесных или морских зверей, показал пустое общежитие для рабочих, летнюю веранду с огромными мангалом и казаном. Продемонстрировал пруд с горбатым мостиком и сказал, что в пруду живут караси, на которых изредка покушается Лысая башка. Наконец, заскочил в здание с бассейном, массажными столиками и ваннами, куда раньше заливался отвар из пантов. Рядом располагалось отдельное здание, где в одном помещении панты вываривались в воде, а в другом вывешивались на просушку.

– Пока они сушились, на скамейках сидели туристы. Вдыхали омолаживающие испарения. Это со слов Быкши. Он тут работал. И любил свою работу. Когда маралы пропали, хотел привести новых, но Паша запретил.

– Паша?

Вадим рванул дверь кладовой, словно заподозрил, что их подслушивают. Не обнаружив ничего, кроме берёзовых веников, войлочных шапок и прочих банных принадлежностей, пошёл дальше. Они переходили из дома в дом, и Вадим продолжал, перебивая Соню или самого себя, наугад распахивать двери.

– Значит, маралы пропали?

– Можно и так сказать. Если говорить точнее, их увели на выпас.

– То есть они вернутся?

– Нет, они не вернутся.

Вадим привёл Соню к тесному загону с круговой изгородью. Чтобы отправиться на выпас, маралы протискивались в дугообразный коридор, снаружи пристроенный к изгороди и разбитый на несколько отсеков, попадали в смотровой отсек и ненадолго оказывались изолированными. Сверху, с подведённой к коридору платформы, рабочие осматривали рога. Определив, что рога пора сре́зать, открывали не ту дверцу, что ведёт на свободу, а ту, что ведёт в боковую пристройку, где марал попадал в ловушку. В него с боков упирались подушки зажимного станка, пол уходил из-под ног – марал беспомощно повисал над образовавшейся ямой. Через открывшиеся боковые окна рабочие дополнительно фиксировали его голову и тогда уж спиливали панты, а кровоточащие спилы покрывали заживляющим порошком.

Соня нехотя заглянула в пристройку. Почувствовала себя маралом, неспособным разобрать, чем именно пугают зажимные подушки, но при их виде инстинктивно пятящимся в коридор. На мгновение поверила, что, сосредоточившись на этом чувстве, действительно превратится в марала, а превратиться обратно в человека не сумеет, потому что лишится человеческого сознания и возможности представить себя кем-то другим.

– Здесь не дёрнешься, не пикнешь, – промолвил Вадим. – Сама срезка вроде бы не слишком болезненная, но иногда у маралов от страха останавливалось сердце.

– И они умирали?

– Видишь там окошко? Маралу здесь тесно, и добровольно он сюда не зайдёт. Упрётся всеми копытами и встанет на пороге. Бей его, тяни за рога – бесполезно. А если открыть окошко, марал сразу забежит. Окошко маленькое, он даже голову не просунет, в лучшем случае нос – понюхать волю, но обманется надеждой на свободу, сам кинется в ловушку и будет верить, что вот сейчас как-то по-особому извернётся и выберется наружу.

– А если не обманется?

– Понятно, что заведут силой. – Ослабив ремешки, Вадим снял каску. – По мне, так лучше обмануться. Зайти добровольно, а потом сожалеть.

– Почему?

– Когда сожалеешь о сделанном выборе, хотя бы веришь, что он у тебя был. Говоришь себе: да, я поступил неправильно, – но чувства свободы не теряешь, и это помогает жить дальше, а вот попробуй поступить правильно, и узнаешь, что ни выбора, ни свободы у тебя никогда не было. Жить станет невыносимо трудно. Да, результат один, от него никуда не деться. Ты в любом случае проиграешь, но послевкусие от поражения бывает разным.

– Грустно.

– Мы уже давно сражаемся не за победу, а за хорошее послевкусие от поражения.

– Это очень-очень грустно, – прошептала Соня. – Не говорите так.

Вадим повёл Соню к гостинице. Каску с дверным глазком не надевал, в дома не заходил, двери наугад не распахивал. На дорожках изредка появлялись серые фигуры. Они бесшумно скользили по брусчатке, быстро терялись в лабиринте хозяйственных и рекреационных зданий, словно и не живые люди, а тени. Соня ими заинтересовалась, и Вадим рассеянно назвал их обслуживающим персоналом. Миновав отдельное здание гостиничной администрации с припаркованным на газоне белым фургоном, ускорился. Проскочил высеченного в камне марала и взбежал на крыльцо «Копытного луга».

Соня ждала, что он опять встанет на голову или выкинет что-нибудь ещё, например, взберётся на перила и, спрыгнув, попробует сделать сальто, но Вадим замер у парадных дверей. Сжав в руках каску, уставился в пустоту, о чём-то задумался. Соня притворилась, что хочет осмотреть каменного марала, прогулялась по асфальтированному кольцу перед гостиницей, наконец решила, что ожидание затянулось, и поднялась на крыльцо. Вадим вздрогнул, выронил каску и с подозрением осмотрел собственные руки, затем попятился от Сони. Чуть не свалился с лестницы на противоположной стороне крыльца, но вовремя ухватился за перила.

– Ты опять…

Вадим не договорил. От западной окраины фермы донёсся протяжный крик. Он нарастал, усиливался, никак не прекращался, а когда прекратился, через мгновение раздался вновь, и Соня уже не понимала, слышит крик, или гул готовой разорваться турбины, или вой сметающего всё на своём пути ураганного ветра. Подумала, что обещанное цунами добралось до берегов Анивы. Не знала, как поступить: спрятаться в гостинице или убежать к лесу, – но понастоящему испугалась не цунами, а неожиданной мысли, что сейчас повернёт голову и Вадима на крыльце не увидит. Обнаружит, что «Копытный луг», как и прочие здания фермы, изрешечён пулями. Добежав до ворот и перебравшись через их перекорёженные створки, попадёт на разбитую снарядами дорогу. Внизу, под сопкой, вместо цветущего в распадке Новикова увидит обгоревшие руины неразличимых домов.

Заставила себя повернуть голову.

Вадим никуда не пропал. Более того, стал прежним и с кошачьим любопытством наблюдал за Соней.

– Что это? – спросила она.

– Ты о чём?

– Крик! Разве вы не слышите?

– Теперь слышу.

– И что это?

– Точно не уверен, но думаю, что марал.

– Марал?

– Да, с него спиливают рога. Так бывает. Иногда он кричит по несколько часов.

– Но вы говорили…

– Всё верно. – Вадим поднял каску с пола и проверил, не повредилось ли забрало. – Маралы пропали, и рога никто не пилит, но крик возвращается, только его почему-то не везде слышно. Я как-то нашёл чёткую границу. Стоишь на месте и глохнешь, делаешь шаг в сторону – и тишина. Я даже разметил границу, но она меняется. Дать совет? Игнорируй.

– Крик?

– Если долго вслушиваться, начинает казаться, что это человек.

– Люди так не кричат.

– И это пугает больше всего, потому что в какой-то момент ты понимаешь, что там, в помещении для резки рогов, кричит именно человек. Ладно, пойдём. Внутри ничего не слышно.

Они приблизились к дверям с барельефами растений, и Вадим взялся за латунную ручку в виде оленьей ноги с раздвоенным копытом. Прежде чем дёрнуть её, спросил:

– Нервничаешь?

Соня кивнула.

– Дать совет?

Соня хотела скорее укрыться от накатывающего со спины крика, но вновь кивнула.

– Ты замечала в Новикове что-нибудь странное?

– Странное?

– Ну… неправильное. Не такое, каким оно должно быть.

– Не думала об этом.

– Хм. Интересно. То есть богодул, которого ты видела только через дверной глазок, – это нормально?

– Федя его тоже называет богодулом.

– Может, Земляков прав, и мы с тобой уже вели этот разговор. Слово в слово. Я уже спрашивал, нормально это или нет, а ты отвечала, что Федя его тоже называет богодулом.

Соня пожала плечами и вдруг с облегчением поняла, что на ферме опять тихо. Настолько тихо, что мгновением позже Соня не смогла с уверенностью сказать, в самом ли деле слышала крик.

– Вы хотели что-то посоветовать.

– Судя по всему, ты справишься и без моих советов.

Потянув ручку, Вадим открыл дверь. Жестом показал, что пропускает Соню вперёд. Помедлив, она вошла в светлую прихожую «Копытного луга».