Соня не знала, сколько длится её заточение. Проникнуть в тайную комнату не пыталась. Даже раздобыв необходимые инструменты, не управилась бы с замками на люке, да и сомневалась, что ей под силу поднять толстую стальную крышку. Ждала возвращения пепельного мира в надежде, что крышка откинется сама, ведь маячники с ней как-то совладали. Вряд ли они, спускаясь в шахту, закрыли за собой люк. Скорее уж оставили открытым, чем спустя полвека воспользовались для начала Тюрин, а затем Паша. Но Соня допускала, что тайная комната и в пепельном мире недоступна, поэтому села поближе к наружному коробу.

Не сводила глаз с воды. Боялась пропустить смену миров. Думала о Паше. Вспоминала их прогулки по Новикову, разговоры о бескишечниках и попытки разобраться в том, как Осколку удаётся создавать настолько правдоподобные галлюцинации. Паша твердил, что мозг выстраивает изменчивую нейронную фантазию, которую человек послушно принимает за объективную реальность. Добавлял, что силу Осколка можно постичь, перевести в строгие научные понятия, однако не мог объяснить и того, откуда в голове берутся вполне конкретные мысленные образы и почему простая обработка информации заставляет испытывать не менее конкретные чувства. Сетовал, что тут нужны глубокие познания в нейрофизиологии – книг, прочитанных им в Москве, когда он готовился к поездке на Сахалин, было недостаточно.

Соня сидела до того неподвижно, что начала врастать в стену. Пугала себя, что в нужный момент не сумеет от неё оторваться. Шевелиться всё равно отказывалась. В висках отдавалось эхо головной боли, но затылок не беспокоил. Тяжесть в груди не норовила подняться к горлу. И на Соню до сих пор не опрокинулось забвение, прежде настигавшее довольно быстро. Тем лучше. Вряд ли наутофон достучится до неё здесь, в основании «Анивы», хотя Соня уже сомневалась, что слышала именно наутофон. Когда она только попала в бетонную полость, знакомое «ду-у-у», многократно уменьшенное по силе, но сопровождённое вибрацией, раздалось из заднего кармана джинсов. Сработал будильник на телефоне. Прозвонив во второй раз, он отвлёк от безмятежных воспоминаний. Образы улыбающегося Паши, цветущих палисадников и яркого солнца над летним Новиковом отдалились, а когда телефон замолчал, вернулись ещё более отчётливыми, и Соня поняла, что засыпает.

Кислород заканчивался. Надежда на скрытую вентиляцию не оправдалась. Зачем японцам подводить сюда свежий воздух? Странно, что они вообще предусмотрели крышку люка. Могли бы замуровать тайную комнату и навсегда спрятать от случайных посетителей…

Ещё чуть-чуть – и будет поздно. Надо что-то сделать. Но что? Пепельный мир, как назло, упрямился и не возвращался.

Соня с трудом отодвинулась от стены. Нависла над прямоугольным выходом из короба и ослепила себя лучом света, отразившимся от гладкой поверхности воды. Постаралась размять задеревеневшие руки. Поглубже вдохнула безжизненный воздух и тут же выдохнула. Закашлялась, словно вместо воздуха в лёгкие проникла вулканическая пыль. Чересчур долго ждала. Почти лишилась и без того призрачной надежды на спасение.

Ни разочарования, ни слёз. Нет сил оплакивать себя. Нет сил думать. Соня повалилась в воду вперёд головой. Свет от налобника рассеялся.

Инерция вынесла из-под короба. Соня пожалела, что не разделась. Намокший свитер сковал движения. Больше барахталась, чем плыла, да и не видела, куда плыть. Чувствовала, как её поднимает вверх. Налобник моргнул.

Голова и плечи упёрлись в бетон. Иллюзорный мир наполнял резервуар до отказа, не оставлял ни малейшей прослойки воздуха под потолком. Соня продолжала беспорядочно грести руками. Ноги не слушались. Налобник опять моргнул и погас.

В черноте Соня различила столб рассеянного света. Он падал сквозь стеклянную крышку музейного колодца и подсказывал направление. Слишком далеко. Надо было сразу выключить фонарь, а теперь…

…до колодца не доплыть.

И в полость не вернуться.

Она где-то рядом, но…

…искать короб бесполезно.

Жжение в груди. Тесное горло. Руки безвольно повисли.

Пространство под Соней неожиданно опустело. Тело стало непривычно лёгким. Соня полетела на бетонный пол резервуара.

Успела выставить руки так, чтобы не расшибить голову.

Попробовала тут же вскочить, но едва поднялась на четвереньки. Увидела пробитую гору мусора. В пробоину заливался серый свет. Не знала, сумеет ли вскарабкаться обратно на первый этаж. Отвернувшись от колодца, поползла к коробу. С запозданием услышала собственное хриплое дыхание.

Упёрлась ладонями в стену под коробом, встала и очутилась в полной темноте. Закинула руки на кромку полости. Отдала все силы, чтобы забраться в неё самостоятельно, не дожидаясь, когда снизу подтолкнёт вернувшаяся вода. Только сейчас осознала, что после смены миров одежда высохла. Отвлеклась на эту мысль и толком не поняла, каким чудом и ценой каких усилий запрыгнула в полость.

Повалилась на бетон, но запретила себе отдыхать. Не захотела повторно угодить в ловушку воздушного кармана. Нащупала границы люка и не сдержала вздоха облегчения. Замки сорваны. Засовы отдёрнуты. Крышка откинута.

Соня щёлкнула кнопкой налобника. Бесполезно. Он не включился. Погрузила руку в люк. Провела пальцами по стенкам. Ничего не нашла. Подползла поближе. Сунулась в черноту по пояс, не слишком переживая, что может сорваться. Нащупала колючую и, кажется, ржавую скобу уводящего вниз вертикального трапа.

Кое-как развернулась и поставила на скобу кроссовку. Стиснула зубы. Начала спускаться. Старалась контролировать каждое движение. Не знала, сколько продлится спуск. Во мраке не различала, как далеко продвинулась. Жалела, что не догадалась считать скобы. Принялась считать с того места, где висела. Первая. Вторая. Третья. Четвёртая… Упёрлась ногой в твёрдую поверхность.

Теперь предстояло идти по коридору. Или плутать по лабиринту подземных бункеров. Соня могла бы крикнуть и сориентироваться по эху, но молча села на пол и замерла. Прижалась спиной к стене. Нехотя выпустила из рук нижнюю скобу, словно опасалась без неё, как без якоря, сорваться в пустоту.

Головная боль отступила. Тлеющий приступ угас. Мысли сделались ясными. Прежде подобное облегчение Соня испытывала лишь в объятиях Паши. Сняла налобник. Сковырнула крышку и вытрясла в ладонь батарейки. Задумалась о том, что они без замены проработали весь поход и круглые сутки работали на маяке. Не удивилась, ведь они, как и всё вокруг, были иллюзорные. Нажала на кнопку. Вспыхнул свет. Батарейки вставлять не потребовалось. Они лежали окислившиеся и ржавые. Повернув ладонь, Соня позволила им упасть на пол, но звука падения не услышала. Батарейки просто исчезли. Помедлив, натянула налобник на голову. Увидела, что сидит в скальной кубической камере, ширина и высота которой едва ли превышает три метра. Поняла, что находится в тайной комнате японцев.

Потолок стелился бетонным полотном с проёмом для шахты, уводящей к резервуару с водой, а в отшлифованных каменных стенах ни проёмов, ни дверей Соня не приметила. Камера была тупиковой. В её центре стоял полуметровый гранитный куб. Он бы показался монолитным, если бы начальник и старший техник «Анивы» в семьдесят первом году не свернули с него тяжёлую крышку, одним краем уткнувшуюся в пол, другим продолжавшую опираться на толстый бортик куба. Сами маячники полусидели в левом противоположном от Сони углу и за время, проведённое здесь, иссохли, утратили человеческий облик. Приподнятые над полом и словно бок о бок усаженные в невидимое кресло с откинутой спинкой, они проросли корнями и напоминали мертвецов из сумеречного леса, разве что не окружили себя дымкой, белоножками, да и слизью не покрылись.

Корни целиком заняли их угол. Веретенообразными древесными отростками дотянулись до гранитного куба, расползлись на половину расстояния до двух соседних углов, а по потолку почти добрались до проёма, будто надеялись со временем выбраться наружу. Соня могла бы не заметить маячников в сплетении корней, если бы иллюзорный мир не приучил повсюду искать силуэты людей. Заметить двух других мужчин было проще. Один, одетый в жилетку с карманами на липучке, завалился на бок и лежал под стеной слева от Сони. На неё смотрела рифлёная подошва его чёрных ботинок. Руками мужчина упирался в крышку куба, а лысоватой головой упирался в завитки корней. Рядом валялись очки в толстой оправе и пузатый термос.

Под стеной справа, опрокинувшись на спину, лежал второй мужчина. На Соню смотрела макушка его головы, опоясанной ремнём налобного фонаря. Под затылком растеклось и почернело пятно крови. Короткие волосы слиплись, покрылись твёрдой коркой. Рукава шерстяного свитера были закатаны, и на левой руке красовались часы с широким ремешком. Из-под свитера частично выбились полы рубашки. Ноги в брюках-карго и походных ботинках вытянулись к дальнему углу на безопасном расстоянии от корней.

– Паша, – прошептала Соня.

Подползла на четвереньках. Коленом чуть не раздавила раскрытую раскладушку «Панасоник» с погасшим экраном – точную копию той, что была у Сони. Бережно прижала ухо к Пашиной груди. Различила замедленное сердцебиение. Убедилась, что он жив, и осторожно поцеловала в шершавые губы. Провела рукой по щеке, с опаской коснулась разбитой головы. Хотела снять фонарь, но побоялась причинить Паше боль. Обратила внимание, что налобники у них идентичные. Совпали даже потёртости на ремешке и царапины на корпусе.

Соня решила сбегать за водой – ополоснуть Паше лицо и привести его в чувство, – но вспомнила, что он ненастоящий, пусть даже морок воспроизвёл реальное положение его тела в реальной камере. Ещё раз поцеловала Пашу, пообещала не возиться слишком долго и повернулась к гранитному кубу. Не вставая с колен, заглянула внутрь. Куб пустовал. Расстояние между его толстыми стенками достигало сорока сантиметров, не больше, а глубина не достигала и двадцати. На дне лежала серая металлическая плёнка вроде фольги, покрытой тусклыми разводами. Наверное, прежде внутрь заливали маслянистую жидкость, в которой и томился Осколок зелёного неба, только не очень понятно, как сюда впихнуть кусок метеорита, по словам эскимосов, похожий на череп древнего китёнка, а по словам японцев, похожий на осиное гнездо, хотя внешнее сходство не обязательно подразумевало соответствующие размеры.

Соня пальцем ткнула в фольгу, и палец почти без сопротивления прошёл сквозь неё. Испугавшись, отдёрнула руку. Увидела, как оставленная пальцем пробоина заблестела чистейшим серебром, и догадалась, что куб наполовину заполнен ртутью, а плёнка, принятая за фольгу, – налёт грязи и пыли. Паша не ошибся. Ртуть сдерживала Осколок. Японцы не просто заточили его в основание одного из самых труднодоступных морских маяков, но ещё и позаботились о том, чтобы неподалёку, в чаше подфонарного помещения, находился резервный запас ртути. Поставка её в таких объёмах на Сивучью скалу привлекла бы ненужное внимание, но благодаря Миуре Синобу прошла незамеченной – он нарочно придумал замысловатую конструкцию с часовым механизмом и опорным поплавком. Или не нарочно. Японцы, изучавшие Осколок, могли воспользоваться уже одобренным проектом и ограничиться просьбой вырубить в скале дополнительное помещение. Подняв голову, Соня прикинула, что в узкую шахту куб не протиснуть. Его явно разместили здесь прежде, чем опустить бетонную крышку потолка.

Соня взяла принадлежавший Тюрину термос – с запозданием осознала, что видит именно профессора, – и попыталась прощупать им дно куба. Почувствовала, как ртуть сопротивляется и выталкивает термос на поверхность. Следом обыскала камеру. Даже сунулась к маячникам. Приблизиться к ним помешали крепкие, будто отлитые из чугуна, корни, но Соня дотянулась до мужчин рукой. Потрогала затвердевшие тела, покопалась в остатках истлевшей одежды. Переместившись к Тюрину, обшарила многочисленные карманы его жилетки, простучала подошвы ботинок. По привычке простучала и каменные стены. Ничего не нашла. Только отметила, что потолок камеры изредка осыпается и обнажает густую сетку проржавевшей арматуры, затем восстанавливает неоштукатуренную гладкую поверхность и опять осыпается. Наверху иллюзорный и пепельный мир продолжали хаотично сменять друг друга. На скальную камеру их мельтешение не распространялось, и Соня изучала её без помех.

Вернулась к корням. Разглядела, что в их сплетении у куба лежит мячик. Размерами и формой он напоминал отлитый в бронзе пожухлый апельсин. Подцепить мячик не смогла. Пальцы прошли сквозь его мятую поверхность и ничего не ощутили, словно Соня попробовала ухватить солнечный блик. Припав к корням и посветив налобником с разных сторон, убедилась, что видит трёхмерный объект, а проходящие сквозь него пальцы не обман зрения. Подумала, до чего нелепо, находясь в мороке, рассуждать о возможном обмане зрения. Без толку подёргала отростки корней. Опять подсунула руку в тщетной попытке достать или хотя бы подтолкнуть мячик, затем села на пол и сказала себе, что нашла Осколок. На метеорит-палласит с крупными ячейками и заключёнными в них полупрозрачными минералами, о котором говорил Паша, мячик не походил, и всё же Соня не сомневалась, что нашла именно Осколок.

Представила, как начальник и старший техник «Анивы» сдвинули гранитную крышку. Наверное, понадеялись увидеть припрятанное японцами золото. Вынули из ртути невзрачный Осколок и, озадаченные находкой, погрузились в морок. Выхода в реальность не отыскали и постепенно ушли в персональный рай. Выроненный ими Осколок откатился к стенкам своей кубической тюрьмы, высвободил скованные силы, однако распространить их за пределы камеры не смог, ведь реликты, подобные Осколку, принадлежат другим эпохам и в эпохе современной проявляются слабо. Камера превратилась в западню для живых людей, хитроумную и беспощадную, но расположенную совершенно неудачно. Она бездействовала до прошлого года, когда на Сивучьей скале появился Тюрин.

Профессор попал под влияние саянского реликта, в «Гнозисе» названного «забирающим жизни», и затеял охоту за прочими реликтами, но с Осколком не совладал. Не зная, что тот лежит на свободе, проник в камеру и сразу лишился чувств, а проснулся в цветущем Новикове, куда год спустя попали и Соня с Пашей – надеясь опередить Тюрина, они в точности повторили его путь. На очереди были Шустов-младший или кто-нибудь ещё из сотрудников «Изиды». Обеспокоенные исчезновением Паши, они наверняка воспользуются дневником Ямамото и пополнят число тех, кто уже томится под маяком. Соня не представляла, как этому помешать.

Склонилась над гранитным кубом. Разогнала мутную плёнку грязи и зачерпнула в термос с пол-литра ртути. Не ожидала, что пол-литра окажутся настолько тяжёлыми. Едва не выронила термос. Подхватив его второй рукой, поднесла к корням и опрокинула на Осколок. Ртуть тяжёлой струёй моментально вылилась наружу. Ударившись о корни, расплескалась и легко прошла сквозь Осколок, как раньше сквозь него проходили Сонины пальцы. На полу собралось множество отдельных капель и несколько серебристых лужиц с выпуклыми краями. Капли побольше лежали приплюснутые, а поменьше образовали почти идеальные шарики-сферы. Они жизнерадостно блестели в свете налобника, и Соня решила повторить эксперимент, но повернулась к кубу – и её взгляд упал на лежащую рядом раскладушку. Сейчас ничто не мешало позвонить в Новиково.

Соня выхватила телефон из заднего кармана джинсов. Шагнула к неподвижному телу Паши. Втиснулась между ним и каменной стеной. Уставившись на его губы, набрала номер. Не успела поднести телефон к уху, как из динамика раздался голос.

– Уже лучше, – сказал Паша, и губы его выцветшего тела зашевелились.

– Что? – тихонько уточнила Соня.

– Нога. Ты спрашиваешь, как нога. Ну я говорю: уже лучше.

– Паш.

– Да?

– Я на маяке.

– Что?! Как… Ты же… – сбившись, Паша замолчал.

Соня рассказала о своём заточении на Сивучьей скале. Приготовилась отвечать на вопросы, но Пашу подробности не заинтересовали. Судя по звукам, он поднялся с дивана. Встал на имитирующий траву мягкий ковёр в обеденном зале «Копытного луга». Обеспокоенно прошёлся вдоль стола. Замер у панорамных окон и, сосредоточившись, попросил Соню вновь заглянуть в гранитный куб.

– Думаешь, там что-то есть? – нахмурилась Соня.

– Вряд ли, но пошарь рукой.

– Это не опасно?

– Нет. Трогать не опасно, а вот испарениями лучше не дышать.

– А ты дышишь – настоящий ты, пока лежишь тут в реальном мире.

– Да… И плохо, что я на полу, но на маяке все годами травились – и ничего.

– Странно, что за пятьдесят лет ртуть не испарилась.

– Она испаряется медленно. Сама говоришь, вентиляции нет. Значит, движения воздуха никакого, а вместо крышки образовалась пылевая плёнка. Добавь сюда, что в скале не бывает жарко. Нет-нет, ртути хватит на пару веков как минимум. Тут от разбитого градусника испаряется десятилетиями, а ты говоришь… Ладно, Сонь. Проверь, что в кубе.

Соня проверила. Отвернувшись от Паши, услышала шум в раскладушке. Потыкала ртуть очками Тюрина, затем погрузила в неё руку и, преодолевая выталкивающую силу, ощупала дно. Ничего не нашла. Опять посмотрела на Пашины губы. Когда шум оборвался, различила в трубке отдалённое щебетанье птиц.

– Пусто, – отчиталась Соня.

– Значит, ты не ошиблась. Тот мячик и есть Осколок.

– Он точно поместится в куб.

– Как ты говоришь? На что он похож?

– На отлитый в бронзе пожухлый апельсин.

– Ясно. К айнскому черепу и японскому гнезду добавим русский апельсин.

– Паш.

– Да?

– Почему меня здесь нет?

Паша не ответил.

Соня решила бы, что связь прервалась, но голоса птиц за панорамными окнами «Копытного луга» доказывали обратное.

– Я знал, что рано или поздно ты спросишь. – Пашины губы вновь зашевелились в отдельности от мертвенного и неподвижного лица. – Готовился с той минуты, как ты ушла к маяку, но не придумал, с чего начать. Понадеялся, что ты сама обо всём… Пойми, я говорил правду. Помню, как попал на «Аниву». Шустов сказал заплатить кому-нибудь в Новикове и достать лодку, но я отправился пешком. Как и ты, прошёл Южное, а дальше тащился по берегу. За два дня добрался до мыса. Украдкой доплыл до Сивучьей скалы, хотя на маяк столько туристов ездит, что это в общем-то глупо, – никто бы меня ни в чём не заподозрил. И надо было взять гидрокостюм. В проливе вода градусов двенадцать, а я… подождал до вечера, сунул рюкзак в гермомешок и полез в воду. Меня чуть не унесло, под конец свело ноги, но я догрёб. Вот всё это я помню. И как запалил горелку. Растирался, отпаивался какао, ел куксу, а дальше… Только отдельные вспышки. Темнота какого-то подвала. Ржавые засовы. Тюрин. И его чёртов термос, с которым он сейчас разгуливает по Новикову. По иллюзорному Новикову. Всё. Честное слово, больше ничего… Воспоминания должны были сохраниться! Где-то в глубине. Я не мог их извлечь, но ты… Я верил, что ты ими воспользуешься. В точности повторишь мой путь и найдёшь комнату.

– Паш, о чём ты?

– Я ведь не забыл, как Осколок влиял на эскимосов и китобоев… И опять сказал тебе правду! Посёлок стоял пустой! Ни одного человека. Потом приехал автобус, и Новиково ожило, но, когда не получилось дойти до Корсакова, я начал всё крушить. Боже, ты не представляешь… Я поджигал дома. С людьми, Сонь! Поджигал и смотрел, как они бегают в окнах. Молча бегают. Даже не пытаются выбраться наружу. Окна открыты, а они носятся по комнатам. И горят. Нет, я понимал, что убиваю бескишечников, точнее, собственную галлюцинацию, то есть и не убиваю – просто фантазирую, и да, наутро они просыпались в восстановленных домах, живые и довольные, но я делал страшные вещи, Сонь! Я позволял себе такое, что нельзя… Хотел навредить Осколку. Надеялся разрушить его мир, но разрушал самого себя. А Тюрин знаешь что? Он тут год проторчал, а ходил себе спокойно, не дёргался. Наблюдал за мной, как за подопытным хомячком. Хорошо, что я пошёл на маяк, иначе рехнулся бы. И плевать, что не добрался…

– Паш, я не понимаю.

– Просто знай, что мне с тобой было хорошо! Поначалу я тебя испугался. Там, на Пограничной, когда ты прибежала, я ужаснулся. Открыл Осколку свою слабость, и он её тут же использовал, а значит, я сделал ещё один шаг к персональному раю, то есть к полному забвению. Про рай мне сказал Тюрин. Он много такого болтал, пока я не послал его куда подальше. Потому что боялся. И тебя боялся. Ждал, что ты меня погубишь, а однажды придумал, как тебя использовать. Почувствовал, что тебе под силу дойти до маяка, и оказался прав! Ты дошла! Не скрываю: всё было игрой. Первые дни – да. Я делал всё, чтобы ты мне доверилась, но только первые дни! Потом увлёкся. Можно сказать, что полюбил… Да, полюбил! Даже оттягивал наше расставание. Твердил, что ты не готова. Заставлял заучивать всякое про маяк, устраивал экзамены, проверки. Просыпался и шептал себе: сегодня отпущу. Сегодня! Но не отпускал.

– Паша, ты меня пугаешь!

Соня плакала. Опасалась, что слёзы затуманят взор, скроют Пашины губы, и его слова сменятся шипением, но в то же время отчаянно надеялась, что разговор оборвётся, и смахивать слёзы отказывалась. Головная боль и зреющий приступ вернулись.

– Знаешь, что было самое страшное в лесу, когда я прорубил ногу? Одиночество. У меня ведь жизнь катилась к чертям. Из университета отчислили. Сам виноват. Друзей толком нет. Девушки нет. И почтальон добрался до мамы. Подстерёг в подъезде. Она, когда поднялась в квартиру, так и села в прихожей на коврик. Ещё бы чуть-чуть, и я бы вызвал скорую. Сволочь… Но хуже всего – одиночество. Наверное, я поэтому согласился улететь на Сахалин. Потому что беспросветно одинок. И в лесу понял, что устал сопротивляться. Нет, мороку не поддамся, но нарисую себе разъярённого медведя, и пусть он меня сожрёт!.. Вместо того, чтобы представить медведя, представил тебя. Сам не знаю почему, но вот завалился под дерево, зажал рану и вспомнил, как мы сели на диван и случайно положили руки так, что коснулись мизинцами. Едва ощутимое прикосновение. Больше щекотки, чем тепла. Ты иногда вставала, потом возвращалась и опять прикасалась ко мне. Мы с кем-то говорили, смеялись, делали вид, что ничего не происходит, но связь не разрывали.

– Да! – сквозь слёзы рассмеялась Соня. – И я часто вижу тот вечер! Когда мне совсем плохо и тоскливо, мысленно возвращаюсь…

– Ты не понимаешь.

– Чего?!

– Это реальное воспоминание.

– Ну конечно!

– Единственное реальное воспоминание. Мы с тобой больше не встречались. То есть я ещё пару раз тебя видел, но мы никогда… Я не решился позвать тебя на свидание. Сотню раз заходил на твою страничку, разглядывал твои фотографии, но даже не постучался в друзья. И ты не постучалась. Позже я узнал, что у тебя есть парень. То прикосновение – всё, что нас связывает.

– Неправда!

– Правда. Я тебя выдумал. Там, в лесу. С прорубленной ногой. Придавленный одиночеством. Уверенный, что не одолею Осколок. Свои мечты я превратил в твои воспоминания. О первом свидании. О прогулках по Москве. Представил, как ты сидишь с мамой на кухне, читаешь что-то из папки Найтингейла и отправляешься на Сахалин. Сомневался, что навяжу мороку своё желание, но вернулся и встретил тебя, свою идеальную галлюцинацию. И твои панические атаки… Прости. Я нафантазировал, что ты сильная, а без меня тебе плохо. Сам не понимаю, откуда эта глупость, но я представил тебя именно такой. Любящей до беспамятства и способной из любви ко мне принести себя в жертву. Вот почему я поверил, что у тебя всё получится. Я не доберусь до маяка. Осколок воплощает мои страхи, а у тебя страхов нет. Ты не способна порождать новые галлюцинации. Никаких разъярённых медведей. Только нелепые проросшие мертвецы.

– Зачем ты так говоришь?.. Как же я могу быть галлюцинацией, если во мне столько всего?!

– Нет, Соня. Ты пустая.

– Не говори так! Прошу…

– Но это правда. Ты возникла у Новикова в момент, когда я тебя придумал. Кроме того, что я дал, у тебя ничего нет. Остальное ты дополняешь на ходу. Сама сочиняешь свою историю. Вот скажи, где мы познакомились.

– Я… ну… – Соня растерянно моргнула, и слёзы упали на Пашино лицо. – Мы познакомились в университете! Я была на первом курсе, ты на третьем. Мы встретились, когда у нас совпали занятия на Ленинском проспекте. В здании, которое ещё называют «Золотыми мозгами» из-за солнечной батареи на крыше.

– Ты не просто ответила на мой вопрос. Ты вначале подумала. Морок работает почти без сбоев, но тебе понадобилась мимолётная секунда, пока он спешно формировал твои воспоминания.

– Я сразу ответила!

– Вот я задам вопросы, самые банальные, а ты попробуй находить ответы без раздумий. Прислушайся к тому, что творится в голове. Хорошо? Как зовут твоих родителей? Кто твоя самая близкая подруга и как она одевается? У тебя была собака? А кошка? Каким кормом ты её кормила? Ты ходила в детский сад? Лежала в больнице? Сколько тебе было, когда ты впервые поцеловалась? Кого и где ты поцеловала?

Паша сыпал вопросы, а Соня с грустью всматривалась в пустоту. Ответы появлялись, но появлялись с задержкой. Родителей зовут Борис Николаевич и Тамара Филипповна. Собаку звали Барон. Шустрый и забавный тёмно-рыжий тойтерьер с длинными лапами и хвостом. Похожий на оленёнка. Ел всё подряд, но особенно любил крекеры. В садик Соня не ходила. Впервые поцеловалась с Пашей, когда они гуляли по набережной Москвы-реки неподалёку от Нагатинского Затона, и Соня почувствовала, как от упоения немеют пальцы ног… Сейчас эти воспоминания показались зыбкими и безыскусно сочинёнными кем-то посторонним. События собственной жизни представились фотографиями, висящими в коридоре родного дома. Соня с детства к ним привыкла и не обращала на них внимания, а тут обратила и обнаружила, что в рамках ничего нет. Ни единого изображения. Только бездонная чернота. Кто-то за доли секунды успевал подсунуть наспех нарисованную картинку, но пойманную черноту Соня уже не забывала.

Перестала плакать. Безучастно посмотрела на то, как шевелятся Пашины губы. Он продолжал сыпать вопросы.

– Хватит, – промолвила Соня.

Паша тяжело вздохнул и замолчал.

Вновь послышалось пение птиц. Таких же иллюзорных, как и Соня.

– Ты и есть Осколок зелёного неба, – сказал Паша. – Его самое прекрасное творение. Любовь к тебе – мой пропуск в рай. Ты единственная заставила меня задуматься о счастье, которое он обещает, но даже ты не убедишь меня в него войти. Возможно, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, но должен от тебя отказаться.

– Боишься, что Осколок обманет?

– Даже если бы ко мне протянул руки всепонимающий, вселюбящий и всесправедливый Бог, и в обмен на свободу предложил свои объятия, я бы всё равно отказался. Да, людям не нужна свобода, людям нужен Бог, но я не верю в Бога, я верю в произвол. И я должен вернуться. Прожить настоящую жизнь, какой бы сложной и… убогой она ни была по сравнению с обещанным раем. У неё есть одно важное преимущество. Она реальная. И она моя.

– А как же теория компьютерного моделирования? Ты говорил, что…

– Тут опять дело веры. Я верю в реальность там, за границами морока, и этого достаточно. Допустим, я войду в рай, он даст шанс забыть прежнюю жизнь и защитит от разочарования, но тот я, который примет иллюзорный мир за реальность, будет уже кем-то другим, похожим на меня, но со мной не связанным, а я не хочу себя терять – у меня больше ничего и нет.

– Не понимаю…

– Чего?

– Как же дверной глазок и прорехи? Как они показывали реальность, если ты не покидал маяка?

– Они показывали не реальность, а мои воспоминания о ней. Точнее, объединённые воспоминания тех, кто сейчас под властью Осколка.

– Твои и Тюрина?

– Да.

– И двух маячников?

– Возможно.

– А Пепельный мир?

– А что с ним?

– Ты говорил, он отделяет реальность от иллюзии.

– Скорее уж отделяет навязанные воспоминания от их фактической основы. Да, иногда сквозь мишуру утопических декораций мне удавалось разглядеть отблески настоящего Новикова, но…

– А как же попытки расшатать иллюзию, вырваться за её пределы?

– Оставаясь под властью Осколка, из морока не вырвешься. В лучшем случае обманешься: подумаешь, что проснулся, а сам перенесёшься в новый сон. Всеми экспериментами я лишь пытался ослабить влияние Осколка на мой мозг, по сути – пробовал разбудить себя усилием собственной воли. Кажется, мне почти удалось. Ты и есть моя сила воли. Её прекрасное олицетворение. Ещё чуть-чуть, и я проснусь.

– Что будет дальше?

– Сон закончится.

– Вместе со мной?

– Вместе с тобой.

– И что мне делать?

– Ты с самого начала знала, что делать. Задолго до того, как попала на маяк.

– А что с маячниками?

– Их затянувшийся сон оборвётся. Вряд ли они это ощутят. Просто перестанут существовать. Или мы их спасём, если в глубине морока не райские кущи, подстроенные под твою фантазию, а вечные застенки ада. Ты когда-нибудь…

Соня посмотрела на переплетённых корнями маячников, и голос Паши сменился шумом. Возобновлять разговор не захотела. Почувствовала, что и без того сказано достаточно. Выронила незакрытый телефон Паше на грудь. Ударившись, он скользнул к раскладушке «Панасоник» на полу и целиком в ней растворился. Шум из динамика оборвался. Из двух идентичных телефонов получился один с погасшим экраном.

Соня отползла в угол. При свете налобника уставилась на потолок. Знала, что может по ржавому скоб-трапу подняться в бетонную полость, протиснуться в лаз под прикрывающим её бетонным коробом, пересечь резервуар и выбраться на первый этаж пристройки. Поселиться на маяке. Бродить по девяти этажам «Анивы» наравне с призраками маячников, а к тому времени, когда Паша отчается обрести свободу, вернуться в Новиково, даже если ждать придётся долгие годы. Он обязательно отчается. Нельзя сопротивляться бесконечно. Помочь ему никто, кроме Сони, не способен. Новую любовь он не сотворит, зато сотворит парочку-другую бескишечников, чтобы не томиться в одиночестве, затем примет Соню, забудет её предательство и согласится жить с ней на мараловой ферме. У них появятся дети, и Паша окончательно растворится в безграничной, ничем не омрачённой любви.

Выбор Сони был прост. Предав Пашу, подарить ему счастье или, исполнив его волю, обречь на страдания. Впрочем, был ещё третий вариант. Покорить иллюзорный мир и обрушить на Пашу его страхи. Не убивать, нет. Погрузить в безумие. Приковать к постели. Окружить заботой и так исполнить своё предназначение, но вместе с тем подстроить морок под себя. Стать сознанием Осколка, которого он, действующий по каким-то изначально заложенным алгоритмам, лишён. Найти способ пробиться в реальность, распространить своё влияние далеко за пределы Сивучьей скалы и со временем поглотить весь реальный мир.

Соня развлекала себя подобными фантазиями и оттягивала расставание с Пашей, хоть и не видела в этом смысла, ведь расставание было неминуемым, а значит, давно свершилось – в ту же секунду, когда Паша силой мысли создал Соню.

– Я и есть Паша, и я полюбила себя, а теперь из любви к себе собой пожертвую.

Соня встала. Дёрнула Пашу за плечи. Разбитый затылок с различимым звуком оторвался от пятна засохшей крови, затем опять стукнулся о каменный пол – Соня не совладала с тяжёлым телом. Она не торопилась. Выбивалась из сил и ложилась отдохнуть. Приобняв Пашу, дремала. Проснувшись, целовала в неподвижные губы и продолжала ворочать. Повернула его головой к корням. Просунула Пашины пальцы под корни. Убедилась, что они упираются в Осколок – осязаемый и твёрдый. Не злилась, когда тот срывался и откатывался. Постепенно наловчилась орудовать чужими пальцами. С разных сторон вновь и вновь протискивала их между переплетёнными завитками корней. Наконец добилась своего. В Пашиной ладони поднесла выуженный Осколок к бортику гранитного куба и замерла. Почувствовала, что в действительности Паша всё делает сам. Измученный, но не сломленный. Да, Соня лишь стала наглядным воплощением его воли.

– Интересно, ты вспомнишь обо мне?

Осколок катнулся по ладони. Тяжёлым ядром пробил поверхность ртути – и свет моментально погас. Комната погрузилась во тьму, воздух сделался сухим и плотным.

Горло саднило. Под языком собралась слюна, похожая на слизь.

Налобник не включался и тугим ремнём до боли перетягивал голову. Никак не получалось подняться на ослабевших ногах. Пришлось на ощупь отползти и, привалившись к стене, сесть. Чтобы рыхлое тело не сползало, потребовалось изо всех сил упереться ладонями в холодную поверхность каменного пола.

Послышались шорохи. Рядом кто-то шевелился. Кажется, возился с одеждой. Расстёгивал липучки карманов. Потом притих. Мгновением позже вспыхнул фонарь. Свет хлыстом ударил по глазам, заставил зажмуриться. Правая рука непроизвольно потянулась загородить лицо, и тело без опоры завалилось набок.

Кое-как удалось восстановить сидячее положение. Глаза постепенно привыкли к свету, и в дальнем углу обозначились истлевшие останки двух мужчин. На стене слева выступили ржавые скобы. По центру комнаты проявился Тюрин.

Профессор склонился и по локоть запустил руку в гранитный куб. Сосредоточенно водил её из стороны в сторону, затем удовлетворённо кивнул и с усилием вытащил термос, по стенкам которого мимолётно скользнули серебристые капли. Бережно поставил термос на бортик куба, после чего так же бережно накрутил крышку. Умудрился выловить Осколок – зачерпнул вместе с порцией защитной ртути. Умно.

– Мне казалось, он больше. – Голос из пересохшего горла вырвался хриплый и чужой.

– Гайихар? – не поворачивая головы, спросил профессор. Фонарик, пристёгнутый, висел на одном из карманов его жилетки. – О, когда-то он был значительно больше! Гайихар был спутником своей планеты, а его власть охватывала планетную систему. Он даровал разумным существам две жизни. Одну они проживали наяву. Вторую, не менее насыщенную, – во сне. Тот мир давно погиб. С ним погиб Гайихар. Его разорвало на бесчисленное множество угасших частиц, буквально истёрло в прах, но уцелели и вот такие замечательные обломки, сохранившие отголосок прежней силы Гайихара. Они уже проявляли себя в других мирах. Где-то им поклонялись, где-то их проклинали и прятали в глубоких пещерах. Смешно. Зачем прятать подобную мощь? Принадлежащая иной эпохе и поэтому искажённая, она всё равно прекрасна, разве нет? Хотя, признаюсь, искажение не из приятных. Гайихар лишь помогал управлять сновидениями, а теперь погружает в беспробудный сон. Сомнительное удовольствие. Нет, кому– то в радость, но только не мне и, как я вижу, не тебе. А ведь в парочке старых миров обломки, правда, совсем маленькие, угодили в драгоценную оправу, веришь? Их носили на шее как оберег от ночных кошмаров.

– Откуда ты всё это знаешь? О планетных системах и… других мирах?

– О, мне много известно такого, что тебе, Павел, и не снилось. Получился каламбур, да?

– Кто ты?