Из залива на нерест заходила горбуша. Влекомые инстинктом, крупные серебристые рыбины с приливной волной врывались в мелководное устье реки, чтобы подняться до её верховий и в тихой заводи отложить икру. До половины обнажившись яркому солнцу, они надрывно лупили хвостом по гальке и постепенно продвигались вперёд. Попав в чуть более глубокую стремнину, делали мощный рывок сразу на пять-шесть метров против течения, затем утомлённо откидывались на бок и возвращались в прибойную полосу или по счастливой случайности заплывали за крупный валун и отдыхали перед новым рывком.

Пока горбуша отдыхала, к ней с высоты бросалась чайка – цепляла когтями, но поднять не могла, отрывала от неё кусок и, довольная, улетала. Подранную горбушу быстро вымывало из-за валуна. Она откатывалась к берегу реки и становилась добычей лисов, а вынесенная в залив, попадала к нерпам, чьи чёрные головы покачивались на волнах неподалёку от устья. Рыбу, только заходящую на нерест, нерпы не трогали. Ждали, когда она ослабнет, между тем запрокидывали головы и нервно поглядывали себе за спину, где их в свою очередь, вспарывая залив тёмными плавниками, поджидали косатки.

Если горбуше удавалось невредимой выскочить из-за валуна, борьба с течением возобновлялась. Ослеплённая солнцем, она принимала единственным ориентиром сопротивление воды и отдавала очередной попытке продвинуться по руслу все силы. Билась о камни, отталкивалась от них, выкручивалась по мелководным участкам и, угодив в омут за очередным валуном, опять позволяла себе отдохнуть. Не знала, что заранее обречена на поражение. Не понимала, что выбранная ею река после недавнего обвала упирается в водопад – пологий и всё же для неё непреодолимый.

На валун опустилась чайка.

– Пошла! – крикнула Соня.

Чайка не отреагировала. Раздвинув крылья, уставилась в глубь омута. Примерялась клюнуть серебристую спину горбуши в секунду, когда та, отдохнув, поднимется к поверхности.

– Кыш! – Соня с невысокого речного берега спрыгнула в русло.

Не считаясь с холодом, заторопилась к валуну. Под моментально промокшими и сузившимися брючинами заледенели икры, колени. Кроссовки выворачивались на скользких камнях, но Соня продолжала идти. Ответив капризным криком, чайка нехотя отступилась от намеченной добычи. Села на ближайший валун в надежде поживиться объедками. Одобрительно прокряхтела, увидев, как соперник по локоть опускает руки в омут и, пусть не с первой попытки, выхватывает скользкую рыбину.

Соня с трудом удержала вёрткое упругое тело. Не знала, как поступить, потому что толком не понимала, зачем вообще решила помочь горбуше. Да и как тут поможешь? Чайка в недоумении перетаптывалась на месте, жадно вертела клювом, а потом исчезла. Порожистый шум оборвался – так резко, будто Соня оглохла. Нерпы и косатки нырнули под чёрную пелену жжёного пластика. Небо повернулось ночной стороной. В свете налобного фонаря Соня увидела, что вместо рыбы держит чёрный сломок ветки и стоит посреди галечного ложа пересохшей реки.

Лис спрятался за камнями и, вымазанный в пепле, слился с ними. Его выдавали лишь жёлтые звериные глаза и подрагивающие острые уши. На прошлой стоянке он кружил вокруг палатки, шебаршил в рюкзаке и тележке. Не знал, что Соня засунула карту под свитер и спала с ней весь день, отмеренный телефоном Паши и наручными часами Вадима. Иного способа отделить день от ночи не было. Солнце так и не взошло. Ни в иллюзорном, ни в промежуточном пепельном мире.

Соня выронила ветку и отправилась к Вадиму. Задумалась о пригрезившейся горбуше. Сверху – клюв чайки, позади – когти лисы и зубы нерпы, впереди – сопротивление речного потока, гребёнка мелководных участков и непробиваемый тупик скальной стены. Могла ли горбуша в омуте испытывать счастье? Соня понимала, что глупо рассуждать о чувствах рыбы, но Паша говорил, что чувства подобны аналитическому отчёту о том, насколько успешно ты справляешься с главной задачей, то есть с выживанием. Страх кричит, что нужно сосредоточить внимание на угрозе или сбежать от неё. Гнев зовёт одолеть угрозу силой. Печаль умоляет иначе подстроиться под окружающий мир. Счастье заверяет, что выживанию ничто не угрожает и подстраиваться не надо. Значит, горбуша в омуте была по-своему счастлива. Краткие минуты безмятежного отдыха перед решающим броском и неминуемым поражением.

Вадим встретил Соню рассеянным взглядом. Не спросил, зачем она забралась в пересохшее русло, а Соня не рассказала про увиденную рыбу. Они просто выдвинулись дальше по берегу. Брели по галечной полосе, огибали вываленные на берег валуны. Когда возвращалась трасса, от валунов в чёрные воды залива протягивались фалы ставных неводов. На вбитых неподалёку столбиках под козырьком появлялись распечатки с названием рыбоперерабатывающих предприятий и сроками разрешённого лова.

Слева от дороги, в основании скалы, плотными рядами выстроились стальные двухсотлитровые бочки, и Вадим рассмеялся над глупостью Осколка, который восстанавливал даже проржавевший и разбросанный по Тонино-Анивскому полуострову мусор. Следом заговорил об одном из экспериментов. Сказал, что однажды бодрствовал почти трое суток. Хотел довести себя до помешательства, лечь спать и на границе сна резко проснуться от громогласного будильника. Не знал о пепельном мире, но верил, что попадёт в прослойку между мороком и реальностью.

– И как? – безучастно спросила Соня.

– Отрубился в сквере у японского павильона и провалялся часов двадцать. Будильник не помог. Потом как-то руки не доходили повторить. Интересно, здесь бы эксперимент сработал? Ты могла бы меня разбудить.

– У нас нет трёх суток.

– Думаешь, сегодня дойдём?

– Должны.

– Сколько ещё?

– Мы у стены четырёх водопадов. Значит, километров тринадцать.

– Если застрянем на маяке, поэкспериментируем там.

– Надеюсь, не застрянем.

Трасса выныривала из гальки, тянулась метров двести и вновь пряталась. Иногда лишь дразнила, обозначив своё присутствие одиноким уличным фонарём или показав краешек тротуара. Соню это не тревожило. Для неё куда более утомительным было отсутствие цвета. Она боялась забыть, какой бывает заря, и время от времени просила Вадима рассказать о высвеченных зарёй облаках. Вадим говорил, что у горизонта они краснеют как мясо молодой кеты, а чуть выше теряют насыщенность и краснеют как свежий спил лиственничного ствола.

– А ещё выше?

– Желтеют как калужница в мае.

– Выше.

– Белеют как спил пихтового ствола, ну или как мясо старенькой нерестовой кеты.

– Выше.

– Начинается синее небо.

Соня на ходу закрывала глаза, собирала палитру из выбранных Вадимом красок, добавляла краски из собственных воспоминаний и ненадолго вырывалась из пепельного мира, затем всё равно проваливалась в серость. Вадим заверил, что живой и наполненный красками мир никуда не делся, просто затаился в ожидании. Соня улыбнулась и ещё минуту рисовала себе, как укротит Осколок, обнимет Пашу, вместе с ним полетит в Москву и познакомится с Шустовым, побывает в «Изиде», пройдётся по таинственному архиву и заглянет в папку «Гнозис». Различила впереди мыс Тикапэнауси, то есть айнское «Место, где обитает множество птиц», и порывалась лишний раз отметиться в карте, но резко остановилась. Не смогла сделать вдох. Захрипела передавленным горлом, повалилась на колени. Её скорченные пальцы впились в запылённый асфальт. Два ногтя сломались. Соня не ощутила боли. Вадим что-то испуганно крикнул. Свист в ушах заглушил его слова.

Соню накрыло волной ужаса. Она билась, вертелась внутри парализованного тела, потом в свете налобника увидела, как из-под сломанного ногтя на среднем пальце выступила тонкая полоска крови, и поняла, что у неё случился приступ – первый с того дня, как она оказалась в Новикове. Прежде заранее угадывала его появление. За несколько минут или десять-пятнадцать секунд, но всегда заранее. Успевала подготовиться. К тому же приступ приходил будто издалека, никогда не обрушивал всю тяжесть разом.

Соня лишь сейчас по-настоящему осознала, что угодила в ловушку. В комнату без дверей и окон. Монолитные непробиваемые стены. А за стенами ничего нет. Они расходятся бесконечной толщей железобетона. Сколько ни стучи, никто не ответит, потому что ответить некому. Соня с пронизывающей тоской увидела себя рыбой, мечтающей однажды вырваться из омута и не понимающей, что за пределами омута её не существует. Пусть караулят чайки, нерпы и лисы. Пусть река упирается в непреодолимый водопад. Дело не в них. Весь ужас в том, что, даже избежав встречи с хищником, непостижимым образом взлетев по каменистому руслу и добравшись до обетованной заводи, она отложит икру и умрёт от истощения, как умирает большинство лососёвых рыб. По лесу разнесётся смрад разложения. Из отложенных икринок вырастут мальки, которых течением вынесет обратно в залив. Полные жизни, они уплывут, чтобы изо дня в день бороться за выживание в открытом море, однажды вернуться и в точности повторить судьбу своих родителей. Вот она – жизнь. Замкнутый круг, придающий всему смысл и одновременно делающий всё бессмысленным.

– Обними меня, – прошептала Соня.

Понадеялась, что Вадим услышит.

– Обними.

Вадим сел рядом. Неуклюже обнял Соню, заодно прихватив рюкзак на её спине.

– Крепче.

Вадим снял каску. Высвободил из лямок рюкзака Сонины напряжённые руки и положил их себе на плечи, обнял крепче.

Закрыв глаза, Соня обмякла. Почувствовала, как тело возвращает прежнюю гибкость.

– Поцелуй меня, – попросила она.

Вадим не отреагировал.

– Пожалуйста… – взмолилась Соня.

Вадим, чуть отстранившись, губами прижался к её губам. Из глаз Сони покатились слёзы. Оживая, она прильнула к Вадиму. Её дыхание участилось. На язык попал горький привкус влажного пепла.

– Скажи, что любишь меня.

– Люблю, – отозвался Вадим. – Ты знаешь, что всегда любил.

– Знаю…

Соня покрыла поцелуями щёки и шею Вадима, обхватила его так порывисто, будто прощалась.

– Сонь… – промолвил он.

– Да?

– Я говорил, что понадеялся на твой свежий взгляд, но я не только поэтому подошёл. Тогда, на остановке. Точнее, про свежий взгляд я подумал потом, а тогда…

– Что?

– Ты похожа на мою жену. Очень похожа. Она старше, но… лет десять назад она была тобой. Я про внешность. Хотя теперь кажется, что не только про внешность. И я решил, что вижу бескишечника. Потому что так не бывает.

Соня не сказала, что Вадим и сам напоминает ей Пашу.

– Осколок что-то делает с нашим мозгом, – вздохнул Вадим. – Вроде бы даёт нам то, что мы любим, а на деле заставляет любить то, что даёт. Заново собирает отрывки наших воспоминаний. Ведь они хранятся по кусочкам, и он из этих кусочков собирает что-то новое, чтобы управлять нами через наши чувства. Когда морок рухнет, кем мы окажемся? Насколько тот реальный «я» будет далёк от меня вот такого, какой я сейчас? Может, того реального Вадима пора записать в мертвецы, а я тут сражаюсь за то, чтобы его возродить, хотя его возрождения могу добиться лишь ценой собственной смерти? Господи, как сложно…

– Не думай об этом.

– О чём же мне думать?

В ответ Соня тихонько запела:

– Откуда это? – спросил Вадим.

– Кэндзи Миядзава.

– Кто-то слишком часто ходил в сельский клуб?

– Точно.

– Он ведь где-то тут неподалёку искал душу своей сестры?

– Миядзава? Да. На берегу Охотского моря.

– А мы ищем свои собственные души?

Соня не ответила. Они с Вадимом стояли на коленях друг перед другом. Соня обнимала Пашу, Вадим обнимал жену, и Соня гадала, в самом ли деле похожа на неё или Осколок вконец всё запутал и исказил.

– Нужно идти. – Соня первая поднялась на ноги.

Вадим наигранно улыбнулся, нацепил каску и опустил забрало. Зажёг спичку, через дверной глазок посмотрел, как она прогорает, и предложил сделать обеденный привал.

– У нас ещё по одной куксянке.

– Нет, – качнула головой Соня. – Нужно идти.

Вадим схватился за тележку и зашагал вперёд. Соня надела рюкзак и поторопилась следом. Порадовалась, что прохождение мыса Тикапэнауси, то есть мыса Слюда, выпало на иллюзорный мир. В пепельном мире пришлось бы штурмовать очередной непропуск.

За Слюдой они вышли к рыбацкому стану. Его ухоженные домики с верандами под полипропиленовой тканью и металлическими дымоходами печей вроде бы пустовали, но Соня попросила Вадима не шуметь. С опаской взглянула на осушенные лодки-кунгасы и развешанные на столбах сети. Шёпотом спросила, как в реальном мире удаётся обустроить подобный стан, если сюда не ведёт ни одна дорога. Вадим ответил, что строительные материалы рыбакам доставляют на катере, заодно бульдозер высаживается, чтобы разровнять строительную площадку, только в реальном мире домики выглядят не столь идиллически, а внутри случайного гостя встречают мусор, грязная одежда и усыпанный мышиным помётом обеденный стол.

Изучать содержимое иллюзорных домиков Соня не захотела. Побоялась каких-нибудь спящих бескишечников и предпочла скорее миновать стан.

– Думаешь, если тут всегда ночь, – промолвил Вадим, – то бескишечники вообще не просыпаются?

– Не знаю.

После Слюды дорога исчезла, но почти сразу вернулась и держалась непривычно долго. Вадим продолжал говорить про бескишечников. Фантазировал, какими они предстанут в боковом зрении Сони.

– Жаль, его нельзя вырезать, как дверной глазок, – рассмеялся Вадим.

– Боковое зрение?

– Прости, прозвучало не очень…

– Да нет. Я бы согласилась. Вырезай, носи на здоровье.

От мыса Анива их теперь отделяло не больше восьми километров. Береговые откосы стали ощутимо выше, но, разбитые долинами рек, чаще открывали проходы к вершинам Тонино-Анивского хребта. Где-то на востоке, невидимая в ночи, пряталась гора Крузенштерна, во времена Карафуто названная Сиретоко-яма. Вадим рассказывал про некогда обустроенный на ней пост технического наблюдения и стоявший там геодезический купол радара противовоздушной обороны, в реальном мире давно разрушенный, а в мире иллюзии наверняка восстановленный и приведённый в действие. Налобным фонарём высвечивал подступы к скальным каньонам, и Соня боялась, что он ринется вверх изучать домики-балки́ пограничников, но вскоре поняла, что своей живостью Вадим лишь забивает страх перед приблизившимся эпицентром морока, поэтому из жалости уступила настойчивым просьбам на минутку снять очки.

Без очков отметила, что на стене обрыва по-прежнему плывут чёрные силуэты. Они привычно переплетались, в немом крике открывали обожжённые рты и тщились вырваться из заточения в камне, однако делали это медленно, больше не мельтешили, словно сотворивший их жар угасал и они постепенно застывали. Соня подробно описала Вадиму увиденное слева, затем чуть повернула голову направо и переключилась на освещённый уличным фонарём берег. Безучастно промолвила, что он изменился. Устав фокусировать самую границу зрения, не разобрала, в чём тут дело.

По настоянию Вадима поднялась на тротуар. Для удобства встала на корточки, включила налобник, перетянула его на бок и сосредоточилась. Наконец догадалась, что в приливный час морская вода, покрыв всю береговую полосу, подступила к волноотбойной стене и почти достигла бордюра. Под её чёрной поверхностью покачивалась густая поросль длинных водорослей. Постепенно Соня поняла, что вместо воды за трассой держится чёрная дымка, а вместо водорослей поднимаются изуродованные тела мертвецов. Хотела скатиться с тротуара на асфальт, нацепить очки и спрятаться от жуткого видения, но, заворожённая, сконцентрировалась на мертвеце, который был так близко, что, свесившись с бордюра, Соня могла коснуться его запрокинутой головы.

Различила рыхлое, исполосованное чёрными прожилками лицо. Закатившиеся глаза, раззявленный рот и темнеющий в нём чёрный бутон пластмассовых лепестков. Из плеч и груди, изорвав одежду, вверх тонкими штыками прорастали десятки побегов – они упирались в обозначенный ими потолок, который Соня изначально приняла за поверхность воды. Из-под мышек и коленей вниз торчали корни, впивающиеся в землю и отчасти держащие мертвецов на весу. Сама земля, лежащая в трёх метрах под кромкой тротуара, была покрыта не то слизью, не то загустевшим от влаги вулканическим пеплом.

Дальше по берегу виднелись такие же проросшие тела, но попадались и более свежие, ещё не утратившие человеческий облик. Соня присмотрелась к одному. Различила бледное лицо, распахнутые глаза и подвижные глазные яблоки – их движение казалось осознанным, словно мертвец отслеживал перемещение реально существующих предметов. Заметив, как шевелятся его губы, Соня тут же услышала шёпот, отдалённо похожий на шум прибоя. Шёпот нарастал, вскоре уподобился гулу высоковольтных линий электропередачи, охватил всю сумрачную чащобу, и Соня поторопилась надеть очки, но обнаружила, что лес проросших мертвецов вырвался за границы бокового зрения и теперь сопровождает трассу на всю отмеренную взором длину. Закрыла глаза ладонями. Тряхнула головой. Отвела ладони. Убедилась, что по-прежнему видит чащобу, заменившую и береговую полосу, и водную гладь залива.

– Что там?

Вадим в нетерпении то поднимал, то опускал забрало. Не понимал, чем взволнована Соня.

Она, помедлив, объяснила.

– Ух, – выдохнул Вадим. – И очки не помогают?

– Нет.

– Много их?

– Они повсюду. Но только справа от дороги.

– А слева – чёрные силуэты? Думаешь, они счастливы?

– Кто?

– Мертвецы. На их лицах агония или удовлетворение?

– На их лицах смерть.

– Ясно…

– У них запрокинуты головы. Когда стоишь на тротуаре, возвышаешься над ними, и они будто смотрят на тебя, а те, что подальше, смотрят в небо.

Вадим швырнул горсть гальки. Она пролетела сквозь мертвецов – Соня впервые наглядно увидела слабость морока. Сама бросила камешек, и тот ударился о голову мертвеца. Вадим пришёл в восторг. Сказал, что для него камешек изменил траекторию полёта совершенно без причины, буквально отскочил от прозрачного воздуха. Соня предложила не задерживаться, но Вадим её не послушал. Свесился с внешней кромки бордюра и спрыгнул на берег. Соня тоже спрыгнула – позволила Вадиму поймать её в объятия и поставить на корни. Убедилась, что они крепко держат и сделала шаг. Ощутила зловонье. Захлебнувшись, потянулась к бордюру над различимой поверхностью леса, как утопающий тянется к спасительной кромке пирса, потом свыклась с тем, что Вадим беспрепятственно идёт через чащобу, порой застывает буквально внутри очередного мертвеца, и наконец вдохнула полной грудью.

Не захотела потерять Вадима и двинулась следом. Разглядывала вывернутые коленные суставы, слипшиеся пальцы на босых ногах и разорванную плоть в местах, где из тел пробились древесные корни. В свете поблёкшего налобника обнаружила, что в корнях таятся чёрные ползучие растения и такие же чёрные стелющиеся кусты с гроздьями ягод, напоминающих ворсистую моховку. Надавила на чёрную ягоду мыском. Лопнув, та выпрыснула мутный гной, с которым вылупилось похожее на муху насекомое. Медленно расправив крылья, насекомое взлетело и потерялось в дымке. Соня успела заметить, что это не муха, а белоножка, и почувствовала нестерпимый зуд на коже. Закатав рукав свитера, увидела, что предплечье покрыто воспалёнными точками укусов.

– Открывает дверь и попадает в ванную комнату. Чистит зубы.

– Включает чайник, садится на табурет. Смотрит, как во дворе мячом играют дети.

– Состригает ноготь на указательном пальце.

– Изучает своё отражение в стекле витрины.

Соня погрузилась в вездесущий гул шёпота, стала различать отдельные голоса. Не понимала, зачем мертвецы выхватывают из воспоминаний и вслух проговаривают бытовые сцены утраченной жизни. Опасаясь лишний раз распалять любопытство Вадима, не сказала ему про шёпот. Нагнав, попросила вернуться на трассу.

– Один момент – и уходим.

– Какой момент?

Вадим через опущенное забрало всматривался в чащобу. При свете налобников Соня отметила, что лесная крыша, держащаяся в полутора метрах над их с Вадимом головами, и дальше стелется горизонтально, а вот сплетение корней полого уходит вниз, и мертвецы на нём всё меньше похожи на людей. Проросший из горла бутон раскрывается, прячет под собой лицо. Гибкие побеги крепнут, встречаются с побегами из соседних мертвецов и вплетаются в единую ткань полога.

– Я у прибойной полосы, – сказал Вадим. – Ты видишь?

– Нет, – отмахиваясь от белоножек, ответила Соня.

– Если шагну вперёд, промочу кеды.

– Я не вижу воды.

– Интересно, а ты сможешь зайти? То есть ты намокнешь или спокойно доберёшься до дна?

– Не интересно.

– Попробуй хоть чуть-чуть! Пару шагов и…

– Нужно возвращаться. Меня всю искусали.

– Искусали?

Вадим повернулся к Соне, и они ослепили друг друга. Одновременно ослабили яркость налобников и, щёлкнув креплением, опустили лучи света, чтобы не бить ими в глаза.

– Ты… – протянул Вадим и неожиданно умолк.

Пальцем торопливо протёр линзу дверного глазка. Не удовлетворившись, протёр ещё раз и уставился на Соню.

– Что-то не так?

Вадим не ответил. Смотрел через дверной глазок, потом отшатнулся и, зацепившись за неразличимую для Сони преграду, повалился навзничь. Упав на корни, прошёл сквозь них руками, и опять замер. Его перепачканный в пепле спортивный костюм намок, облепил тело.

– Что происходит? – спросила Соня.

– Ты… – хрипло выдавил Вадим. – Ты!

– Что?!

Вадим встрепенулся. Поднялся на ноги. Стоя по колено в воде и не отводя взгляда от Сони, на ощупь расстегнул карман мастерки. Достал замотанный в целлофан коробок. Завёл дрожащие руки за спину и там несколько раз чиркнул спичкой. Она загорелась. Соня не видела, но знала, что Вадим бережно прикрыл огонёк ладонью. Всегда прикрывал, секунд через пятнадцать обжигался и с виноватой улыбкой тёр обожжённые пальцы.

– Что ты делаешь?

Вадим упрямо молчал.

– Я возвращаюсь, – твёрдо заявила Соня, однако с места не сдвинулась.

Прошло секунд двадцать, а Вадим по-прежнему держал спичку. Если в коробок попала вода, спичка погасла едва вспыхнув. Или её потушил ветер? Нет. По напряжённой позе Вадима Соня догадалась, что спичка продолжает гореть.

– Всё ещё горит? – спросила Соня, когда прошло не меньше двух минут.

Вадим заставил её прождать втрое больше и вытянул из-за спины руку. Огонёк подрагивал на почерневшей головке и только сейчас заскользил по пропитанной парафином палочке вниз. Вадим позволил ей прогореть до основания. Нарочно обжёг кончики пальцев, словно нуждался в привычной боли.

– Почему ты не сказала?

– Что?

– Ведь ты… Зачем всё это? Зачем тебе маяк?

– Вадим, я правда не понимаю, о чём ты.

– Ты не могла… Ведь ты…

Осознав, что Вадим плачет, Соня непроизвольно шагнула к нему. Он отпрянул и опять повалился в призрачную воду. Покачиваясь, встал. Попытался сорвать каску, но запутался в ремешках. Следом попытался выдрать из металлической рамки деревянную оправу глазка. Лишь поранил ладонь и уставился на кровь, затем бросился прочь. Бежал медленно, чересчур высоко поднимая ноги. Вырвавшись на сушу, побежал более уверенно. Ломился напрямик через проросшие тела мертвецов и вскоре потерялся в дымке. Соня ещё какое-то время видела отблески его налобника, потом растворились и они. Соня осталась одна. Белоножки искусали её, и она решила обдумать случившееся, когда выберется на трассу.

Выключила налобник. Различила бледное свечение уличного фонаря и приняла его как единственный ориентир. Быстро уткнулась в трёхметровый волноотбойный отвес и пошла вдоль стены на юг, в сторону маяка. Брела по корням, обходила прильнувших к отвесу людей. Расчёсывая руки, ждала возвращения пепельного мира. Надеялась, что с его приходом исчезнет и стена, и лес. Изредка выкрикивала имя Вадима. В ответ слышала, как мимолётно усиливается шёпот мертвецов. Они продолжали невпопад описывать свой прежний быт, но, если Соня кричала особенно громко, сбивались и затихающим эхом повторяли:

– Вадим! Вадим. Вадим…

Различив чёрный зев трубы, некогда пропускавшей воду под трассой, Соня ухватилась за её бетонный козырёк. Кое-как подтянулась. Раскорячилась под козырьком, а податься выше и зацепить кромку бордюра не смогла. Приготовилась ко второй попытке. Заметила, что у трубы в стену вбиты массивные скобы вертикального трапа. Взобравшись по ним на трассу, сделала два уверенных шага, затем ощутила всю тяжесть своего тела. Повалилась на тротуар. Долго выкашливала из себя липкую дымку леса. Неожиданно поняла, до чего лёгкой, почти воздушной была там, внизу, но порадовалась, что под пологом остались и смрад разлагающихся тел, и гнойные испарения чёрного подлеска, и непрестанный шёпот мертвецов, и, что совсем уж хорошо, надоедливые белоножки.

Кожа перестала зудеть. Соня не нашла ни одного укуса. Отдышавшись, вернулась к рюкзаку с тележкой. Надела очки. Села на бордюр ждать Вадима. Прождала не меньше часа. Вадим не появился, и Соня прошлась в сторону Новикова, но далеко уходить не рискнула. Опять вернулась к вещам. Не представляла, как поступить. Боялась за Вадима, невесть что разглядевшего в дверном глазке и теперь отданного на растерзание Осколку. Не меньше боялась за себя, потому что недавний приступ, заставивший искать утешения в объятиях Вадима, не угас целиком, как это случалось раньше, а лишь затаился и ощутимо тлел внутри.

Соня вспомнила про телефон и сразу ощутила его корпус в заднем кармане джинсов. В отчаянии подумала, что без Вадима не сможет поговорить с Пашей. Всё же позвонила. Ждала обычной какофонии чужих голосов. Вместо них услышала прерывистый шум. Захлопнула раскладушку, обычно ярко-красную, а сейчас такую же серую, как и весь окружающий мир. Отчаянно во всю силу голоса позвала Вадима. Бросила взгляд на росшего под стеной мертвеца с изувеченной головой. Пройдясь по тротуару, нашла мертвеца посвежее. Под разорванной на груди тельняшкой просматривались выцветшие татуировки, на руках виднелись тёмные перчатки без пальцев. Соня убедилась, что чёрный бутон ещё не исказил лица, не заставил непостижимым образом шептать широко открытым ртом. Сев на бордюр, свесила ноги. Кроссовки застыли в сантиметрах над дымчатой крышей леса. Спиной загородила свет от стоящего под скалой уличного фонаря и поэтому включила налобник. Чуть подалась вперёд, направила луч на губы мертвеца и повторно набрала Пашин номер.

– Привет. Ты там как? – спросил Паша.

Сбившись с шёпота, мертвец губами воспроизвёл его слова.

– Плохо. Но теперь лучше. – Соня не сдержала улыбки.

– Рассказывай.

– Вначале ты. Просто говори.

– О чём?

– Как поживает Ваня?

– Башка на озёрах. С концами. Круглые сутки рыбачит на всех сразу.

– А Людмила?

– Людмилы уже не помещаются в «Копытном луге». Обе сидят снаружи. Подпирают спинами гостиницу. Почти не шевелятся и молчат. Только иногда вздыхают. Синхронно так вздыхают, глубоко. По звуку – словно кто-то накачивает огромный воздушный шар.

– Значит, ты один?

– В каком-то смысле.

– Ещё.

– Что?

– Говори ещё. О чём угодно. Пожалуйста…

Паша рассказал, как, проснувшись, раздёрнул шторы. Почистил зубы, поленился звать официанта и сам заварил чай, пожарил тосты, потом всё равно позвал официанта и заказал яичницу с овощами и сосисками. Позавтракав, постриг ногти и побрился, прогулялся по пустующему выгону.

– Мне продолжать?

– Достаточно, – пересилив себя, ответила Соня.

Поняла, что сейчас важнее обсудить Вадима.

– Иди без него, – промолвил Паша.

– Не могу.

– Ты близко! Сколько тебе осталось?

– Семь километров. Или шесть.

– Шесть километров! Даже без асфальта хватит двух-трёх часов – и ты на маяке!

– А если с Вадимом…

– Он в порядке! Уверяю тебя.

– Ты не понимаешь.

– Чего?!

– Без Вадима я бы так далеко не зашла. По моему голосу не слышно, но я на грани. Ещё чуть-чуть и… Эти шесть километров тяжелее предыдущих тридцати семи. И ведь нельзя его бросать! Мы должны помогать друг другу, а он пропал, и я не знаю, что делать.

– Соня.

– Да?

– Слушай меня. И слушай внимательно. Это важно.

– Что?

– Вадима не существует.

– Что ты хочешь сказать?

– Он порождение морока.

– Что?..

– Бескишечник.

– Но…

– Не перебивай! Прошу, не перебивай.

– Знаешь, а теперь мне кажется, что у этого мертвеца твоё лицо. Странно, правда? Ему, наверное, лет шестьдесят, но вы всё равно похожи. Как будто я вижу тебя старого.

– Сонечка. Любимая. Умоляю тебя, сосредоточься.

– Прости…

– Я до сих пор не уверен, что поступил правильно. Нельзя было отпускать тебя одну, но это уже не имеет значения.

– А что имеет?

– Помнишь записку, которую я оставил маме?

– «Уезжаю по работе. Нужно довести до ума папино дело».

– Это ты продиктовала! Я не решался. Злился на маму. После отчисления она мне весь мозг съела, но ты сказала, что нельзя вот так просто исчезнуть, поэтому дала салфетку, карандаш и продиктовала.

– Не понимаю…

Соня подалась вперёд, словно на лице мертвеца могла прочитать объяснение Пашиным словам, и чуть не свалилась с тротуара в лес. Покачнувшись, успела свободной рукой ухватиться за бордюр.

– Мы вместе полетели на Сахалин, – продолжил Паша. – Я взял тебя, потому что мы всегда были вместе. Ты и сама хотела. Говорила, что поможешь с делом Найтингейла. И помогла! Когда я закопался в корсаковском архиве, нашла заметку про новиковский митинг и сообразила, что там цитируют того Неписалиева, который передал музею дневник Ямамото. Сказала: «Вряд ли совпадение. Инициалы подходят, и фамилия редкая. Это он!» И ты отвлекала главного хранителя, пока я вытаскивал дневник из хранилища, а когда мы с переводчиком сидели над записями Ямамото, организовала доставку на маяк – так, чтобы никаких туристов, только мы с тобой.

– Я?

– Да, Соня, ты.

Соня отстранённо подумала о том, что сидит над лесом проросших мертвецов. Грязная, измученная, погрузилась в бесконечную пепельную ночь, а Паша сидит на удобном диване в обеденном зале гостиницы. Чистенький, смотрит в панорамные окна на залитые солнцем разнотравные луга.

– Мы приехали в Новиково на пятьсот двадцать первом автобусе. Ну, вначале на такси добрались до Корсакова, побегали между остановками, потому что не поняли, откуда отходит автобус, и даже встали на двух разных остановках, а потом приехали в Новиково. Тут нет туристического центра, и гостиницы нет, но мы провели весь день в посёлке. Искали дом Неписалиева. Заночевали в палатке неподалёку от порта.

– Порт существует в реальности?

– Нет ни эстакады, ни зала ожидания. Так, простые сарайчики у полуразрушенного ковша, где туристы пьют чай перед выходом к маяку.

– И мы отправились на «Аниву»?

– Да.

– И что было дальше?

Паша притих. Долго молчал.

Мертвец переключился на обычный шёпот.

Соня отвела телефон. Убедилась, что связь не оборвалась.

– Паш?

– Да, прости. Я подумал: вдруг меня вот сейчас, пока мы говорим, осенит.

– Ты не помнишь, что было дальше?

– Мы сели в лодку. Обычный надувной «Посейдон» с тремя рядами на девять пассажиров и мотором на корме, где стоял наш капитан. Тебе ещё показалось смешным, что я называю его капитаном, и… Мы с тобой были вдвоём. Втроём, если считать капитана. Вышли пораньше, до первых туристов. Они обычно появляются к десяти. Договорились, что капитан заберёт нас с «Анивы» на следующее утро, и он сказал, что, если повезёт, мы весь день проведём одни, потому что море хмурилось и не факт, что другие лодки пойдут.

– А потом?

– Смутные картинки, как нас подбрасывает на волнах, как в глаза летят брызги. Там от Новикова плыть-то часа четыре.

– Мы доплыли?

– Я только помню, как мы проснулись в номере «Копытного луга». Вышли из ворот фермы. Увидели под сопкой Новиково. Такое, каким оно никогда не было.

– Иллюзорное?

– Да.

По словам Паши, они с Соней несколько дней жили в идеальном, но совершенно пустом посёлке. Быстро догадались, что попали под влияние Осколка, однако не поняли, как покинуть пределы сотворённой им виртуальной реальности. Провели первые эксперименты, научились раскачивать морок, попробовали уцепиться за швы между его фрагментами – сделали всё то, что затем делал Вадим. Ничего не добились, а однажды утром увидели набитый туристами автобус. Примчались на остановку, уверенные, что спасены. Спросили водителя, когда он поедет обратно в Корсаков. Наивные, понадеялись, что достаточно сесть в автобус, чтобы выбраться из ловушки.

Утром следующего дня узнали, что рейс в Корсаков откладывается из-за размытой дождями дороги. На второй день дорогу якобы закрыли после оползня. На третий заболел водитель. На четвёртый сломался автобус. Каждый день Осколок придумывал новую причину отменить рейс, потом стал повторяться. В посёлке между тем ожили гостиница, ресторан, туристический центр, сельский клуб. К Голубым озёрам потянулись караваны внедорожников, в двухэтажном здании портового вокзала появился красный листок Главного управления МЧС России по Сахалинской области. «Силы и средства, предназначенные для ликвидации последствий прохождения волн цунами, готовы к реагированию». Осколок намекнул, что не выпустит из созданной им иллюзии.

– А Тюрин? – спросила Соня. – Профессора с нами не было?

Паша замолчал. Соня различила в трубке отдалённое щебетание птиц – естественное в цветущем Новикове и чуждое здесь, неподалёку от маяка «Анива».

– Мы сразу заметили, что он за нами следит, – признался Паша.

– Мы с ним говорили?

– К нашему приходу он год проторчал в мороке. Если не тронулся с концами после саянского реликта, то Осколок его доконал. Мы от Тюрина ничего не добились.

– Жаль, – вздохнула Соня. – Наверное, он многое знает. Что было дальше? После того, как Осколок придумал цунами.

– Он ещё много чего придумал, но мы не сидели на месте. Пробовали пешком дойти до Корсакова. Помнишь, на озёрах Вадим рассказал про охотничий домик с лабазом? Про три точки, из которых получилась дуга.

– Помню. Это правда?

– Да. Только никакого Вадима ещё не было. Всё это мы делали с тобой. И до Корсакова шли вместе, и ставили опыты над бескишечниками, и даже спалили туристический центр.

– И как?

– К утру он восстановился, и я почувствовал, что ты готова сдаться. Мы отдалились друг от друга. На мараловой ферме уже появились первые люди. Поначалу мы не хотели никого пускать, но… привели первых бескишечников. Убедили их, что они живые.

– Зачем?

– Нам было одиноко, а так мы собирались за столом, обсуждали морок, строили теории… И напрасно. Ох, напрасно. Показали свою слабость. Осколок этим воспользовался. Ты как-то проснулась и сказала, что хочешь переехать в центр Новикова, отдохнуть и набраться сил. Я тебя не пустил. Ты всё равно переехала. Выбрала квартиру в сорок втором доме на Советской…

– Ту самую?

– И меня позвала, а когда я отказался, мы сильно поругались, и появился Вадим. Моя точная копия. Внешность, голос, поведение – всё моё. Осколок создал его для тебя. Вы стали жить вместе. Я смотрел, как вы счастливы и… То есть смотрел, как мы́ с тобой счастливы, пусть меня и заменил бескишечник. Это было ужасно.

– Но если Вадим, Людмила, Ваня…

– И другие, кого ты уже забыла.

– Если все они бескишечники, то где остальные?

– Кто?

– Живые люди. Ведь морок накрыл Новиково, и…

– Я не уверен, что морок вообще выходил за пределы «Анивы», точнее, тайной комнаты, где пропавшие маячники нашли и случайно высвободили Осколок. Комната стала ловушкой. Любой, кто в неё входит, попадает под власть Осколка. Борется, сопротивляется, а потом сдаётся и окончательно растворяется – перемещается в свой идеальный вымышленный мир. Тюрин ещё держится. И мы с тобой держимся. И втроём сейчас находимся там, на маяке.

– То есть я иду на вымышленный маяк, который в реальности никогда не покидала?

– Может быть.

– Но тогда какой в этом смысл?

– Когда мы только изучали морок… Мы с тобой дошли до погранзаставы в Южном и почувствовали, как что-то изменилось. Бескишечники отговаривали идти дальше, пугали медведями, гадюками, энцефалитными клещами. Потом мы вычислили эпицентр. И да, формально в мороке он мог быть где угодно, хоть на дне Карьерного озера, но наш мозг, ну или Осколок, выбрал именно «Аниву». Наверное, так проще и… логичнее. Эпицентром оказалась иллюзорная копия места, где лежат наши реальные тела. Считай поход к маяку погружением в глубь своего сознания, а сам маяк – закутком, где ещё хранятся остатки твоей несломленной воли. Надеюсь, что хранятся.

– Почему мы сразу не отправились на «Аниву»?

– К тому времени ты предпочла наслаждаться мороком. Да и я ослаб, подумывал выкинуть Вадима и переселиться к тебе.

– Что помешало?

– Мальчик.

– Павлуша?

– Твой Павлуша – это я маленький. У него мои тёмно-рыжие шорты, рубашка и кепка с пропеллером. Я поначалу с ним играл, а когда увидел кепку, ужаснулся. Понял, что морок почти победил. Ещё чуть-чуть – и пути назад не будет. Вот и сорвался в поход. Решил во что бы то ни стало дойти до маяка. Или погибнуть.

Паша пошёл через лес. Далеко не продвинулся. Обычная коряга превращалась в медведя, ревела распахнутой пастью, делала несколько шагов и вновь становилась корягой. Берега ручьёв покрывались непроходимой топкой марью, овраги расступались бездонными провалами, валуны оборачивались свирепыми кабанами, а лёгкий ветерок усиливался до штормовых порывов и грозил придавить еловыми выворотнями. Осколок вылавливал в Пашиной голове малейшие страхи, придавал им форму пугающих галлюцинаций. Паша безостановочно пел песни, твердил стихи, рекламные слоганы с расчётом, что они его защитят, не позволят страхам просочиться на поверхность. Ориентировался по заливу на западе и морю на востоке, но в какой-то момент подумал, что давненько не выходил на обзорную точку – и тут же потерял направление. Решил сварить на костре обед, поспать, выйти на ближайшую вершину и там сориентироваться, куда идти.

Сбросив рюкзак, выбрал деревце. Занёс топор и, когда топор уже летел по диагонали вниз, представил, что ствол окажется трухлявым, лезвие пройдёт сквозь тонкую преграду ещё упругой коры, легко пробьёт внутреннюю труху и, не замедлившись, угодит в неудачно поставленную левую ногу. Так всё и случилось.

Паша почувствовал тупой и совершенно безболезненный удар по голени. Не придал ему значения, даже зачем-то опять занёс топор, хотя рубить изгнившее дерево не было смысла, потом краем глаза отметил косой разрез на брючине. Испугался, что ненароком себя поранил. Растерявшись, не знал, куда деть топор. Попробовал воткнуть в ствол, но лишь выбил кучу трухлявых щепок, наконец бросил на землю. Придавил брючину у разреза, принялся елозить ею по ноге – через дырку осматривал кожу. Нашёл следы крови. Представил, что найдёт и рубленую рану, увидит, как её края расходятся, обнажают прослойку жировой ткани и белеющую кромку большой берцовой кости. Осколок послушно воплотил его страхи.

«Нет-нет-нет, – жалобно запричитал Паша. – Нет, ну зачем… Только не это». Ему стало нестерпимо жалко себя. Повалившись на землю, он сдавил края раны, словно мог заставить их немедленно срастись, затем сосредоточился на том, чтобы доползти до рюкзака и достать из верхнего клапана аптечку. Минутой позже уже оттягивал и неумело протыкал кожу изогнутой хирургической иглой. Боли не испытывал. Зашил быстро, в пять стежков, правда, долго провозился с узлом. Перебинтовав ногу, откинулся на спину и понял, что до маяка ему не добраться: рано или поздно он погибнет от спонтанной вспышки страха, и никакие песенки не спасут, – вообразит невесть что, и это невесть что обрушит на него все беды иллюзорного мира.

Паша подыскал посох покрепче, бросил рюкзак и заковылял туда, где между кустами открылось подобие звериной тропы, – пошёл по направлению наименьшего сопротивления, рассчитывая, что Осколок сам выведет обратно в посёлок. Часто отдыхал и с горечью смотрел на разбухшую от крови повязку. Выматывался от постоянного напряжения сил, но хотя бы не истязал себя контролем над собственными мыслями. Осколок принял его поражение. Помучил напоследок, погонял по сопкам, извалял в грязи, но возвратил в Новиково, где Пашу на Пограничной встретила Соня.

– Я сразу догадался, что ты всё забыла, – сказал Паша. Мертвец в лесу покорно воспроизвёл его слова губами. – Как же мне тогда стало тошно… Я подумал, что окончательно тебя потерял. Даже не был уверен, что вижу именно тебя.

– Поэтому был такой грубый?

– Я возненавидел Шустова с его прокля́тыми реликтами. Самого себя за то, что мне не хватило сил дойти до маяка. За то, что вообще втянул тебя в эту историю. Но я упустил кое-что важное.

– Что?

– Ты не исчезла, не отправилась в свой персональный рай. Могла выбрать любую иллюзию, самую невероятную и счастливую, но выбрала ту, где отчаянно меня ищешь! Осколок подавил твою личность, но не подавил главное.

– Мою любовь.

– Я почувствовал, что глубоко внутри ты осталась прежней. Моей Соней. Моей настоящей Соней, которую я успел оплакать и похоронить. Ты была жива. И было кое-что ещё. Ты умудрилась переделать иллюзорный мир вокруг. Бескишечники поверили, что ты вот только что приехала в Новиково. Впустив в себя Осколок, ты получила какую-то особенную власть над галлюцинациями. Или не власть… Скорее, морок больше не воспринимал тебя чужой и не понимал, что его обманули. Кстати, отдельное спасибо, что Вадим перестал быть моей копией, – усмехнулся Паша.

Соня ощутила, как возвращается головная боль. Виски тяжело пульсировали, к горлу подступала тошнота. Она все силы отдавала на то, чтобы левой рукой прижимать телефон к уху, а правой держаться за внешнюю кромку бордюра. Боялась, что рухнет обратно в лес, расшибётся и уже не поднимется.

– Я решил, что у тебя есть шанс дойти до маяка, – подытожил Паша. – Ты теперь часть Осколка. Он не сообразит, что ты идёшь к нему, чтобы его обуздать. И я бы сразу открыл тебе правду, но ты много времени проводила с Вадимом, часто ходила на ферму, общалась там… Жила своей по-иллюзорному полноценной жизнью. И, когда ты сказала, что пойдёшь к маяку с Вадимом…

– Я так сказала?

– Да… И если Вадим сбежал, значит ты сама его отпустила. Ну или Осколок почуял неладное. В любом случае надо торопиться. Ты так близка!

– Как твоя нога? – невпопад спросила Соня.

Прежде чем Паша ответил, у неё закружилась голова.

Соня откинулась на спину и повалилась на тротуарную плитку. «Панасоник» упал рядом. Из динамика донеслись разрозненные голоса незнакомых людей. Соня обхватила колени и уснула. Спала недолго. Или долго. Проснувшись, увидела, как в перекрещённых лучах налобника и уличного фонаря медленно плывут пылинки вулканического пепла. Ни о чём не думала, не мучила себя вопросами. Поднялась на ноги. Постаралась не совершать резких движений. Вынула из тележки всё ненужное. К рюкзаку не притронулась. Завела руки за спину, подхватила ручку тележки и зашагала по трассе в сторону маяка.

Очки-шоры больше не помогали, но Соня к ним привыкла и снимать их не хотела. Безучастно считала отмечающие её путь фонарные столбы. Довольствовалась расстоянием в четыре столба и начинала отсчёт сначала. Когда дорога уходила под галечный настил, переключалась на четыре высвеченные налобником метра. Догадывалась, что в действительности асфальт ещё не пропал, а таится ископаемой полосой в глубине побережья. Потом чёрные силуэты истощались, лес мельчал – и возвращался спокойный, не искажённый пугающими галлюцинациями пепельный мир.

Соня огибала осыпи, карабкалась по глыбовым навалам и, надрываясь, пересиливала скальные непропуски – вытягивала за собой тележку, а если выпускала из рук, неизменно за ней возвращалась. Изредка позволяла себе выбросить очередную тяжесть вроде консервной банки или походной посуды. Саму тележку не выбрасывала. Застигнутая пеплопадом посреди открытого пляжа, пряталась за ней от сажи и вулканической пыли, но дело даже не в этом. Без тележки Соня осталась бы совсем одна.

Береговая полоса сузилась, валуны сменились глыбами. На подходе к «Аниве» Соня могла провалиться в припорошённую пеплом трещину, угодить под камнепад – давала Осколку все шансы использовать её страх, как он использовал страх Паши, – но в пепельном мире Осколок и вправду был бессилен. Невредимая, Соня отмечала своё положение на карте, продолжала путь, а потом трасса вернулась и уже не пропадала. Фонарные столбы перемежались деревянными столбами линий электропередач, должно быть восстановленных Осколком из руин тех лет, когда ещё предпринимались попытки электрифицировать весь Тонино-Анивский полуостров. Далее полоса асфальта изогнулась, отдалилась от запруженного мертвецами залива, пошла в подъём и вывела к парковке, выбитой где-то на загривке мыса Анива.

Соня прогулялась по пустующим парковочным местам с зарядными станциями для электрокаров, заглянула в бесцветные окошки вендинговых автоматов и, различив шоколадные батончики, нахмурилась от обманчивого чувства, будто в поход из Новикова вышла не одна, а с каким-то мужчиной. Припомнила его рюкзак, спортивный костюм и нелепую шапку. Он любил торчать у таких заправленных всякой всячиной автоматов. Ничего не покупал, просто рассматривал обёртки, читал названия шоколадок и куксянок.

– Куксянка… – прошептала Соня, и смутное воспоминание развеялось.

Она с грустью посмотрела на спускающуюся к берегу трассу и осознала, что почти достигла цели, ведь на парковке трасса завершилась. «Пока вы осматриваете чудо японской инженерной мысли, ваш электрокар подзарядится для обратного пути, и ничто не помешает вам увезти с собой наилучшие воспоминания о путешествии к архитектурному наследию прославленного Миуры Синобу». Прочитав приветственное обращение на парадной табличке, Соня потащила тележку к началу двухсотметровой карнизной тропы – судя по карте на табличке, она с запада огибала отвесную стену мыса и выводила к висячему мосту до Сивучьей скалы, где и стоял маяк «Анива».

Прошла по коридору между туристическими стендами. Мельком прочитала, как в девятнадцатом веке русские и японские исследователи мечтали добывать здесь, на южной оконечности Тонино-Анивского полуострова, гранит, медь, железо и даже яшму. Айны вовсе заверяли их, что под мысом текут золотоносные ручьи. Соня не слишком вникала в содержание стендов. Добравшись до края парковки, оглянулась. Увидела, как в кустах у трассы светятся жёлтые звериные глаза. Достала из сумки последнюю пачку крекеров и рассыпала печенья по асфальту. Понадеялась, что странный зверёк примет угощение. Рядом бросила карту со своим маршрутом и по бетонной лестнице поднялась к дощатой карнизной тропе, под которую в скале была выбита глубокая полка – освещённая частыми прожекторами, она дугой уводила выше по мысу.

За верёвочными перилами таилась тьма. Соня гадала, пройдёт ли по полке, если тропа исчезнет. Слушала, как колёса тележки, стуча о стыки досок, отсчитывают её шаги. Подставляла лицо ветру. Цепляла на небе редкие проблески звёзд. Не понимала, почему тропа ведёт вверх, если Сивучья скала расположена внизу, потом сообразила, что в дневное время отсюда открывается вид на пролив Лаперуза, разделяющий Сахалин и Хоккайдо, и тут уловила впереди краткую вспышку белого света. Не разобрала, откуда она появилась и что означала. Ждала, что вспышка повторится, затем двинулась дальше и достигла бельведера, возведённого на макушке мыса. Не стала задерживаться и продолжила путь.

Обогнула скальный выступ. Увидела, что отмеченная прожекторами тропа спускается к прямоугольной площадке. Поймала повторную вспышку. Догадалась, что ей подмигивает маяк. Мгновением позже фонарный отсек опять загорелся и не угасал с полминуты, вытягивал луч света на юг, в сторону Японии, но сполна выхватывал из мрака и само здание «Анивы». Соня различила чёрно-белые полосы круглой девятиэтажной башни. На высоких муралах в Южно-Сахалинске и Новикове башня рисовалась неприступной громадиной, а сейчас немного разочаровала. Под склонами трёхсотметрового клювоподобного мыса маяк показался невзрачным.

Карнизная тропа привела к площадке, выбитой внизу у моря, на скале Гребешок, то есть на острие продолговатого клюва, которым оканчивался мыс Анива. Площадка позволяла туристам вблизи любоваться суровыми накатами, терзающими скалу одновременно от залива и моря – их воды сходились в двадцатиметровом проливе между Гребешком и Сивучьей, – а для Сони под прибрежными кручами лежал дымчатый полог мёртвого леса. Породившие его мертвецы таились на недоступной взгляду глубине. Соня опасливо шагнула к разрыву в леерном ограждении, откуда, если верить указателю, начинался висячий мост, и обнаружила, что никакого моста нет. Помедлив в нерешительности, столкнула тележку. Она прокатилась по откосу Гребешка и почти без сопротивления нырнула в лес. Значит, по его крыше пройти нельзя.

Сражённая бессилием и одиночеством, Соня упала на колени. Не шевелилась. Отрешённо смотрела в пустоту, и отрешение могло длиться бесконечно долго, если бы фонарный отсек маяка не загорелся вновь. Вот теперь, когда Соня приблизилась, маяк возвысился над ней во всём непоколебимом величии своих чёрно-белых этажей. Он плыл в ночной тьме, а Соня стояла перед ним на коленях, как дикарка, поражённая могуществом своего воплощённого в железобетоне божества. В действительности её поразило лишь то, что в свете зажжённого фонаря «Анивы» появился висячий мост.

Прежде чем Соня успела подняться на ноги, свет погас – и мост пропал. Так повторилось несколько раз. Соня поняла, что чередование пепельного мира с мороком теперь затрагивает только Сивучью скалу и почти не выходит за её пределы. Причём раньше Осколок сглаживал переходы: плавно опускал асфальтированную трассу в недра земли и плавно выводил на поверхность, – сейчас же отказался от попыток замаскировать собственную слабость и менял миры моментально, как по щелчку.

Порой маяк горел так долго, что Соня могла бы дважды пробежать в обе стороны, порой гас беспощадно быстро и, соблазнившись его светом, Соня неминуемо сорвалась бы в сумеречный лес. Она тщилась высчитать последовательность длительных и коротких промежутков иллюзорного и пепельного миров. Просила себя не торопиться, уговаривала не рисковать, но чувствовала, что её в любой момент накроет новый приступ, к тому же голова раскалывалась и мешала сосредоточиться на подсчётах. Наконец Соня встала на край площадки, доверилась наитию и, когда на «Аниве» в очередной раз зажёгся фонарь, без лишних раздумий рванула по проявившемуся из пустоты висячему мосту.