– Разве ты не знаешь? Я Михаил Васильевич Тюрин. Тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения. Профессор Иркутского университета. Кафедра истории России. Защитил докторскую диссертацию о байкальских петроглифах, написал монографию об Александровском централе. Организовал пять научных экспедиций в Саяны и Монголию. Рост – метр шестьдесят пять сантиметров. Вес – девяносто три килограмма. Ношу очки на пять диоптрий. Был женат на довольно сварливой женщине. Вместе мы вырастили двоих сыновей. Новых детей не ожидается, потому что мой репродуктивный период закончился. У меня гипертиреоз щитовидной железы, изношенная печень и порядком истрёпанное сердце, но пока это не слишком сказывается на моей жизнедеятельности. К тому же я гипертоник, у меня на двадцать три процента снижен слух правого уха и на семнадцать – левого. Основное беспокойство вызывает потенциальное развитие ревматоидного артрита, которое значительно снизит мою подвижность. И да. Ещё я храплю из-за искривления носовой перегородки. Я достаточно подробно ответил на твой вопрос?

Тюрин, не выпуская термос, чуть повернул голову, старательно улыбнулся и всем своим видом продемонстрировал дружелюбие, однако под толстыми линзами очков в его взгляде мимолётно проскочило что-то звериное и надменное, из-за чего слова профессора показались насмешкой.

– Кто ты на самом деле? – спросил Паша.

– Не буду отрицать, что за последние десять лет я изменился. Потребовалась, знаешь ли, перестройка некоторых нейронных связей, а дело это хлопотное, но я по-прежнему остаюсь собой, тут можешь не сомневаться.

– И кто тебя перестроил? Тот реликт в Саянах?

– Реликт? То есть пережиток другой эпохи? Какое интересное название. Немного уничижительное, не находишь? Но соглашусь: по-своему точное.

– Ведь ты проник в пещеры под кальдерой урухов, да? Нашёл их Великую Мать, забирающую жизни.

Паша прокашлялся и теперь говорил без хрипоты, но каждое слово давалось ему с трудом и отзывалось болью в пересохшем горле. От жажды занемел язык. На голову давила духота выдолбленного в скале и лишённого вентиляции помещения, из-за чего боль в затылке усиливалась и становилась нестерпимой.

Тюрин стоял к Паше вполоборота, словно не хотел ослеплять его фонариком, и высвечивал останки маячников в углу. Неподвижность профессора казалась противоестественной, но в равной степени удивляло и то, с какой живостью он поднялся на ноги после долгого, продлившегося никак не меньше года заточения в секретной комнате под маяком.

– Великая Мать и твою жизнь забрала?

– Ох… Шустов знает больше, чем я думал, но в то же время меньше, чем думает он сам, – рассмеялся Тюрин. – Я бы сказал, что Великая Мать скорее дарует жизнь, но это пустой разговор. Кстати, на моё место прочили одного из шаманов Урух-Далх. Представляешь, как бы он заявился в Иркутск, одетый в медвежью шкуру?! Нелепость, одно слово. Хотя урухи, наверное, припасли для него подходящую одежду. Ну да ладно. В любом случае всё сошлось как нельзя лучше.

– Зачем тебе Осколок?

– Осколок?

– Осколок зелёного неба. Окаменевший череп древнего китёнка. Лежит у тебя в термосе.

– Какая чудесная архаика! – восхитился профессор. – Ты удивишься, но «Гайихар» в наречии своего народа означало нечто вроде «Большой летящей головы». Череп китёнка… надо же.

– Его так назвали эскимосы. Он помогал им охотиться на китов.

– Понятно, почему тебя удивили размеры Гайихара. Видишь ли, в чём дело. На землю он упал в метеоритной оболочке, точнее – внутри каменно-железного метеорита, а металл определённым образом ограничивает его силу. Японцы выяснили это довольно быстро. И догадались погрузить в ртуть. Из-за оболочки он не тонул, и японцы погрузили его силой. Почувствовали, что реликт замолчал. Потом разглядели ядро, то есть сам обломок Гайихара, или, если угодно, Осколок. Метеоритную оболочку рискнули срезать – и началось занимательное представление. Можешь представить, насколько занимательное. Хотя… Ты что-то помнишь из своего сна?

– Какого?

– Того, что навеял Осколок, разумеется.

– Что-то помню.

– Ясно. В общем, Гайихар пробудился. Ненадолго. Японцам повезло, что опыты они проводили над ртутью и вовремя его туда спихнули. Сам по себе Осколок, как ты убедился, тонет, а вот что делать дальше японцы не придумали. Испугались и предпочли запереть его под маяком. Кстати, ты знаешь, как люди поступили с метеоритом, чьё падение на Землю было первым официально задокументировано и отмечено в научных текстах?

– Нет.

– Мог бы догадаться из, скажем так, контекста нашей беседы. В далёком тысяча четыреста девяносто втором году он упал на территории современной Франции. Император тогдашней Священной Римской империи распорядился на всякий случай заковать его в цепи, чтобы метеорит не оскорбил императорского гостеприимства и не улетел обратно на небо. Прелестно, не правда ли? Людям свойственно заковывать всё необычное в цепи. Но с ртутью, отдаю должное, японцы придумали здорово.

– Очень, – в Пашином голосе вновь послышался хрип. – Лежу и наслаждаюсь их находчивостью.

– О, да! – хохотнул Тюрин. – Понимаю твою озабоченность. Чувство тревоги уже появилось? Головокружение, боли в дёснах? Глотать трудно? А живот болит? Долгое вдыхание паров ртути иногда приводит к токсическому поражению желудка, ты знал? Впрочем, я бы не беспокоился. Иногда отравление проявляется не сразу. Главное, что тебя пока не лихорадит. Ещё достаточно времени, чтобы добраться до больницы.

Паша хотел грубо ответить, но сдержался и в самом деле прислушался к ощущениям в животе.

– Ты правда считал, что от ртути усыхает голова и вваливается челюсть? – Тюрин явно издевался над Пашей, хотя его голос звучал дружелюбно.

– О чём ты?

– Да так, к слову пришлось. Но ты лучше вспомни, как ещё до нашей эры в китайской «Биографии бессмертных» утверждалось, что после пяти лет употребления ртути обретаешь способность лететь! Китайские алхимики верили, что пилюли из ртути с добавлением мёда возвращают седым волосам изначальный цвет и помогают отрастить новые зубы – каково? А если серьёзно, здесь прохладно, да и ты пролежал недолго. Жить будешь.

– А ты?

– Кстати, – Тюрин проигнорировал вопрос, – в девятом веке для эмира Тулунидов построили целый бассейн, заполненный ртутью! И вот он по ночам укладывался в закреплённый над бассейном кожаный гамак, любовался отражением лунного света в серебристой поверхности ртути и вдыхал её чудодейственные ароматы. Разве это не поэзия? Наверное, не стоит удивляться, что государство Тулунидов быстро развалилось и теперь давно забыто, но будем считать, что японцы воздали Осколку царские почести в духе средневекового Ближнего Востока. А знаешь, что самое интересное?

Тюрин выжидательно замолчал.

– Нет, – утомлённо прошептал Паша.

– Люди не в первый раз заперли реликт, ох не в первый. Если что, я не про Гайихар, нет. Эскимосы, как ты говоришь, не сдерживали его силу, более того – всячески её распаляли. Некоторым другим реликтам на Земле пришлось не столь сладко. Взять Яхве. Удивишься, он тоже был реликтом! То есть сама идея некоего божества существовала отдельно, но затем её привязали ко вполне материальной каменной глыбе! Древние израильтяне отыскали реликт в пустыне, испытали на себе его строптивую мощь и нарекли богом Яхве, которого породил загадочный и ужасный Эль-Шаддай, олицетворявший страх израильтян перед необъяснимыми силами природы. Видишь ли, в своём мире Глыба – давай так назовём реликт, раз уж мне неизвестны его настоящие имена, – хотя… Не слишком благозвучно. Нужно что-то более архаичное вроде Осколка зелёного неба. Есть варианты?

– Око пустыни?

– Нет-нет. Пусть будет Горнило пустыни! Сейчас поймёшь, почему. Так вот в своём мире оно, как бы это сказать… определённым образом упрощало контроль химических реакций, что открывало перед населявшими тот мир разумными существами довольно любопытные возможности. В нынешнем мире Горнило превратилось в собственное искажённое эхо и лишь спонтанно вызывало некоторые реакции. Догадайся, что оно вытворяло в первую очередь?

– Не знаю.

– Ох, и скучный ты человек, Павел. В радиусе его действия вещи иногда произвольно возгорались! Горнило этим не ограничивалось, но возгорание впечатлило израильтян больше всего. И что же они сделали? Правильно. Заточили реликт в темницу. Точнее, заперли в каменный ковчег. Убедились, что Горнило само по себе вспыхивает, но за пределы ковчега огонь не распространяет, и нарекли Твердыней Израиля! Страх перед новоиспечённым божеством был до того сильным, что они запретили себе произносить его имя вслух. Поклонялись ему, породив легенду о золотом тельце, который, как ты понимаешь, на самом деле был не золотым, а огненным, затем придумали изредка выносить на поле боя. Просто открывали ковчег, позволяли Горнилу запалить парочку своих и чужих солдат – уморительно, правда? – и повергали врага в суеверный ужас. Вознося реликт и собственное бесстрашие, израильтяне разбили ханаанские племена, а при царе Давиде создали единое государство со столицей в Иерусалиме. Построили храм Соломона и что же поместили внутри как символ своей божественной избранности? Ну? Есть идеи?

– Ковчег с реликтом? – нехотя подыграл Паша.

– Твоя проницательность не перестаёт восхищать. Ковчег с огненным камнем пустыни. О! Вот ещё один вариант. Огненный камень пустыни. Лучше, чем Горнило?

– Лучше.

– Значит, вымарываем Горнило. Оно мне сразу не понравилось. Но как ни назови, языческих шалостей реликта оказалось мало, чтобы уберечь Израиль от катастрофы. Под натиском Вавилона Иерусалим пал. Храм Соломона был разрушен. И вот что любопытно. Хронисты Израиля с фанатичной дотошностью описали беды своего народа, отдельным списком перечислили украденные из храма драгоценности и варварски разбитые сосуды, а что же ковчег из воплощённого в камне божества?

– Что?

– Указаний на его судьбу нет ни в одном известном мне тексте! Твердыня пропала! Огненный камень пустыни исчез без следа и намёка, где его искать, и оплакать могущественный реликт почему-то никто не захотел. С тех пор израильтяне старались лишний раз не упоминать, что он вообще существовал, и Яхве, отбросив каменную личину, опять превратился в бесплотное божество. Занимательная история. Но я только рад, что Огненный камень утерян. Вряд ли кто-то, кроме меня, способен его отыскать.

– А ты… Почему ты способен?

– О, благодаря Великой Матери у меня, скажем так, появился нюх, – рассмеялся Тюрин.

Профессор выдумывал нелепые истории о древних божествах и насмехался над беспомощным Пашей. Или говорил правду? Или, зная, что Паша всё слово в слово передаст Шустову, нарочно давал ложную наводку? Иначе зачем проболтался, что радуется исчезновению израильского реликта? Упомянул как бы невзначай. Мол, ой, какой я неосторожный: проболтался про чудо-твердыню, способную меня остановить и потому внушающую мне ужас. Понадеялся заняться куда более стоящими реликтами, пока новый владелец «Изиды» в поиске огненных камней носится по пустыням Ближнего Востока? Паша едва познакомился с Шустовым, но допустил, что так всё и случится. Кажется, искать всякие огненные камни вполне в его духе. Энергии Шустову не занимать.

– Зачем ты всё это говоришь? – спросил Паша. – Давно бы ушёл. Чего ты добиваешься?

– Тебе неприятна моя компания?

– Выбор небольшой. Или ты, или два мертвеца.

– Ха! И правда. Но ты забываешь про Осколок. Он, конечно, сейчас молчит, – Тюрин демонстративно тряхнул тяжёлым термосом, – но способен рассказать много интересного!

– Что тебе нужно? – заупрямился Паша, не желая слушать очередную байку о древнекитайских алхимиках, ближневосточных эмирах и римских императорах.

– Ничего. – Тюрин пожал плечами, и вновь его движение показалось неестественным, словно сделанным не произвольно, а нарочно, с полным контролем каждой задействованной мышцы. – Ты помог мне выбраться из западни, в которую я совсем не планировал угодить. Кто же знал, что уже нашлись желающие вырвать Осколок из беспросветного заточения?!

– Я помог?

– Не скрою, я не верил, что у тебя получится. Не верил, пока не увидел девушку.

– Девушку?

– О, сочувствую. А может, оно и к лучшему. Зачем тебе ненастоящие воспоминания? Ну, скажу так. Ты установил волевой контроль над мороком! Довольно слабый и… гм, на отдельно взятом участке иллюзорного мира, но установил! Наблюдать, как ты интуитивно управляешь собственным сознанием, было увлекательно! Мне даже не пришлось вмешиваться. То есть я ждал, когда ты ошибёшься, чтобы тебя образумить, но ты всё сделал сам, и я благодарен. Ну и решил на прощание тебя развлечь. Передашь наш разговор Шустову, заработаешь пару очков. Ведь тебе хочется попасть в «Изиду». Негоже возвращаться с пустыми руками, а они, поверь, будут пустые. – Тюрин опять тряхнул термосом.

– Почему ты сам не выбрался из морока?

– Выяснив, какие тут у нас обстоятельства, – профессор опять проигнорировал Пашин вопрос, – Шустов захотел бы меня замуровать! Ведь он боится, что я найду нужные реликты, а я и не предполагал, что охота за ними превратится в увлекательную игру. И знаешь, что самое смешное? Шустов не погнушался бы и тебя замуровать со мной на пару. Да уж… Страшный человек! Идейный. Насочинял себе невесть что и… Ну да бог ему судья, а главное, я бы всё равно отсюда вышел. Местный губернатор давно добивается, чтобы военные передали ему «Аниву», и рано или поздно они бы передали. Губернатор превратил бы маяк в музей, заодно и до меня добрался бы. Вот если бы «Анива» рухнула и погребла эту каморку под обломками… Да, радости мало, но мне торопиться некуда, и ждать я умею.

– Ты не ответил, зачем тебе Осколок. И зачем другие реликты? Что ты задумал?

– Ничего плохого. Что бы там ни сочинял Шустов, я только сделаю одолжение.

– Кому?

– Со временем ты поймёшь. И Шустов поймёт. Он человек молодой, бойкий. Подозреваю, мы ещё пересечёмся. При личной встрече и постараюсь его образумить, а сейчас чего понапрасну тратить слова?

Паша украдкой сжал и разжал правый кулак. Убедился, что силы отчасти вернулись. Притворился, что от истощения заваливается на бок, и подтянул ноги. Безжизненно опустил голову. Изобразил полуобморочное состояние и подался вперёд. Считал секунды. Не слушал профессора, продолжавшего о чём-то беззаботно разглагольствовать.

Сердце глухо колотилось. Пашу в самом деле немного повело. Он знал, что шансов отнять Осколок почти нет, но сдаваться без борьбы не собирался. Положился на удачу. В конце концов профессор мог растеряться, оступиться, разбить голову о каменную стену и этим уравнять их положение.

– Осколок по своей сути не лишён юмора. Получилась шутка в духе…

Паша оттолкнулся от пола. Приподнялся на слабых ногах. Прежде чем они выпрямились, шагнул вперёд. Теряя равновесие, прыгнул на Тюрина и вложил в прыжок всю тяжесть неуклюжего тела.

Профессор не оступился, а биться головой пришлось опять Паше. Он мельком увидел, как по комнате скользнул луч фонарика. Заметил, как между слоями разорванной пылевой плёнки серебрятся участки чистой ртути. Фонарик моргнул – и Паша очнулся в углу с маячниками, которых, упав, подмял под себя.

Голова раскалывалась. Спину и ноги ломило. Падение пробудило всю дремавшую в теле боль, и Паша не сдержал стона. Его скрутило рвотным позывом, но из горла ничего, кроме густой пены, не вышло.

Фонарик моргал ещё трижды, и с каждым разом оказывался всё дальше. Паша догадался, что мимолётно теряет сознание. Профессор, цепляясь за ржавые скобы вертикального трапа, поднимался к люку бетонной полости. Последние отблески света едва угадывались в узком проёме на потолке, затем окончательно погасли.

Несмотря на боль, Паша осознал ужас своего положения. Ничто не мешало Тюрину опрокинуть за собой стальную крышку и закрепить её засовами, если они сохранили хоть какую-то подвижность. Затхлая комната превратится в настоящую гробницу, откуда не вырваться и полному сил тяжелоатлету.

Паша прислушался. Открыл рот, чтобы не оглушать себя шумом собственного дыхания. Ловил шорохи. Ждал обрекающих на смерть скрипов петель. Не дождался. Судя по звукам, Тюрин протиснулся в лаз, выводящий из внешнего короба в резервуар, и пропал. Паша больше не различал ни шорохов, ни шагов, ничего. Профессор ушёл. И даже не попрощался. Вот гад!

Отдышавшись, Паша нащупал что-то в непроглядной тьме. Сообразил, что держит мумифицированную ногу начальника или старшего техника «Анивы». Почувствовал, как рвётся ветхая брючина. Отбросил её. Упёрся в стену спиной, медленно встал. Ловя руками темноту, сделал осторожный шаг, затем ещё один – и уткнулся в гранитный куб, о существовании которого позабыл. От испуга вздрогнул и опять распалил притихшую головную боль.

Обойдя куб, добрался до стены под люком. Нащупал вбитые в неё скобы. Сразу подниматься не рискнул. Знал, что подъём предстоит короткий – метра четыре или около того, – однако не доверял телу и слишком хорошо понимал, какую цену заплатит за падение с такой высоты.

Минут десять сидел на каменному полу. Несколько раз до отказа сжал кулаки. Вцепился в первую скобу и полез наверх. На удивление быстро достиг люка, дополз до короба, а вот на спуске в резервуар завозился – чуть не вывалился вниз головой, но догадался пролезть вперёд ногами. Приток относительно свежего воздуха прибавил сил, вместе с тем усилил жажду.

Паша на неверных ногах зашагал к столбу рассеянного света, проникавшего в резервуар через колодец. Где-то тут лежали инструменты – отправившись на маяк, он приготовился долбить стены и вскрывать тайную комнату, – но сейчас они его не интересовали. Добрёл до кучи ржавых консервных банок, кусков бетона, досок и обрывков армированной клеёнки. К счастью, их было не так много, чтобы закупорить колодец.

Встав на зыбкую прослойку мусора, ухватился за внутреннюю кромку колодца. Дотянулся и до внешней кромки, однако пальцы соскользнули с влажного, покрытого грязью бетона. Пришлось подгрести побольше досок и уже с них рывком выбросить себя на пол первого этажа пристройки. Паша откатился на спину и уставился на серый, высвеченный ранним солнцем потолок. Долго лежал, вдыхал морской воздух и прислушивался к шуму волн, бьющих о скалы под «Анивой», затем поднялся.

Пошатываясь, доплёлся до лесенки. Одолел четыре бетонные ступени, проскочил два дверных проёма и нырнул в темнеющее пространство бани на первом этаже маячной башни. Вслепую прошёлся по осыпанным штукатуркой и прогнившим доскам банного пола, свернул в тесный чулан под лестницей и там нащупал целёхонький, никем не тронутый рюкзак. С хрипом радости повалился на дощатый настил чулана. Не обеспокоился торчащими гвоздями и хрустнувшим под коленями стеклом.

Торопливо расстегнул гермомешок, раскрутил его горловину, просунул руку к верхнему клапану рюкзака. Вновь прохрипел от радости и вытащил бутылку воды. Проклиная негнущиеся пальцы, запрокинул голову, сделал первый жадный глоток. Облегчение дурманом растеклось по телу, и Паша сделал второй не менее жадный глоток, но следом согнулся от рези в животе. Пришлось хорошенько отдышаться, прежде чем сделать третий, уже умеренный и осторожный.

Утолив жажду, Паша выволок рюкзак в пристройку и бросил под опрокинутый и насквозь проржавевший шкаф радиомаяка. Проглотил две обезболивающие таблетки. Задыхаясь, съел злаковый батончик. Не слишком переживая за чистоту вещей, вывалил их на осклизлый пол, поддел под свитер флисовую кофту, натянул штормовку, нацепил на шею балаклаву, на голову – шапку. Только сейчас обнаружил, что за время, проведённое в тайной комнате, успел обмочить штаны. Переоделся в запасные, заодно натянул и единственные шерстяные носки, после чего, счастливый, рухнул на рюкзак. Потихоньку придя в себя, коснулся затылка. Сковырнул засохшую на волосах корку и убедился, что из-под неё не сочится кровь.

– Жить буду, – прошептал Паша.

Окончательно успокоившись, вспомнил о Тюрине. Приготовился к продолжению борьбы за Осколок, однако на скалах вокруг маяка никого не заметил, если не считать множества суетливых чаек. Не поверил, что профессору по силам достичь берега вплавь, и по шахте винтовой лестницы отправился к фонарному отсеку. Попутно заглянул во все комнаты. Прошёлся по открытой галерее подфонарного помещения, с высоты ещё раз осмотрел каменистые подступы к маяку и вынужденно признал, что профессора на Сивучьей скале нет. Значит, Тюрин припас резиновую лодку и, пока Паша городил из мусора подмостки, ухитрился на ней удрать.

Паша расстроился, вместе с тем почувствовал облегчение. Окажись неподалёку вторая лодка, он бы бросился в погоню. Сейчас о погоне не могло быть и речи. Паше оставалось расслабиться, запарить на горелке куксу и ждать туристов, а лучше позвонить в одну из туристических компаний, занимавшихся «Анивой», и заранее выторговать себе местечко до Новикова, вот только телефон лежал на полу тайной комнаты.

Прихватив запасной фонарик, Паша нехотя вернулся в резервуар. Помедлил, прежде чем спуститься в выдолбленную под маяком камеру. Тюрин мог затаиться в соседнем резервуаре, куда Паша не заглянул, и напоследок сыграть с ним злую шутку: подождать, пока он отдохнёт, в предчувствии скорого спасения воспрянет духом, отправится за телефоном, и вот теперь захлопнуть крышку люка. Паша подёргал старые засовы. Два намертво приржавели, а третий сдвинулся. Подумал на всякий случай спилить его ножовкой, но поленился. Спустился по скобам трапа. Ужаснулся тому, какая духота стоит в камере. Осматривать гранитный куб и останки маячников не захотел. Сцапал телефон, налобник и ринулся обратно. Выбираясь из резервуара, заодно прихватил сумку с инструментами.

Подключил телефон к пауэрбанку. В ожидании первых лодок поднялся на крышу пристройки. Для лучшего обзора уселся на бетонную трубу дымохода под белой надписью: «Осторожно. Радиоактивно», но быстро утомился от вида хмурящегося поутру залива и больше наблюдал за чайками. Они привыкли к людям, и появление Паши их не встревожило. Два серых птенца прятались от ветра за частично обрушенным парапетом крыши – заломив шею, уткнулись клювом под крыло, не шевелились, а другие птенцы, по размеру ничуть не уступая взрослым чайкам, сражались за невесть какую добычу: по очереди клевали старый чёрный провод. Оттиснутые от провода, возмущались и вымещали злобу на мелких кусках бетона в основании ржавой штыревой антенны.

Взрослые чайки их играми не интересовались и расхаживали по парапету. Остановившись, выгибали шею вниз, словно головой подныривали под невидимое препятствие. Продолжая движение, постепенно задирали голову кверху, вытягивали шею и принимались изо всех сил кричать одно долгое и прерывистое «А-а-а-а». Под конец срывались на приглушённое покрякивание, притихали и возобновляли прогулку. Иногда уносились прочь с крыши, чтобы вернуться с добычей для птенцов, и Пашино внимание привлёк один из них, вроде бы упитанный, но явно увечный, с вывернутым на спину крылом. Возможно, таким уродился. Или успел покалечиться после рождения. Наравне с прочими сеголетками кидался на чёрный провод, клевал куски бетона, однако менял серое оперение на более светлое, а значит, был обречён на скорую смерть. Когда все вокруг встанут на крыло и научатся самостоятельно добывать рыбу, родители откажутся его кормить. Он умрёт от голода или разобьётся о скалы в тщетной попытке взлететь, но пока что ни о чём не подозревал и наслаждался жизнью.

Паша заснял чаек на миниатюрную камеру, купленную ещё в Южно-Сахалинске для скрытой съёмки в краеведческом музее, и включил подзарядившийся телефон. Увидел, что пролежал без сознания два полных дня. Не знал, ужаснуться столь долгому заточению или порадоваться, что оно не выдалось более длительным. Оставалось загадкой, как Тюрин умудрился провести на каменном полу целый год, и Паша предположил, что профессор на самом деле попал в тайную комнату относительно недавно.

Телефон не поймал сеть, позвонить не удалось, но часом позже из-за скалистого мыса показались туристические лодки, и Паша взбодрился. Протиснулся с крыши обратно в замусоренное помещение четвёртого этажа, вышел на винтовую лестницу, и там его накрыло басовитым гулом вибрации. Впервые попав на маяк, он предположил, что вибрация связана с Осколком, а сейчас вынужденно признал, что её вызывают куда более естественные причины. От гула вновь разболелась голова, и Паша поторопился на первый этаж. Проглотив ещё одну таблетку, накинул рюкзак на плечи. Выбрался на внешний, пущенный по кромке основания проход, по глубоким бетонным ступеням обогнул маячную пристройку и, хватаясь за протянутые для туристов канаты, по скользкой плите природного камня спустился к дикой бухточке, в действительности на бухту совершенно не похожей, но выбранной капитанами лодок как единственное место, где удаётся без лишних хлопот выбросить туристов к маяку.

К Сивучьей скале приблизились три надувные «Посейдона» с пассажирами, облачёнными в одинаковые тёмно-зелёные дождевики и кислотно-оранжевые спасательные жилеты. Лодки на малых оборотах обошли скалу кругом, затем по очереди скользнули в бухточку, где сидел Паша. Он знал, что капитаны не станут задерживаться и, пока туристы лазают по маяку, отойдут к мысу, поэтому поспешил заговорить с первым из них. Сказал, что к «Аниве» добрался по берегу, а теперь хочет вернуться в Новиково по морю. В общем-то, не обманул. Приметив рюкзак, капитан вроде бы засомневался, но протянутые ему десять тысяч рублей все сомнения развеяли. Рюкзак отправился под носовой тент второго «Посейдона», а Паша разместился на свободном сиденье третьего. Через полтора часа, отведённые на знакомство с «Анивой», лодки вернулись за туристами, и Паша наконец отправился в обратный путь.

Отдалившись от Сивучьей скалы, бросил прощальный взгляд на девятиэтажную громадину обветшалого маяка. Увидел битые стёкла в панорамных окнах фонарного отсека и тёмные трещины на стенах башни, некогда выкрашенной полосами в чёрный и белый цвета, а теперь изношенной и безликой. Увидел уродливый, отчасти обрушенный шлакоблочный этаж пристройки, чуть менее уродливые нижние этажи и обкусанное основание «Анивы» с проступившей из бетона сеткой ржавой арматуры. Капитан, стоя на корме за Пашиной спиной, ускорил ход лодки, и больше Паша не оборачивался.

Понадеялся с моря осмотреть глыбовые навалы и скальные непропуски, встретившиеся ему на пути к «Аниве», однако от наблюдения за берегом вынужденно отказался. Схватился за верёвочный леер, протянутый по резиновому борту, и сосредоточился на том, чтобы не слишком высоко подлетать, когда лодку подбрасывает на очередной волне. В целом море казалось спокойным, лишь подёрнутым рябью, но подбрасывало «Посейдон» непрерывно, вдобавок ко всему Пашу изредка окатывало холодными брызгами, и у него опять разболелась голова.

Не преодолев и половину расстояния до Новикова, лодка причалила под скалой Гункан. Туристы выбрались на берег, выпили чай с бутербродами и разбрелись по галечно-песчаному пляжу. Гулять с ними, забираться по отвесной тропинке и осматривать куцую пещеру Паша не захотел. С успехом проделал это три дня назад, а сейчас предпочёл перебраться через вал иссушённых водорослей и завалиться под скальной стеной. Затянув капюшон, спрятался от ветра и праздных голосов. Перед возвращением в лодку умудрился задремать. Капитан разбудил его громким окриком.

После Гункана «Посейдон» всё глубже заходил в спокойные воды залива, почти не прыгал, и Паша разглядел тридцатиметровый водопад, возле которого сделал первую ночёвку. Вспомнил, как за ним с высоты травянистых уступов наблюдали два звериных глаза и как он ночью у костровища застукал тёмно-рыжего лиса, тщившегося вынюхать в мытых котелках что-нибудь съедобное. Паша видел и медвежьи следы, но медведи, к счастью, его не беспокоили.

Лодка продолжала монотонный ход, держалась неподалёку от берега, и у водопада поменьше Паша заметил внедорожник. Когда скалы сменились глубоким распадком, появились и другие машины, затем обозначился одинокий дом бывшей заставы и группка домов покинутого посёлка Южное. «Посейдон» миновал рыбацкий стан, мыс Три Брата и серую полосу волноотбойной стены, некогда подпиравшей дорогу в Южное, а теперь, как и сама дорога, пришедшей в негодность и местами обрушенной. К трём часам дня лодка попала в порт-ковш, от которого сохранился лишь убогий пунктир поредевшего волнолома, и «Посейдон» добрался до пластикового понтонного причала, где Пашу ждал рюкзак, сгруженный туда капитаном предыдущей лодки.

За дополнительную плату Паша напросился в автобус, увозивший туристов в Южно-Сахалинск и, пока они стояли в очереди к туалету, сел отдохнуть в фанерном сарайчике, куда капитаны складывали дождевики, спасательные жилеты, посуду и запас еды быстрого приготовления. Заскучав, вытащил из вороха газет несколько старых, февральских изданий. Прочитал, что президент заявил о недружественных действиях западных стран и приказал усилить ядерную триаду России. Министерство обороны сообщило, что «основные силы воздушно-десантных войск соединились с подразделениями российского десанта на аэродроме Гостомель, обеспечив блокирование города Киева с запада». В Петербурге задержали семью из шести человек, когда они вышли к стеле, посвящённой Декларации прав человека, и публично продемонстрировали детские рисунки с голубями мира. В Сибири местных жителей успокоили сообщением о достаточных запасах тушёнки и крупы, а премьер-министр Великобритании потребовал, чтобы к России теперь «относились как к государству-изгою».

Отыскав более свежие, августовские издания, Паша прочитал, как «Россия и Украина обвиняют друг друга в нанесении ударов по территории Запорожской АЭС, утверждая, что противоположная сторона занимается „ядерным терроризмом“ и создаёт предпосылки для масштабной катастрофы». Сейм Латвии признал Россию страной-спонсором терроризма. В Уфе задержали активиста с плакатом «Им мир, нам свободу слова». Бывший госсекретарь США заявил, что Соединённые Штаты находятся на грани войны с Россией и Китаем.

– Добро пожаловать в реальный мир, – прошептал Паша.

О пребывании в иллюзорном мире у него остались смутные воспоминания, однако он не сомневался, что от подобных новостей Осколок его избавил, как избавил от повестки, спрятанной под обложку паспорта. В соответствии с Федеральным законом. Обязаны явиться в военный комиссариат. Для уточнения документов воинского учёта. Военный комиссар военного комиссариата. Серия. Дата. Подпись. Печать. Паша понимал, что вопрос с повесткой рано или поздно придётся как-то решить, но сейчас думать об этом не хотел. Отбросил газеты. Спохватившись, достал телефон. На экране отобразилась одна стабильная полоска связи, и Паша набрал номер Шустова-младшего. Пока тянулись длинные гудки, прикинул, что в Москве ещё ранее утро.

– Ты где? – не поздоровавшись, спросил Шустов.

По голосу не удалось понять, спал он или давно проснулся.

– Лучше спроси, откуда я вернулся.

Паша рассказал обо всём, что с ним произошло. Шустов слушал молча, не перебивал и, когда Паша закончил, попросил при первой возможности зайти в травмпункт.

– Зайду. И надо написать на Тюрина заявление. Сказать, что он на меня напал.

– Зачем?

– Ну… хоть немного осложнить ему жизнь, – промолвил Паша.

– Не надо.

– Не хочешь, чтобы Осколок попал в полицию? Понимаю. Но я ещё покараулю в аэропорту. Если увижу Тюрина, напишу, куда он отправится.

– Хорошо. Пока возвращайся в Южно-Сахалинск. Билет в Москву я куплю и скину на почту. На Сахалине тебе делать нечего.

– А в Москве?

– Прилетай, на месте разберёмся.

– Да… Жаль, что так вышло. Не хватило самую малость! Обидно, конечно. Вроде бы два дня провалялся с Осколком, а даже не увидел его.

– Главное, что выбрался. Когда заедешь в «Изиду», покажу кое-что из Африки.

– Реликт?!

– Трудно сказать. Но вещь любопытная.

Паша пришёл в восторг. Почувствовал себя если не полноправным членом «Изиды», то по меньшей мере кандидатом на то, чтобы однажды им стать. Пообещал Шустову восстановить и переслать слова Тюрина, затем позвонил маме. Она не обрадовалась его спешному отъезду из Москвы, записку «Нужно довести до ума папино дело» вовсе назвала хамской, но, пока Паша пропадал на «Аниве», особо не волновалась, ведь он предупредил, что отправится в поход и на какое-то время останется без связи. Разговор с мамой вышел короткий. Паша только успел заверить её, что скоро вернётся, и, подхватив рюкзак, заторопился к автобусу.

От порта-ковша дорога повела на подъём. С возвышенности ненадолго открылся вид на Новиково с его растресканной бетонкой, почернелыми «деревяшками», серыми «каменушками» и редкими вкраплениями более современных зданий вроде одноэтажного ФАПа. Автобус перевалил южную сопку, покатил по пустующей гравийке Пограничной улицы. Миновав несколько убогих заброшек, проскочил пыльный поворот к посёлку, и справа Паша заметил развалины японского школьного павильона. На входе в павильон стоял мужчина, одетый в спортивный костюм и отчасти прикрытый высокой травой. На его голове красовалась нелепая строительная каска с опущенным и явно самодельным забралом. Когда автобус проезжал рядом, он повернул голову, и Паше показалось, что взгляд мужчины направлен прямиком на него.